chitalnya
прописатися       запам'ятати  
Поезія Проза Різне Аудіо
Автори Форум Рецензії Блоги i фотоальбоми Про проект

Жизнь без прикрас

[t novak]  Версія для друку


Т. Н.

Жизнь без прикрас






















Часть первая


Девушка уходила. Достав из сумочки под «крокодила» карточку на метро, она легко провела ею по слоту и прошла за турникет. У её преследователя не было магической карточки и ему пришлось, чертыхаясь, пройти к кассе метрополитена. Как назло, в тощем бумажнике не было мелочи, и человек нервно бросил в нишу под потёртым оргстеклом сложенную бумажку, достоинством десять гривен. Пожилая женщина неопределённых лет, в форменной шапке Харьковского метрополитена, отставила чай в подстаканнике и взяла бумажку. Выдавать жетоны она не спешила, вместо этого она начала разворачивать купюру.
«Ну что ж ты медлишь, неужели и так не видно цифру «10»?» - думал про себя человек, переминаясь с ноги на ногу, и нервничая; он уже даже не слышал цокот каблучков девушки по гранитному полу.
Наконец, купюра была развёрнута, достоинство её оценено, и работница подземки швырнула пластмассовый жетон на блюдце. Он забарабанил и не успел улечься, как человек схватил его. Послышался гул приближающегося поезда. «Красная шапка» копошилась в кассе, отсчитывая сдачу.
«Уйдёт, уйдёт, как ползарплаты в день получки», - лихорадочно размышлял человек, подумывая уже о том, чтобы не дождаться сдачи.
Но сумма в десять гривен минус жетон была для него не малой, и он продолжал стоять на месте, нетерпеливо стуча пальцами о стойку. По ту сторону было отсчитано только шесть гривен, когда он не выдержал:
- Девушка, нельзя ли побыстрее? – с мольбой выдохнул он.
Через секунду он понял, что допустил грубую ошибку. На него уничтожающе смотрели большие глаза, увеличенные толстыми стёклами очков работницы госпредприятия. Они говорили многое, но, главным образом, о размере заработной платы. Мужчина выдержал этот взгляд, но это была его вторая ошибка. Выражение глаз из-под очков изменилось, как бы говоря: «Ты мне ещё и перечить вздумал?»
Через мгновение последовала расплата, толстые короткие пальцы замедлили своё движение, и выдача сдачи начала затягиваться.
«Не успел, бюрократы…», - с тоской подумал человек, но помощь пришла с неожиданной стороны.
Он увидел через потёртое оргстекло конторки, как в помещение вошла ещё одна работница культа подземного передвижения в форменной одежде и, широко улыбнувшись, и обнажив при этом золотой зуб, сказала:
- Чуєш, Манько, тут до тебе Микола прийшов.
В помещение вошёл невысокого росту мужичонка, с густыми, прокуренными до рыжеватости усами, в замасленной спецовке и берете с хлястиком. Головной убор маскировал изрядную плешь.
Манька быстро засуетилась, мигом забыв обо всём, и пальцы молниеносно собрали недостающие деньги.
Человек схватил недостающую сдачу, и на ходу аккуратно пряча её в бумажник, резко бросил своё молодое тело к турникетам, вызывая подозрение у худого, как гвоздь молодого милиционера, и недовольство граждан. Опустив пластмассовый кругляшок жетона в слот и, задобрив, таким образом, разнесённую пару фотодатчиков, человек беспрепятственно миновал турникет и рванул на перрон.
Это была станция имени 23-го АВГУСТА, и эскалаторов здесь не было. Похожий на длинную гусеницу поезд уже стоял, но человека интересовал только последний вагон. Из широко раскрытых дверей уже звучало сообщение об осторожности пассажиров вследствие закрывающихся дверей, но человек о ней и не думал. На полном ходу он спешил к раскрытым дверям, как будто это были врата рая.
Однако здесь никто никого и не думал ждать, существовало жёсткое расписание. Двери нахально закрывались перед носом и человек в отчаянном жесте вытянул мускулистые руки и с силой раздвинул двери, превозмогая тягу электрических моторов. Это ему удалось, и едва открылась брешь, способная пропустить его тело, он втиснулся в этот проход, обдирая плечи. Оказавшись внутри, он отпустил двери, и они с лязгом закрылись, несмотря на резиновые демпферные вставки на концах.
- Чувак, ну ты прямо Терминатор 2, - к нему по-свойски обратился молодой человек в застиранной футболке с надписью «FUCK OFF».
Мужчина взглянул на говорившего и наткнулся на мутный взгляд наркомана. Тот энергично почесал тощую руку, потом худосочное плечо под футболкой. Мужчина немедленно отошёл от наркомана вглубь вагона и осмотрелся. Без малого весь вагон смотрел на него, и он несколько смутился. Особенно откровенно смотрела на него сидящая поблизости девушка.
«Может эта?» - подумал он, но, приглядевшись внимательней, он разглядел проступающие угри под толстым слоем пудры на довольно неказистом и без этого лице. Низки её джинс сзади были заляпаны грязью от ходьбы, хотя сейчас на харьковских улицах было сухо. Неряшливых девушек человек не любил больше, чем не красивых, поэтому, закончив быстрый осмотр, отвернулся, ища взглядом ту, в розовом платье. Перешерстив взглядом немногочисленных в это время пассажиров, он, тем не менее, не нашёл искомую. Взявшись за поручень, человек молча проехал остаток пути до следующей станции, иногда чуть пошатываясь в такт движению вагона по рельсам, проложенным в эпоху количественного социализма.
На «ИНТЕРНАЦИОНАЛЬНОЙ» он вышел, едва открылись двери, и быстро проследовал по перрону, неуверенно, но всё же пристально вглядываясь в окна вагонов, и ища розовый цвет. Он также не забывал смотреть перед собой, на перрон, не отрицая возможности схода девушки на этой станции. Но это было маловероятно: садится в метро ради одной остановки, ему представлялось неадекватным.
Один раз глаза его выхватили что-то розовое, но при ближайшем рассмотрении это оказалось старомодной сумочкой старушки, и человек поспешил дальше. Послышался записанный и несколько заеложенный от длительного воспроизведения голос вагоновожатого о скором закрытии дверей, а объект так и не был найден. Бегло осмотрев третий вагон, человек быстро юркнул в ещё открытые двери четвёртого и через несколько секунд состав тронулся. Но и в этом вагоне было пусто, то есть кой какие пассажиры всё же имелись, но для человека это сборище читающих, молчащих, а иногда и переговаривающихся людей было просто нежелательно, так как закрывало ему обзор. Полностью убедившись, что девушки и здесь нет, человек взялся за поручень. Он также молча проехал остаток пути до следующей станции, иногда чуть пошатываясь в такт движения вагона по рельсам, проложенным в эпоху количественного социализма. Несмотря на то, что он до сих пор так и не нашёл девушки, он был спокоен за её поимку – следующая станция была конечной Алексеевской линии.
На «ПРОСПЕКТЕ ПОБЕДЫ» он скоропостижно вышел, едва не угодив ногой в щель между поездом и платформой, и сразу же увидел ту, за которой гнался.
Розовое платье заметно колыхалось в процессе грациозной ходьбы, а также от работы вытяжки системы вентиляции харьковского метрополитена. На одном из её шагов наступил резонанс, и человек отчётливо увидел край кружевных розовых трусиков девушки. Впрочем, они и так весьма чётко обозначались под тонким шифоновым или из иной материи, платьем.
Человек проследовал за девушкой на улицу. Через несколько минут девушка вышла на Клочковскую и остановилась.
«Пора», - решил человек и решительно направился к девушке.
Но по мере приближения к объекту сердце стало бешено колотиться о рёбра, а ноги человека стали наливаться свинцом и подкашиваться. Превозмогая вдруг как бы непомерно увеличившуюся силу тяготения, человек с усилием продвигался по направлению к девушке, но скорость его безнадёжно падала. На расстоянии трёх шагов от неё он остановился совсем. С сильно бьющимся сердцем; ему показалось, что сделай он ещё один шаг, и оно сломает ему рёбра, он стоял как вкопанный посреди запруженной народом улицы. Девушка, как ни в чём не бывало, достала из сумочки пудреницу и начала что-то с нею делать. Это обыденное явление несколько успокоило человека, но в голове его творился полный сумбур, мысли метались как пойманные зайцы. Было дикое желание бросить девушку и немедленно убежать, не оглядываясь.
Человек постарался взять себя в руки и несколько раз глубоко вздохнул. Горячий от асфальта и наполненный выхлопными газами воздух ворвался в его лёгкие и заставил закашляться.
«Я мужчина, я должен действовать, как мужчина, - твердил он про себя. - Наше дело жениховское, - пришло ему на ум другое выражение, подсунутое ему памятью по аналогии из какого-то кинофильма».
Набрав вонючего воздуху в грудь, он окончательно решился. Сделав три не твёрдых шага, он подошёл к девушке:
- Девушка, разрешите с вами познакомиться, - выпалил он, тут же заливаясь краской стыда от банальности сказанного.
Девушка оторвалась от зеркальца и посмотрела на него. Перед ней стоял молодой парень лет двадцати одного-двадцати двух, приятной наружности, и лицом, обезображенным страхом.
- Ну, попробуй, - решила она, вскользь отмечая атлетическую фигуру юноши.
Парень, стоящий близко от девушки, только теперь увидел, насколько она не реально красива, что его чуть не вырвало. Более того, он опешил, так как те особи прекрасного пола, с которыми он пробовал знакомиться, всегда сразу говорили ему «нет» и он был свободен. Сейчас же он не знал, что сказать, в глазах, несмотря на белый день, темнело как вечером, горло сжимало клещами и после полуминутной паузы, в течение которой у него пронёсся перед глазами весь русский словарь, почему-то не своим голосом просипел:
- А который сейчас час?
Девушка удивилась, но, вскинув белое запястье, и глянув на маленькие элегантные часики, сказала:
- Без пяти три.
Затянулась очередная пауза, в течение которой девушка спрятала пудреницу и более глубоко рассмотрела юношу. Высокий рост, широкие плечи, приятный овал лица и мужской подбородок удовлетворили девушку, но дешёвая турецкая безрукавка, поношенные брюки и кварцевые часы «Полёт» заставили девушку, не прикрываясь, зевнуть. И потом этот запах дешёвых сигарет, знакомый ей от отца, - всё это говорило о скромном достатке молодого человека. Она вспомнила, что намедни познакомилась в ночном клубе с диск жокеем. Он конечно урод, но при деньгах. Как его там? Имя у него какое-то музыкальное … Ди-джей Моцарт? Нет. Ди-джей Бах? Тоже нет. Паганини… Точно, Ди-джей Паганини.
- Ну вот что, - обратилась она к молодому человеку, силящемуся что-то сказать. – Как тебя звать?
- Богдан, - прохрипел человек.
- Ну, вот что, салют Богданчик, - и девушка, повесив сумочку на плечо, пошла прочь.
- А телефон? – в отчаянии крикнул Богдан ей вслед.
- Нет, - отрезала девушка, и розовое платье скрылось в толпе.
Богдан стоял в тени киоска хлебобулочных изделий, но пот градом струился по нему. Машинально полез в карман и вытащил смятую пачку «Отамана» и коробок спичек, производства «Гомельдрева». Руки заметно дрожали, и первый раз спичка сломалась, так и не воспламенившись.
Жадно глотая табачный дым, Богдан в несколько секунд выкурил сигарету, но смятение и другая гамма не до конца понятных чувств, не улегала. Он вспомнил, что шёл в магазин, когда увидел эту девушку. Он уже не помнил, что он собирался купить, но точно вспомнил, что, едва увидев фигуру девушки, а также её образ, его пронзило острое желание. Но не это было главное, желание возникало у него часто и даже при виде не слишком красивых и не слишком молодых женщин; достаточно было ярко выраженных вторичных половых признаков. Но что-то было дополнительное в этой девушке. Она тянула его, как сверхсильный магнит притягивает металлические опилки. Она заставила забыть его, младшего научного сотрудника, половину слов и лепетать нечто невразумительное. Кроме чувства своей жалкости и ничтожности, добавилось другое - заныло сердце.
«Уж не стрела ли Амура повредила его?» - подумал он про себя, и вяло усмехнулся. Постоял ещё минуту, но оно не отпускало, даже после очередной сигареты.
«Любовь, зараза. - Богдан сейчас был полностью уверен в причине своей сердечной слабости и вообще паршивого состояния. - И какой только дурак пишет об этом чувстве, как о прекрасном?»
Богдан закурил третью по счёту за последние несколько минут сигарету, и, развернувшись, побрёл на метро «ПРОСПЕКТ ПОБЕДЫ». Но, пройдя несколько метров, он изменил курс: ему не хотелось опускаться в тёмное подземелье, в его памяти хранившее в себе девушку в розовом платье. Он решил пойти домой пешком и, вернувшись на Клочковскую, зашагал вниз по улице.
«Любовь, - думал он, - что это вообще такое? Поэты, писатели нагородили кучу литературы на эту тему, а воз ещё и ныне там. Я шёл по улице в более или менее приподнятом настроении, и тут бац, такая метаморфоза. Подойдём с научной точки зрения. Итак, сначала я её увидел. Это значит, что её сфотографированный образ пришёл ко мне в мозг. Так, дальше. Дальше - острое желание. Сие значит, что из мозга прошёл сигнальный импульс. Пройти он мог вследствие сличения входящего образа с записанным. Мало того, степень их подобия превысила какой-то предел, и только вследствие этого дёрнулся выходной бит. А вот та прыщеватая особа из вагона недотянула по подобию до предела, и я остался безразличен. Можно сделать вывод, что наш идеал, во всяком случае, его пропорции, кем-то тупо прописан в наших мозгах, как обои «рабочего стола» на жёстком диске. В принципе его когда-нибудь можно списать оттудова. Чем не принцип любви? Надо будет это всё запомнить, тут пахнет Нобелевской премией. Ну, как минимум Ленинской».
Такие мысли и особенно такие перспективы несколько обрадовали молодого человека, но сердце, несмотря на научные изыски, продолжал кто-то держать. Он внезапно обозлился сам на себя.
«Без пяти минут нобелевский лауреат, а про здоровье не подумал. Была бы в кармане валерьянка, выпил бы несколько таблеток, и можно хоть с чёртом знакомиться».
Но валерьянки у него не было, а равно и аптек поблизости. Зато был гастроном и Богдан вошёл в него. В кафетерии была очередь в несколько алкашей, и Богдан подождал несколько минут.
- Что вам? - неприветливо кинула ему буфетчица Ася; её имя и фамилию он прочитал на бейджике, висящем на увесистой груди.
- 100 грамм «Столичной» и «Твикс», - на прилавке лежали бутерброды с ветчинами и колбасами, некоторые из них были густо посыпаны зеленью, но Богдан брать их не стал.
Он догадывался, что нарезка эта поставляется едва ли в свежем виде. И так отраву пьют, так не выбрасывать же…
- 5,50, - и Ася поставила на прилавок тёплую водку в пластмассовом стаканчике и положила дубовый батончик.
Богдан взял пойло и закусь и пошёл к плохо вытертым столикам. К его сожалению отдельных столиков не было, везде стояло по два, а то и по три представителя спецконтингента, и Богдан, увидев одинокого страждущего, был вынужден к нему присоединиться. Тот пил вино.
«Интеллигент», - подумал Богдан и, подходя к столику, для проформы спросил:
- Можно?
Интеллигент не в одном поколении, в засаленном двубортном пиджаке, из верхнего кармана которого торчал грязный носовой платок, а из шеи опускалось нечто полосатое, отдалённо напоминающее галстук, но служившее больше салфеткой; там и сям виднелись жирные пятна, носившие на себе следы попыток стирки, широко развёл рукой в приглашающем жесте. При этом он задел стоявшего за другим столиком мужчину в военной рубашке защитного цвета, и из-под горловины её выбивающейся полосатой тельняшке. От гражданского на нём были только синие спортивные штаны с красными лампасами.
- Ну ты, осторожней, твою мать, - обратился военный зычным голосом к задевшему.
- Пардон, месье, - извинился задевший.
Военный сказал ещё пару непечатных слов, но извинения принял, отвернувшись.
Богдан тем временем развернул шоколадку и начал грызть один батончик, он не хотел пить на пустой желудок.
Интеллигент был уже основательно пьян, поэтому начал разговор без предисловий:
- Никогда не влюбляйтесь в первую скрипку симфонического оркестра.
Ввязываться в разговор Богдану не хотелось, и он промолчал.
- Никогда не влюбляйтесь в первую скрипку симфонического оркестра, - повторил он.
Богдану было неловко не отреагировать на этот раз, и он спросил:
- А что такое?
- Он спрашивает меня, что такое, - удовлетворённо и пафосно сказал интеллигент.
- Вы когда-либо были на выступлении симфонического оркестра, молодой человек?
Богдан никогда не был на подобных концертах и честно в этом признался:
- Нет.
- Молодой человек, молодой человек, - осудительно произнёс интеллигент. - Если бы вы видели её!
- Кого? – спросил Богдан, жуя.
- Солистку. Первую скрипку нашего симфонического оркестра, Инночку Беккер-Касаткину, - он сделал паузу и хлебнул вина. - Как она играла! - и он экспрессивно обхватил ладонью большой, в резких морщинах лоб.
Богдан хотел, пользуясь паузой, выпить, но старик продолжал:
- Я служил тогда тромбоном в нашем оркестре, и я влюбился в неё ещё тогда, когда она была рядовой скрипкой. Но когда она стала солисткой, я влюбился в неё ещё больше. Какой полёт плеча, какая кривизна шеи. Это же классика! А какая музыка лилась из неё, - он мечтательно закрыл глаза, но тут же их открыл снова:
- Да вы пейте, пейте, молодой человек.
«А тромбон-то, не лишён чувства такта», - подумал Богдан и выпил водку до дна.
- Но всё испортил этот шарлатан со своей дурацкой палкой, - зло проговорил тромбон, дав Богдану и закусить второй палочкой «Твикса».
- Это вы о ком? – спросил Богдан, его несколько заинтересовала история испитого собеседника.
- Да о дирижёре, господине Кривице, пусть ему пусто будет в зале. Отбил у меня солистку, но её я не виню. Что ж она сердешная, всё на репетициях, на концертах его видела, она ж солистка – на переднем плане, и он тут как тут; а я всё её спину, сзади дудел. Увёл он её у меня, а меня уволил через директора. Видел он, любила она и меня, - старик горестно подпёр голову с длинными редкими волосами рукой и закрыл ладонью глаза.
Богдану ситуация стала ясна и он, бросив в рот остаток батончика, пошёл на выход.
Уходя, он ещё успел услышать:
- Ну, а кому тромбон нужен? - бубнил старик себе под нос. - Пробовал, правда, играть на похоронах, но я мёртвых боюсь, на свадьбах – всё больше синтезаторы, а если и зовут, то отдают напитками…
Он что-то говорил ещё, но Богдан уже его не слышал, он шёл по улице.


*****

Через пол часа Богдан вошёл в вестибюль. Это был вестибюль общежития для работников областной больницы. Однако здесь проживали не только последователи Гиппократа, комендантша сдавала комнаты внаём и работникам других отраслей народного хозяйства. Богдан прошёл на лестницу. Лифт в общежитии был, но само собой не работал. На первом этаже прямо на его раздвижных дверях висела от старости пожелтевшая бумажка: «Лифт временно не работает по техническим причинам».
Богдан преодолел четыре этажа и остановился на пролёте между четвёртым и пятым. Это было излюбленное его место отдыха при подъёме наверх, когда он был выпивши, а такое иногда случалось. На трезвую голову остановок Богдан не делал, с молодой лёгкостью преодолевая путь аж до самого верха. Сейчас он стоял, отдыхая и одной рукой держась за поручни.
На лестничной площадке кисло пахло борщом и мытыми полами. На неровно оштукатуренном потолке даже в полутьме неосвещённого пролёта виднелись чёрные кляксы от горевших спичек. Стены были до половины выкрашены в зелёный цвет, другая же была недавно побелена. На ней уже кто-то гвоздём успел вычертить «Марина – стерва». Борозды были очень глубокими, а буквы – большими, было очевидно, что автор писал с глубоким чувством.
Богдан чувствовал расслабленность и даже некоторую вялость во всём теле. Но самое главное, он не чувствовал нервного напряжения, алкоголь снял его, как он и хотел. Девушка и розовое платье стали персонажами ушедшего кошмарного сна, ничего общего не имеющими с реальностью. И хоть сердце и билось чуть быстрее нормы, Богдан осознавал, что это вызвано уже не любовными переживаниями, а физической нагрузкой в паре с тем же алкоголем.
Постояв минуту, он пошёл дальше. На шестом этаже он услышал визгливую женскую брань. Ссорились супруги Кравчуки. Вернее шумела только Варвара. Василий Кравчук только слушал.
Всё началось несколько месяцев назад, когда они поженились. Об этом никто бы и не узнал, если бы не молодая жена. Василий был парнем прагматичным, скромным и не хотел шумных гуляний, на которые могло сползтись пол общежития. Поэтому они без свидетелей, тихо расписались в ЗАГСЕ, но Варвара выдала тайну, устроив скандал в первую же брачную ночь. Она начала кричать на весь блок, что не желает отдаваться на шатком и скрипучем диване, в котором по её словам могут водиться неизвестные ещё науке твари. Провинциальный парень Вася тихим голосом ей толковал, что да, дескать, достался диван ему от бабушки, но он не шаток и вовсе не скрипуч, так как в то время делать мебель умели. Что скопят они немного денег и купят новый диван. Но Варвара не могла просто так успокоиться, ей вдруг захотелось мартини при свечах. Свечи у Васи были, электричество в общежитии отключали часто. Было припасено у Васи и «Советское Шампанское» для такого случая, но романтичка ничего и слушать не хотела. Полночи бегал Вася по ночному Харькову, а когда достал втридорога в каком-то ночном клубе и пришёл домой, ему сильно хотелось спать.
Богдан с удивлением прислушался, брань приближалась. Это было ново, она обычно локализировалась комнатой четы, только иногда с заходами в коридор. Богдан прибавил шагу и не зря. Он был уже на полпути к седьмому этажу, когда из-за угла выбежал Василий и со всех ног бросился вниз по лестнице. Следом за ним выбежала Варвара с дуршлагом в руках. Она не погналась за мужем, а, прижавшись максимально к стене, изо всей силы метнула дырявой ёмкостью в мишень, пролётом ниже. Бросок был прицельным, но Богдан увидел, что к счастью фурия промахнулась, и, приплюснутый в месте удара дуршлаг, с грохотом поскакал вниз по лестнице.
Долго не задерживаясь, Богдан продолжил подъём и скоро был уже на восьмом этаже. Здесь он жил. Он вставил ключ в скважину, но зайти в свою комнату ему не удалось. Открылась филенчатая дверь напротив, и на площадку вышел Коля Москаль. Он был в свежей, пахнущей лугом, вышитой сорочке.
- О, здоров Богданчику, - пробасил он, едва завидев Богдана.
Богдан пожал огромную тёплую ладонь и поневоле улыбнулся, ему нравился этот парень. Сам родом из Полтавы, он был искренним украинцем; всегда говорил по-украински, носил вышитые сорочки, и пил только горилку. Он был очень весёлым и очень добрым парнем, но в жизни его расстраивала только одна вещь – его фамилия Москальченков. Поэтому если он представлялся, то говорил просто: «Мыкола».
Были, правда, шутники, которые пытались сделать его фамилию его кличкой, но он жёстко пресек такие поползновения, просто собрав насмешников и показав им огромный кулак, с ногтями на больших пальцах, размером с пятикопеечную монету. Конечно, именно так его за глаза и называли, но в глаза – никто. Уважали, и не только за силу.
- Слухай, ти горілки випить не хочеш? – заявил он без предисловий, в свойственной ему манере.
- А що, щось трапилось? – спросил Богдан.
- Та премію підкинули, - просто сказал здоровяк.
Богдан думал. Вообще-то он не собирался сегодня продолжать, но время ещё было раннее, а дел у него не было…
- Годі коливаться, друже. Підемо в «Старий Млин». Я ж пригощаю, - Колька не дал ему додумать.
- Так ми що, вдвох?
- Та ні, Льонька Сидорук та Лібров. Ну, то що, гайда?
- Ну, гайда.
- О, молодець. Оце по-нашому.
Богдан вытянул так и не провёрнутый ключ из замочной скважины, и они начали спускаться. По дороге они зашли к Сидоруку и Либрову, и все вместе пошли в «Старую Мельницу», благо она была недалеко.
Лёнька Сидорук был низкорослым крепышом с детским взглядом больших глаз. Детское выражение лица несколько портили съехавший на сторону нос в бытность его боксёром и приплюснутые уши, оставшиеся после бытности его борцом. Он был одет в легкий летний костюм бежевого цвета и белую рубашку с выпущенным воротом. Из-под расстёгнутых двух верхних пуговок выбивался клок густой шерсти. Прилизанная голова лоснилась от большого количества воды. За ним тянулся длинный шлейф аромата не слишком дорогого одеколона. Сейчас он был похож на мафиози, идущего в гости к своей подружке.
Либров же был полным антагонистом Лёньке Сидоруку. Иногда его так и называли: Антилёнька, так имени его никто не знал. Но всё же в большинстве случаев его величали по фамилии, Либров. Он был тощим и высоким. На длинном носу всегда носил очки. Вытянутое лицо всегда морщилось, он был вечно чем-то недоволен. На голове волос было много; на виски, несмотря на молодой возраст, вкралась седина. Он был плохо выбрит, кое-где со свежими порезами. Они были неаккуратно обработаны йодом, человек не придавал особого значения своему внешнему виду. Он был одет, несмотря на летнюю погоду, в мятый плащ, с поднятым отложным воротом. На ногах его красовались чёрные туфли с сильно вытянутыми носками. Он был похож на тайного агента Ковакса.
Компания зашла в «Старую Мельницу» и села за свободный столик. Либров не стал снимать плащ, хотя вешалка стояла подле него.
«Старая Мельница» хоть и считался ресторанчиком, но был невысокого класса, и здесь официантов в обычном смысле слова не было. Коля Москаль и Лёня Сидорук пошли заказывать к стойке, Богдан и Либров остались сидеть за столиком.
В этот субботний вечер народу в заведении хватало, и в зале стоял лёгкий гул от общения посетителей. Богдан обвёл взглядом присутствующих и уставился на Либрова. Тот, как и всегда сидел с недовольным лицом и молчал. Помолчав минуту, он процедил:
- Дыму, хоть собак вешай.
Дыма было и впрямь много, его количество было, ясное дело, пропорционально количеству присутствующих.
Недолго думая, Либров полез в карман своего плаща и извлёк оттуда пачку Stuyvesant - очень редких в харьковской продаже сигарет. Где он их брал – непонятно, но курил только эту марку.
Не предложив сигареты Богдану, он закурил и бросил зажигалку на стол. Она проехала по столу и остановилась у пепельницы. В том же направлении швырнул он и полупустую пачку. Сделав затяжку, он по своему обыкновению, скривился.
В это время подошли Коля и Лёня.
- Ну що, орли, нудьгуємо? – пророкотал Мыкола и грузно опустился в хлипкое пластмассовое кресло. – Ну, нічого, зараз гаряченького піднесуть. Сподіваюсь, ніхто не проти картоплі по-селянськи з салатом та куркою?
Все трое, даже Сидорук замотали головами, что, мол, нет, не против.
- …І проти «Української з перцем»?
И опять все замотали головами, никто не был против «перцовки».
- От і добре, - сказал он, и достал из кармана брюк пачку харьковской «Ватры» в твёрдой пачке.
Размотав не начатую упаковку, он предложил сигарету Богдану. Тот с усилием вытянул за фильтр одну штуку из плотно упакованных кружочков и всунул между губами. Коля начал рыться в кармане в поисках зажигалки, но Богдан опередил его, и, чиркнув спичкой, протянул горящую лучинку Николаю. Тот всунул край сигареты в огонь и потянул пламя. Прикурив, в знак благодарности, кивнул. От той же спички Богдан, прикурил и сам. Теперь курили все, кроме Лёньки. Сидорук сидел и с безмятежным выражением лица раскачивался на своём стуле; он давно бросил.
Вскоре пришла не очень молодая девушка и принесла им заказ. Выставив блюда из подноса, бутылку водки и четыре стаканчика, она хотела уйти, но Коля тронул её за рукав:
- І принесіть нам серветки, будь ласка.
Девушка неуверенно посмотрела на него.
- Салфетки принесите, - произнёс он вторично.
Девушка, наконец, поняла, что от неё хотят, улыбнулась и, кивнув, ушла.
Богдан посмотрел на пускающего кольца дыма Николая. Первый раз он слышал, чтобы тот разговаривал на чисто русском языке, больше положенного, правда, растянув гласные. Богдан проникся к увальню ещё большим уважением; парень знал как минимум три языка. Недавно он был свидетелем, как тот разговаривал на английском с заблудившимися туристами-американцами.
На площади Свободы те отбились от своей группы и долго бродили по городу, натыкаясь на хроническое незнание международного языка общения. Поэтому они чуть не заплакали, когда Коля осмысленно выслушал их. Он слегка пожурил их, обратив внимание, что надо быть внимательнее в чужом, особенно постсоветском городе, на что они лихорадочно закивали. Они уже успели выложить частнику-таксисту восемьдесят гривен за наматывание кругов по Харькову. Причем, в конце концов, он почему-то выгрузил их возле гостиницы «Мир», хотя при посадке они назвали ему другой пункт назначения: Railway station.
Прослушав всю жалостливую историю до конца, Коля вышел на дорогу и поднял руку. Тотчас из потока отделилась серая «Волга» с «гнилыми» крыльями и, скрипнув тормозами, остановилась. За рулём сидел тучный грузин.
- На ж/д вокзал? – спросил Коля.
- 18, - на ломаном русском ответил грузин.
- 8, - на таком же русском предложил Коля.
- 15, - твёрдо, вдруг без акцента, заявил грузин.
- Fifteen, - сообщил Коля седому американцу.
Тот немедля достал из барсетки на поясе десятку и пятёрку и отдал деньги.
- Слушай, поехали, довезём их, - сказал тогда Богдан, ему было жаль незадачливых американцев.
- Гаразд, - сказал Коля и сел на переднее кресло.
Богдан с американцами сел сзади. Было немного тесно: полная американка обладала очень широким тазом.
Грузин дал газу и «Волга», громко зарычав через прохудившийся глушитель, сорвалась с места. Грузин заложил резкий вираж и, пересекая две сплошных линии, перестроился на встречную полосу. На ближайшем перекрёстке красным горел светофор, но грузин посигналив, продолжил движение и, не сбрасывая скорости, повернул на право. Он то разгонял машину до скоростей, значительно превышающих 60 км/час, то резко тормозил, постоянно сигналя. Когда ему кто-то тоже сигналил, он говорил:
- Вай, слюшай, как ездят?!
Богдан посмотрел на американцев. Они сидели тихо, как мыши, с ужасом глядя перед собой.
Когда они доехали до ж/д вокзала и американцы увидели свой автобус, то они начали горячо благодарить Колю, а женщина даже прослезилась. Под конец пожилые туристы в шортах дали Коле, в знак благодарности, тридцать гривен. Коля объяснил Богдану, что по ихним меркам это очень много и они пропили их в ближайшем пивбаре.

- Ну, шо, наливай, - сказал Коля, шатающемуся на стуле Лёньке.
Тот привёл стул в исходное положение и потянулся к бутылке. Свинтив крышку, он заполнил стаканчики алкоголем, практически ни глядя. Богдан посмотрел на абсолютно одинаковые уровни, и ему на ум пришла аллегория: человек-дозатор.
- Ну, вот, по пятьдесят грамм на рыло, - сообщил Лёня, главным образом Богдану, не совсем верно истолковывая его взгляд. – Прошу поднять бокалы.
Когда были разобраны все стаканчики, Лёнька провозгласил:
- Ну, давай, за тебя старик…
- За твою премию, - присоединился Либров.
- Да, за премию, и пусть не последнюю, - поддержал его Лёнька.
- За тебе, Колю, - робко добавил Богдан.
- Дякую, хлопці, - пророкотал Коля и вытянул ручищу со стаканчиком на середину стола.
Каждый из парней потянул руку к его стаканчику, и пластмасски чокнулись.
Все дружно выпили. Коля, Лёня и Богдан - залпом, только Либров маленькими глоточками. Он был похож на маленькую птичку, пьющую водичку из лужицы. После выпитого он поморщился и, не закусывая, сразу закурил.
- А ты рассказывал Богдану, за что тебе дали премию? – спросил Лёня, терзая крепкими зубами куриную ножку.
- Ні, ще, - ответил Коля.
- Они сидят в подвале и паяют свои схемки, - начал рассказ Лёня вместо Коли. – Ты был там? – спросил он у Богдана.
- Нет, - ответил Богдан.
- Может хорошо, что не был. Дом старый, подземелье, в общем, сидишь, как в темнице. Вместо освещения использовали они лампы электролюминесцентные. Другое их название лампы «дневного света». Задумался наш общий друг над этим.
Здесь девушка принесла целый ворох свежих салфеток, и Лёня замолчал.
- Ну, так вот. «Что ж это за дневной свет такой, - думал Коля, - постоянно пасмурно, того и гляди, дождь польёт», - продолжил Лёня, провожая уходящую девушку оценивающим взглядом. - «А ведь на улице и солнечные дни бывают». В общем, задумал он «провести» солнце в ихнюю богадельню. Да-с, очень он солнышко любил.
- Давайте выпьем за солнце, - предложил молчащий Либров.
- Не думал, что оно тебе нравится, - сказал Лёнька, но разлил по стаканам.
- Какая собака не любит солнца, - провозгласил Либров и, чокнувшись с остальными, опрокинул в себя водку.
Остальные тоже выпили и несколько секунд в молчании елозили вилками по тарелкам. Закусывали без разговоров.
- Ну, так вот, сказано-сделано. Накупил наш Коля на всю свою зарплату, значит китайских термосов. Раскурочил, повынимал зеркальные колбы. Ночью начал монтировать, я ему помогал. Вывели один раструб мы на улицу, наподобие водоотвода, другой смонтировали над Колиным местом. Всю ночь работали, с коленами пришлось повозиться, с линзами. Наступило утро, а оно в тот день выдалось солнечным. Попали первые лучи в наше «оптоволокно», отодвинули мы задвижку, и залило нас красным восходом. Через время с трубы пригревать начало, отключили мы лампы «дневного света», светло и без них и ощущение такое, будто находимся мы не в помещении, а на где-то лугу, на открытом пространстве короче. А тут и ребята на работу сходиться начали. Сгрудились, галдят, ладошки под свет подставляют, Николая по спине хлопают. Последним пришёл начальник ихний, он всегда у них опаздывает. Как его, чёрта? - спросил Лёня.
- Ким Владленович, - сказал Коля, не вынимая сигарету.
- Ну да, Владленыч покрутил носом, говорит: «Ерунда». - «Ну почему же, ерунда, - говорит Коля. - Экономия электроэнергии налицо, да и натуральный свет – приятней всё-таки». - «Ерунда и точка, - говорит тот. - Только стену подолбал». - «Можно было и не долбать, - говорит Коля. - В телескоп можно заснять солнце с как можно большим разрешением, и вывести изображение на монитор – будет вам лампа «Солнечного света». Такую и пасмурным днём и тёмной ночью включать можно». - «Выдумки и ерунда, ерунда и выдумки», - сказал тот и ушёл. Ну а недавно, приходит Коля раньше на работу и видит, стоит его начальник, как его?
- Ким Владленович, - напомнил Коля.
- Ну да, стоит он в одних трусах под Колиным освещением и загорает. Увидел Колю и говорит: «Ты никому не говори, мол». Коля не растерялся и говорит: «Хорошо, Владлен Кимович, но компенсируйте мне затраты на солнцепровод. Все пользуемся». Отдал тот деньги за термосы, и премию даже выдал. Сто пятьдесят гривен от сердца оторвал.
- Жаден, собака, - прокомментировал Либров.
- Такова се ля ви, - добродушно пробасил Коля.
- Давайте выпьем за изобретателей, - предложил Либров.
Лёня разлил остаток бутылки по стаканчикам, вышло очень не много, и компания выпила.
Богдан уже не чувствовал себя неуютно в компании старших товарищей. Враньё, конечно, но, слушая рассказ Сидорука, он несколько раз смеялся. Особенно ему понравилась идея насчёт солнечной лампочки, хотя он видел здесь кой какие проблемы с монитором, о чём сказал Коле.
- Це потім, - отмахнулся Коля. – Треба ще горілки взять. Запивать хтось буде?
Лёнька и Либров выразили такое желание, и, кивнув головой, Коля пошёл заказывать. Вернулся он с бутылкой «перцовки» и водой «Берёзовской». На этот раз он сам откупорил бутылку и разлил водку.
- Давайте выпьем за милых дам, - сказал Лёня.
- Где ты их здесь видишь? – удивлённо спросил Либров, забыв даже скривиться.
- Да вон за соседним столиком сидят…
- За дам без баб мы пить не будем, - сказал Коля и вполоборота повернувшись к девушкам сказал:
- Дівчата, йдіть до нас.
На бесхитростном лице его играла прямая улыбка.
Три девушки давно уже томно сидели за столиком и цедили ром-колу. Компания им понравилась и, посовещавшись, каждая выбрала своего. Поэтому, как только им предложили, они взяли свою выпивку и пересели за соседний столик, к ребятам.
Самая невысокая и, казалось, хрупкая из них, подсунула стул к Мыколе; она давно смотрела на его могучую шею и большой кадык, который ходил как дышло, когда он пил. Вторая, с точёной фигуркой и ростом манекенщицы, присела к Лёне. Когда она села, Богдан увидел, что она на пол головы выше Сидорука. И, наконец, третья, и самая некрасивая, как показалось Богдану, вклинилась между ним и Либровым.
- Ну ж бо, дівчатка, що питимемо? – спросил Коля, ласково глядя на свою соседку.
- Вино, красное, - ответила та, в улыбке обнажив ровные, будто вставные зубки.
- Файно, - сказал Коля и быстро ушёл к стойке.
- Давайте знакомится, - весело сказала крашенная блондинка рядом с Сидоруком. – Меня зовут Оля.
- Лёнька, - сказал Сидорук.
Его детские глаза не по детски смотрели на грудь Оли.
- А меня Люда, - сказала девушка, сидевшая возле Богдана и Антилёньки. – А тебя как зовут? - спросила она первого соседа.
- Либровым, - сказал Либров и поморщился.
В полутьме кабака его очки блестели как оптический прицел снайпера на солнце.
- А тебя?
Богдан понял, что обращаются к нему.
- Богдан, - он повернулся, чтобы ответить и смог более подробно рассмотреть её лицо. Оно не было ни красивым, ни уродливым. Серые глаза, сухая на стянутом лице кожа, намазанные чёрным лаком ногти. Она, безусловно, больше шла Либрову, он бы предпочел, чтобы рядом с ним сидела Оля.
Последней представилась подруга Коли:
- Кристина.
- Микола, - донёсся голос, это подходил Коля с бутылкой вина и стаканчиками.
Богдан незаметно разглядывал девушек. Он не считал себя ханжой, но его поражала и даже коробила непосредственность девушек.
«Как можно так просто подсесть к незнакомым мужчинам? - думал он. - Сидеть вечером в баре, пить (Богдан не любил пьющих девушек), как это можно? И куда только их родители смотрят?»
Здесь Люда, сидящая рядом достала из сумочки сигареты NEXT, и закурила.
«Ну, как можно с такой целоваться? - подумал Богдан. - Может это проститутки?»
Богдан никогда не видел проституток живьём, но то что показывали в фильмах, было очень похоже.
Но девушки не были продажными, в разговоре выяснилось, что это были студентки – медички, и даже Богдан понял, чего это они; в городе ходили слухи о сексуальной раскрепощённости и даже более того, будущих докторш.
Полбутылки вина уже было выпито и за столом текла весёлая, со взрывами смеха, беседа. Рука Леньки иногда, как бы невзначай, ложилась на колено Ольги, но она её и не думала смахивать. Она весело смеялась и что-то болтала. Один раз Богдану показалось, что рука Лёньки заползла под её платье, и он вздрогнул; ему страшно хотелось быть на месте Сидорука.
Коля тоже время от времени обнимал свою подружку за плечи, рассказывая похабный анекдот. В такие моменты маленькую Кристинку практически не было видно, но по счастливому смеху Богдан понимал, что ей это не неприятно. Мыкола называл свою кралечку «Хрыстынкой» и «сонечком», и она млела.
Один раз Богдан встал освежиться, но когда он выпрямился, его качнуло, и он понял, что находится подшофе. Нетвёрдыми шагами он прошёл в туалет и долго брызгал холодной водой на разгоряченное лицо из умывальника. Потом, несмотря на сушитель, он отмотал с метр туалетной бумаги и вытер ею руки, а заодно и лицо. Он посмотрел на себя в зеркало. Собственное лицо, несмотря на мужественный подбородок, показалось ему жалким и ничтожным.
Более твёрдой походкой он вернулся на своё место. Здесь веселье шло коромыслом, противно смеялся даже Либров. Никто не обратил внимание на Богданов приход, а также и что он уходил.
Либров заигрывал с Людой, путая её имя с Любой. Он был пьян. Но девушку это не обижало, она сама уже прилично выпила. Невольно взгляд Богдана приковался к Оле, она, уже не стесняясь, обнимала плечи Сидорука в подплечниках. И даже не этот факт злил Богдана, девушка ни разу ни кинула даже мимолетным взглядом на него самого. А говорили, что он красив, было такое. Но что-то в Лёньке было лучше. Но что?
Богдан сильно хотел узнать что именно.
«Вот бы знать, что у неё в башке, - думал он. - Хоть бы мелофон в кармане какой был, тогда можно было бы скорректировать своё поведение и все бабы были бы мои»…
Мысли его прервал голос Люды:
- Давай выпьем на брудершафт, - сказала она и икнула.
Богдана передёрнуло.
- Не пью, - резко ответил он.
Она пожала плечами и повернулась к Либрову.
«Всё, пора уходить», - решил про себя Богдан.
Ему были неприятны девушки и парни. Он был здесь чужим, и начинала болеть голова. Допив минералку из своего стаканчика, он громко сказал:
- Я ухожу.
- Давай, - сказал Лёнька.
- Сам дійдеш? – спросил Коля.
- Да.
Он протянул руку, и Богдан пожал её. Сидорук попрощался кивком головы. Потом Богдан махнул на прощание Либрову, но тот даже не заметил.
Немного отклоняясь от прямой, он пошёл на выход из душного и накуренного зала. Выйдя за дверь, он, не смотря по сторонам, начал прикуривать сигарету на лёгком вечернем бризе. На ветерке его чуть пошатывало.
Два человека стояли невдалеке под сенью большого каштана. Один был мал ростом, абсолютно рыжий и с веснушками на курносом лице. Он курил и вертелся по сторонам. Другой был немного выше ростом, с чёрными жирными волосами, торчащими из-под головного убора. Из узкого презрительного лица, в одну точку подло смотрели две щёлочки глаз. Он тоже курил, но при этом постоянно сплёвывал на землю.
- Есть один, - негромко сказал он, увидев Богдана, и, собрав побольше слюны, харкнул на ствол каштана.
Двое вышли из тени каштана и подошли к Богдану.
- Лейтенант Зозуля, - представился рыжий. – Ваши документики.
Богдан посмотрел на милиционеров. Документов, конечно же, не было. Он их вообще просто так с собой никогда не носил.
- Нет, - сказал Богдан и сделал глубокую затяжку.
- Проедем в отделение, - сказал рыжий.
- Зачем? - сказал Богдан. – Пройдём ко мне, здесь два шага.
- Ты без документов и по инструкции мы должны тебя забрать для выяснения личности, - жёстко сказал чернявый.
- Но это же глупо, - сказал Богдан. – Мой паспорт лежит в пределах минуты ходьбы.
- Ты что, хочешь, чтобы мы тебя в наручниках увели? – зло сказал чернявый и сплюнул, чуть не попав в него.
Спорить было бесполезно, и Богдан пошёл вместе с ментами. Они вышли на дорогу, здесь уже стоял припаркованный «УАЗик» болотного цвета с мигалками на крыше. Богдан молча забрался на заднее сиденье, покрытое вытертым задницами преступников, куском велюра. «Джип» тронулся, и Богдан устало откинулся на спинку сидения. Он смотрел на допотопную металлическую торпеду с круглыми глазницами нехитрых приборов и на перемотанный белой лентой руль, похожий на тракторный. Иногда оживала рация, но шум эфира был так громок, что слов было не разобрать.
Богдан посмотрел в запыленное окно, мимо проплывали огни вечернего Харькова. Вечером он не казался таким индустриальным и размазанным, темнота скрашивала его. По радио начали передавать песню Михаила Круга «Светочка» и шофёр сделал громче. В такт музыке он лёгенько выстукивал по рулю; ему была не чужда блатная романтика.
Через пятнадцать минут «УАЗ» притормозил возле Дзержинского отделения милиции, и Богдана попросили выйти. Его завели в помещение с облупленными полами, из которого сразу потянуло казённым запахом. Впрочем, какой ещё запах может быть в казённом доме? Лампочки тоже горели не все. Его провели мимо усталого дежурного, который говорил с кем-то по телефону.
- Бензина нет, выехать не сможем, - говорил он. – В своих домашних скандалах разбирайтесь сами. Вот когда побои или убийство, тогда пожалуйста…
Чернявый подвёл его к «обезьяннику».
- Вынимай всё из карманов, - сказал он.
Богдан повынимал сигареты, спички, ключи и бумажник и положил всё это на стол. Сидящий за столом тип сгрёб всё это и бросил в бумажный пакет.
- Как звать? – спросил он.
- Богдан.
- Фамилия?
Богдан назвал. Тип за столом что-то набрал на грязной клавиатуре компьютера.
Чернявый похлопал его по карманам, ища не выложенные вещи. В карманах ничего не было, Богдан выложил всё.
- Шнурки?
- Нету, - сказал Богдан.
Туфли у него были на резинках.
Чернявый открыл решётчатую дверь и подтолкнул Богдана внутрь клетки. Здесь уже сидело два подвыпивших студента, один бомж и один мужчина, вдрызг пьяный, в дорогом костюме и галстуке, но без одного туфля.
Богдан сел на лавочку, подальше от мужика. Тот как бык мотал головой, и что-то невнятно бормотал, его в любой момент могло вырвать. Близсидящим соседом Богдана оказался бомж, он был трезв, но от него несло, как от мусорного бака в жару. Дверь в «обезьянник» открылась, и молоденький лейтенантик с напускной строгостью крикнул студентам:
- Эй, вы, двое. На выход.
Студенты, шутя и пересмеиваясь, вышли из камеры и с лейтенантиком скрылись за не ровным углом.
Богдан посмотрел на мужчину. Тот уже перестал мотать головой, а, уронив её на грудь, спал. Бомж, пользуясь тем, что студенты ушли, и места стало больше, снял ботинки и лёг на лавочку. Богдан поморщился: от давно не мытых ног бродяги шли удушающие волны вони. Хотелось курить, но сигареты были отобраны. Через минут десять пришёл тот же лейтенантик и, открыв железную дверь, крикнул:
- Безногов!
Богдан посмотрел на своих соседей. Ни один из них не шелохнулся. Похоже, что Безноговым был спящий мужчина.
- Спит, - сказал Богдан и в подтверждение его слов тот громко всхрапнул.
- Спит, каналья, - обернувшись, звонко крикнул тщедушный лейтенантик.
- Давай, следующего, - лениво раздалось из-за угла, - но не бомжа.
- Есть, - отозвался лейтенантик. - Ты, выходи.
Богдан встал и вышел. Вместе они прошли за угол, причем, когда они подходили к знакомому столу с крышкой, обожжённой падающими углями сигарет, лейтенантик без всякой необходимости подтолкнул его в спину.
- Ознакомься с протоколом и подпиши, - сказал тип за столом, чиркая позолочённой зажигалкой и закуривая «Winston». - Пока пальцы ещё чистые, - непонятно добавил он.
Богдан взял листок формата А4 с отпечатанным компьютерным образом на нём мелким текстом. Буквы плясали перед глазами, и читать было трудно. Хотелось спать. Всё же Богдан понял, что в нём шлось про какое-то административное нарушение, был ничего не говорящий Богдану номер статьи. В характеристике его степени опьянения почему-то стояло «сильное». Единственное, что было знакомо Богдану это своё собственное имя и фигурирующая в листке фамилия Зозуля, также стояло еще и две подписи неведомых Богдану фамилий.
- Там написано, что ты появился в нетрезвом состоянии в общественном месте. А это - админнарушение, - тип вырвал протокол из рук Богдана и, положа его на стол, подтолкнул к нему ручку с обгрызенным колпачком. – Подписывай, давай.
- А в каком виде я мог появиться из питейного заведения?! – спросил Богдан. – И каком общественном месте?
- Молчать! – рявкнул тип. – Подписывай, давай, умник.
Богдан потянулся за ручкой и вывел роспись в графе, где стояла жирная галочка. Он сначала хотел поставить крестик, но, передумав, решил не шутить. Рука была неверной, словно набитой ватой - подпись вышла неаккуратной и одним краем залезла на соседнюю строчку. Но тип, даже не посмотрев на неё, бросил листок в ящик стола. Там уже был приличный урожай других протоколов. Он достал пакет с нехитрым скарбом Богдана и небрежно высыпал его содержимое на стол.
- Забирай, - сказал он.
Богдан надел часы; сигареты, спички, ключи он положил в карман. Бумажник показался ему тоще обычного, и он открыл его. На него смотрела только мелочь, общей сложностью 37 копеек.
- Деньги где? – тихо спросил Богдан.
- Двадцать гривен штраф, - сказал тип.
- Ну, хорошо, а где ещё пятнадцать?
- Добровольный взнос милиции, - без тени смущения сказал тип и осклабился.
Богдан поднял глаза и посмотрел на «оборотня». Звёздочки на его погонах плясали, и Богдан не смог разобрать чин.
- Ну, всё, свободны. Отведи его на «пальцы», - и «оборотень» склонился над компьютером.
Молоденький лейтенант отвёл его в помещение, где ему, перепачкав пальцы чернилами, сняли отпечатки. Ему дали вытереть их салфеткой, но чернила глубоко въелись в кожу. Он что–то подписал ещё и потом лейтенантик проводил его к выходу.
Ночной воздух после душной «ментовской» был свеж и живителен. Богдан несколько раз глубоко вдохнул. Машинально полез в карман и достал сигареты.
- Угости одной, - попросил лейтенантик, он почему-то не уходил.
Несмотря на обиду, сам того от себя не ожидая, Богдан протянул лейтенантику открытую пачку. Тот без всяких взял «отаманину». Похоже, ему мало перепадало от благотворительно-добровольных взносов. Они молча закурили. Богдан посмотрел на часы, было пол первого ночи.
- Как же я теперь доберусь домой? - спросил он лейтенантика. – Транспорт уже не ходит.
Тот равнодушно пожал плечами.
- Ладно, пойду пешком, - вслух сказал Богдан. – Вот будет цирк, если меня опять задержат, - пришла в голову Богдану мысль, и он засмеялся.
- Скажешь, что ты у нас уже был, - почти по-дружески объяснил ему лейтенантик. – Если попадётся особо рьяный, покажешь пальцы.
- Что это хоть за улица? - спросил Богдан, он не знал, как идти домой.
Лейтенантик назвал.
- Ну, давай, - сам от себя такого не ожидая, попрощался Богдан.
- Счастливо, - искренне сказал Лейтенантик.
Богдан быстро уходил от «отделения». Харьковские улицы были пусты и плохо освещены. Мимо него, горланя песнь, в обнимку прошли два безнаказанных пьянчужки.
«Ну что ж, по крайней мере, хулиганов и «ментов» мне сегодня боятся нечего», - Богдан уже знал, где находится и, развернувшись в правильном направлении, взял курс домой.
Домой он шёл минут сорок и когда подходил к общежитию, то почти полностью отрезвел. Один раз его остановил милицейский патруль, спросив документы.
- От вас иду, - без лишних слов сказал Богдан и показал синие пальцы.
- С какого отделения? – спросил один в надежде забрать его в другой район.
- С Дзержинского.
Патруль сразу потерял к Богдану всяческий интерес. Они отпустили Богдана, и пошли на встречу трем арабам. Те ещё на ходу начали доставать документы.
Богдан поднялся по лестнице, по своему обыкновению остановившись между площадками на непродолжительный отдых, и открыл свою дверь. Щёлкнул выключатель, и небольшую комнату залило стоваттным светом лампочки без абажура. Убогое убранство комнаты было ухожено, пыль вытерта - Богдан любил порядок и чистоту. Каждое субботнее утро он проводил за генеральной уборкой.
Повесив безрукавку и брюки аккуратно в шкаф, и взяв оттуда чистую футболку и полотенце, он хотел пойти помыться, но, вспомнив, что сейчас ночь, и воду только включат в шесть утра, он повесил махровое полотенце на дверцу и одел футболку. Сняв покрывало с односпальной кровати, Богдан бросил его жужма на стул и лёг в кровать. Панцирная сетка скрипнула и прогнулась под его телом, но Богдан уже не слышал этого. Он спал.


*****

Воскресное утро выдалось солнечным и оттого очень радостным. К Богдану оно заходило примерно в восемь и смалило до четырёх. Дальше оно пряталось за недостроенную многоэтажку, а потом и за горизонт.
Богдан рывком сбросил одеяло и, сунув ноги в тапочки, встал. В комнате пахло раскалённой мебелью и перегаром. Богдан подошёл к окну и открыл его. В лицо пахнул лёгкий, ещё не успевший нагреться, ветерок. Жара в комнате рванулась к открытому выходу и спала. Богдан взял сигареты с журнального столика и чиркнул спичкой. Ему нравилось курить натощак. Так он начинал каждое своё утро.
Клубы дыма не успевали наполнять комнату, они быстро улетучивались на улицу. Богдан постоял минуту возле окна, сбрасывая пепел вниз, затем взял пепельницу и затушил окурок. Затем он подошёл к шкафу. Сдёрнул полотенце и повесил его себе на плечо. Взял набор для чистки зубов, мытья тела и бритья лица, закрыл дверь на ключ и пошёл в душевую.
В душевой никого не было, все жильцы блока в выходные любили поспать, и Богдан спокойно занял место возле умывальника. Из треснутого зеркала на него смотрело его помятое лицо с заплывшими и красными глазами.
«Сколько я выпил вчера»? - подумал Богдан и принялся считать.
Его расчёты показали грамм триста, не более того.
Богдан открыл кран и подождал, пока стечёт ржавая вода. Набрав пригоршню не слишком горячей воды (она не бывала здесь никогда горячей) он намочил ею колючее лицо. Открыв тюбик с кремом для бритья, он выдавил немного на ладонь и размазал равномерно по лицу. В ожидании пока крем размягчит щетину, он начал чистить зубы.
Зубы он чистил долго и тщательно, как старый мастер ухаживает за зубьями шестерён часов над старой площадью. Он чистил их даже более тщательно, так как шестерни, в отличие от зубов, можно поменять.
«Странное дело, - думал Богдан, - кости срастаются, а зубы не возобновляются. У некоторых животных они вырастают по-новому, в случае порчи или утери. А царь природы - ходи в дырках или шамкай, если не дантисты. Но дантисты - это всегда больно, неуютно, неудобно и навсегда. Вот бы ген переключить, здорово было бы».
Богдан выплюнул бело-розовую слюну в раковину: щётка была жёсткой, движения Богдана быстрыми и с нажимом. Прополоскав рот, и ощутив, что во рту больше нет чувства, будто там ночевал отряд партизан, Богдан приступил к бритью.
Достав из обёртки новое лезвие ленинградского производителя, Богдан вставил «Спутник» в видавшую виды бритву и провёл ею по щеке. Волосы снимались с едва слышимым хрустом, после них оставались лишь чёрные точки, вровень с кожей; бритва была очень остра.
Богдан брился аккуратно, и не спеша. Бритва и хоть была формально безопасной, но могла запросто и без боли надсечь кожу.
Когда он закончил, лицо было гладким и только едва заметно отливало синевой, особенно в районе подбородка, где волосы росли кучнее всего.
Не смывая остатки пены и обрезки волос с лица, Богдан собрал свои бритвенно-умывальные принадлежности в кулёк, и пошёл в душ.
Кулёчек он поставил на пол в уголке кабинки, а сам, раздевшись, встал под одинокие струи. Быстро помывшись под ленивым напором тепловатой воды из заизвестковавшегося набалдашника, Богдан вытерся насухо полотенцем и поспешил из настежь продувающейся через рассохшееся окно душевой, в свою комнату, не забыв одеть при этом чистое бельё. Кулёчек он забрал тоже.
Богдан закурил свою вторую сигарету за день и включил закипать электрочайник. Он быстро зашумел, нагревая плохенькую розетку и воду, затем отщёлкнулся. Чашечка с отбитым ушком и необходимыми ингредиентами, в виде чайной ложечки растворимого кофе «Tchibo» и столовой ложки сахара, была готова, и Богдан плеснул в неё кипятку. Немедленно пошла диффузия, и аромат кофе заполнил всё помещение. Богдан взял пальцами за ободок чашечки и несколько секунд подув внутрь, не спеша выпил напиток. Что и говорить, он любил кофе с утра, а особенно с бодуна. Богдан, правда, знал, что натощак пить его, да и курить нежелательно. Но он был молод, в этом возрасте не прислушиваются к заказанным государством нравоучениям врачей. Им кажется, что плохая участь про кого угодно, но только не про них. Они вообще не думают об этом.
Допив чашку, Богдан сходил на кухню и тщательно промыл её от подтёков кофе и крупинок не растворившегося сахара на дне. Он просто не любил оставлять грязную посуду, особенно на жаре.
Зашторив окна (поднимающееся солнце начало сильно пригревать), Богдан надел свежие брюки и безрукавку. Взяв с собой на всякий случай паспорт, чтобы уберечь свою ещё не окрепшую психику от «оборотней», Богдан брызнул себе в лицо одеколоном, осмотрелся, и вышел из своего «номера».
На улице было ещё немноголюдно: было ещё слишком рано для гуляющей молодёжи, и слишком поздно для выгуливающих собак. Было, правда, несколько шумно играющих на детской площадке детей. Мамаши сидели на лавочках и беспрестанно кричали детям, чтобы те не лезли туда-то, не делали того-то. Их лица выражали недовольство, они хотели спать.
Богдан направлялся к метро. На станции «23-го АВГУСТА» поезд стоял дольше обычного, в вагонах было мало народа. На «МЕТРОСТРОИТЕЛЕЙ» Богдан не стал делать пересадку, а вышел наверх, времени ещё вполне хватало. На проспект Гагарина 22 он пошёл пешком.
На Центральной Автостанции было уйма народа. Здесь было много приезжих и отъезжающих, как и из больших городов, так и из сельской местности. Горожане были одеты по моде, вели себя с показным достоинством, говорили преимущественно на русском языке. Селяне были одеты плохо и неаккуратно, у них было много вещей, некоторые бабки были с «кравчучками», вели себя забито, говорили громко и на суржике. Была здесь также и группка цыган в цветастых юбках и платках с выводком грязных и сопливых детей. Некоторых они держали на руках в нечистых пелёнках, другие оборванцы плелись за матерями, держась за подол. Вели себя они очень вызывающе, шумно, гвалт от них стоял неимоверный. Они высматривали жертв «позолотить ручку» и в этих целях ходили вокруг крестьянок.
Здесь же в тени большой акации работали «напёрсточники». В отличие от цыганок, жертва у них уже была. Возле них стоял седоватый толстяк с кожаной дорогой папкой в руках и с азартным выражением лица отгадывал, где шарик.
Богдан полез в карман в поисках сигареты. До прихода автобуса Карловка – Харьков ещё было десять минут.
Между тем, цыганки обступили одну из селянок плотным кольцом. Это была полная женщина бальзаковского возраста, похожая на корову, в дешёвом ситцевом, в крупных подсолнухах, сарафане. На её несмышленом лице блуждали конфуз, любопытство и ещё гамма других смешанных чувств. Цыганки галдели вокруг неё, как сороки на погосте, но разговора Богдан не слышал; слишком далеко находились ромы, да и ветер дул в другую сторону.
Богдан увидел, как женщина полезла в сумочку за деньгами. Цветастое кольцо мгновенно сомкнулось плотнее и тут же распалось - цыгане уже уходили. Женщина стояла, как корова на льду, по её тупому лицу со следами недавней улыбки было видно, что цыгане взяли больше, чем та им давала.
Богдан сильно затянулся и отвернулся, эта женщина злила его. Богдан не любил цыган. Он не любил их за крикливую одежду, за загоревшие, даже зимой, до черноты лица. Не любил их золотые зубы и кольца; за стеклянную бижутерию в несколько рядов на не мытых шеях, он их тоже не любил. Даже ещё совсем детей последних он не любил. Он перебрал всю свою короткую жизнь и не разу не смог вспомнить, чтобы видел цыган в школе, в институте, по телевизору на заводах, на фабриках. Он не мог вспомнить ни одного цыгана служащим банка, дворником, ветеринарным врачом или директором крупной оптовой компании по продаже канцелярских принадлежностей. Зато кроме вокзала их практически наверняка можно было встретить в подземном переходе, в электричке, на рынках. Если они и занимались каким-то трудом, то всякий раз он был сопряжён с нехорошим: изготовлением и продажей наркотиков, подделки лекарств, торговлей людьми, продажей ширпотреба по демпинговым ценам. Криминал был в их крови, он впитывался с молоком матери и передавался по наследству. Но нелюбовь к этим отпрыскам индийцев в таком свете становилась понятной.
Богдан не любил и селян, своих соотечественников. Он не любил их за жуткий говор, за широкие, в красных прожилках загорелые лица, за постоянно сопровождавший их запах навоза. Также недолюбливал он их из-за злостного пьянства, за просмотр бесконечных сериалов и мыльных опер, за то, что зевают, не прикрывшись рукой. Но самое главное, почему Богдан не любил своих земляков, была повальная глупость.
«Неужели жизнь на свежем воздухе выравнивает извилины, - думал он. - Неужели физический труд так отупляет людей? Превращает их в тех же коров и свиней, за которыми они присматривают, с лишь небольшой разницей?»
Рёв подъезжающего автобуса прервал его мысли. Богдан встал, это был нужный ему рейс. Межгородской «ЛАЗ» с фанерной табличкой Карловка–Харьков в надколотом ветровом стекле выплюнул чёрное облако с не до конца сгоревшим мазутом и пришвартовался. Открылась дверь, и на платформу выскочила шустрая бабка в беленьком, с синенькой набивкой, платочке, из-под которого торчало сморщенное, острое, похожее на мышиное, личико. Под мышкой она держала корзину с белым, большим и жирным гусём. Тот сидел важно и иногда поворачивал головой на длинной шее. В городе он был первый раз, и ему было всё любопытно. Он зашипел, когда Богдан подошёл к дверям автобуса.
Богдан стоял и молча дожидался, пока из автобуса не выберутся все пассажиры. Вереница была большой, кроме сидячих мест было ещё полно и стоячих. Вместе с пассажирами из автобуса выходил и раскалённый, спёртый дыханием пассажиров, воздух. Наконец он увидел последнего выходящего. Это была старушка-инвалид, с палкой. Несмотря на жару, она была одета в чёрную кофту и платок из толстой ткани. Она неуверенно поколотила своей клюкой по ступенькам, прежде чем тяжело поставила ногу на первую. Богдан молча протянул ей руку. Та опёрлась на неё и так спустилась. Особенно тяжко дался ей сход с высокой подножки на землю.
- Дякую, синку, - сказала она и перекрестила Богдана.
Богдан молча кивнул. Он посмотрел в салон, и тот час увидел знакомую дорожную сумку. Сшитая из грубого холщёвого материала, и раскрашенная в клеточку, она стояла возле самых ног усатого водителя.
- Я Богдан, - сказал Богдан и, зайдя в автобус, назвал свою фамилию.
На сумке была бумажка с его именем, и Богдан содрал её возле урны, в метрах десяти от автобуса. Сумка была тяжела, родители нагружали её по самому максимуму, чтобы не гуляло место: передавать, так передавать.
Богдан знал приблизительно, что в ней находится. Там находились, главным образом,
овощи и гривен двадцать-тридцать. В другое время, отличное от летнего, там могли быть ещё общипанная и ошпаренная курица, банка домашнего молока и другие натурпродукты. Его родители держали приусадебное хозяйство, и раз в месяц посылали ему посылку. Раз в месяц он ездил к ним с полупустой этой же сумкой.
Богдан шёл к метро, но не на «МЕТРОСТРОИТЕЛЕЙ», а на «Пр. ГАГАРИНА». Лямки сумки сильно вдавливались в ладонь, а это была ближайшая станция.
Богдан не любил эти передачи с дому. Они оскорбляли его, ему было противно тащиться со своей едой, обрывая руки. Это было очень как-то суетливо и мизерно, он хотел пойти на базар и купить без излишней возни, по сути, копеечной капусты или молока. И не наперёд, а сколько ему надо, и спокойно, не вызывая своей ношей внимания, принести всё это домой. Однако, лишних копеек у него, как у младшего научного сотрудника, как раз и не было, кроме того, жалко было мать. Поэтому он, навьюченный провизией, шёл с остановками, отдыхая, к метро.
- Давай довезу, - крикнул ему таксист, высовываясь из припаркованной иномарки, увидев перекособоченного ношей юношу.
- Нет, спасибо, - ответил Богдан.
Он подумал о том, что если бы он согласился, то поездка ему обошлась плюс минус в эту сумку. Он дошёл до метро и только в вагоне мог поставить сумку на пол. На ладонях его были видны чёткие следы лямок. Но отдыхать долго не пришлось, на следующей станции Богдан вышел. Это была «СПОРТИВНАЯ» и он перешёл на «МЕТРОСТРОИТЕЛЕЙ». Только здесь, войдя в вагон, он смог поставить сумку и отдохнуть, это была его ветка, и ехать надо было не одну станцию.
На «23–го АВГУСТА» он сошёл, и часто меняя руки, быстро пошёл домой. Это была финишная дистанция.
Богдан распаковал свою сумку. Здесь было по несколько килограмм картошки, капусты и морковки. Была здесь и вязка лука, в отдельных кулёчках находились огурцы и помидоры. Помидоры были большими, но помятыми. Деликатный продукт не выдержал транспортировки и, лопнув, пустил томатный сок. На самом дне была бумажка и, развернув её, Богдан увидел несколько пятёрок, в сумме дававших двадцать гривен.
Сгрузив овощи в бункера, в виде картонных ящиков, и спрятав деньги в книгу «Высшая математика» профессора Чинаева, Богдан ощутил, что пора и перекусить. Он достал из холодильника борщ своего приготовления и черпаком налил его в керамическую миску. Богдан любил готовить, и соседи по блоку говорили, что это у него получалось. Он иногда угощал их своими обедами, зная, что те питаются в сухомятку, и не всегда во вкусную.
Богдан открыл дверцу и поставил миску с ядрёно-красной жидкостью в микроволновку. Он её купил на собственные средства и не жалел б этом. Здесь был и гриль и конвекция, и это было намного лучше того, что предоставляла общая кухня. Кроме того, не нужно было никуда выходить, и не нужно было спорить, кто разлил суп на плите и не убрал, или кто набросал картофельные очистки мимо ведра.
Микроволновка дзенькнула и Богдан вытащил из неё борщ, от которого валил пар.
Он поставил миску на столик и полез в холодильник за салом. Сало было с проростью и мягкой шкуркой, и Богдан нарезал его тоненькими ломтиками. Срез ломтика светился на свет и был чуть розоватым. Для классического обеда не хватало репчатого лука и хлеба, но у него всё это было. Богдан быстро очистил луковицу и отрезал ломоть чёрного, как земля, с тмином, хлеба.
Богдан включил телевизор пятого поколения «Оризон» и начал, не спеша, есть. Настоявшийся борщ был вкусен и даже лёгкий «снежок» на выпуклом, как жабий глаз, экране, не нарушал идиллии. На канале «1+1» показывали комедию «За двумя зайцами» и Богдан остановил здесь свой выбор. Время от времени он смеялся, в это время предусмотрительно переставая жевать. Он уже давно съел всё до крошки, но ничего не убирал, комедия захватила его. И только после того, как пошли титры, Богдан помыл посуду и тряпкой убрал со стола.
Его поклонило на сон и он решил прилечь. Не снимая одежды, он лёг на кровать и задремал. Ему снились тёплый песок, морская вода и он в белом костюме. Он заходит в казино и срывает там джек-пот за джек-потом, он выходит из казино и садится в долгий лимузин. За рулём прекрасная девушка, она улыбается ему, и ветер треплет её волосы. Потом этот сон вдруг закончился и начался другой, но когда Богдан встал в пол третьего, он его не помнил.
Богдан умыл лицо и, закурив, задумался. До конца дня ещё было время, и надо было его чем-то занять. Подумав немного, он постучался в дверь Николая Москаля. Но её никто ему не открыл, очевидно, Коли не было. Богдан спустился этажом ниже и постучался в другую дверь. Ему открыл дверь взлохмаченный парень лет двадцати пяти и без лишних слов, сказал:
- Входи, четвёртым будешь.
Богдан вошёл в прокуренное помещение где, если приглядеться, то через дым можно было увидеть очертания трёх игроков в преферанс. Игра здесь проводилась практически постоянно, но велась она не на деньги, что было не приемлемо Богдану, а на интерес. И чтобы было более интересно, велась она на пиво.
Богдану пришлось подождать, пока игроки закончат игру, в это время он сидел на тахте.
Хозяин комнаты Юрка быстро подсчитал очки, округлил и перевёл результат в миллилитры пива и сообщил результат. По итогам игры вышло, что один игрок ему должен 500 миллилитров, и тот же должен другому 250 миллилитров. Расчёт здесь по неписанным правилам вёлся сразу и для удобств игроков Юрка держал здесь бочонок с разливным пивом, для того чтобы проигравший не бежал вниз в ларёк. Это всем нравилась, даже притом, что Юрка продавал разливное пиво с наценкой. Все понимали, что это определённые хлопоты (Юрка ездил на пивзавод «Рогань») и не противились (Юрка брал только свежее).
Вот и сейчас Юрка подошёл к бочонку и, открыв краник, наполнил мерную кружку проигранными миллилитрами, честно ожидая, пока уляжется пена. Он отмерил сначала 250 грамм и вылил в одну кружку, потом 500 и вылил в другую. И только потом взял деньги. Прихлёбывая пиво, он закурил, потом, пододвинув Богдану стул, расчертил новую партию.
Богдан с интересом взял свои карты. Они были не плохими: шесть «червей» он брал точно. Переторговав всех, он всё же решился на семь и взял их. Начало игры было многообещающим.
Богдану нравилось играть в эту игру. Хотя он считал её и не особо интеллектуальной, но занятной, кроме того, здесь она велась без «мухлежа». Юрка трепетно следил за этим и если кто-то и пытался «юлить», больше он не играл. Но таких случаев было мало, безденежный выигрыш не побуждал к «катанию». Помимо всего прочего, Богдану нравилась атмосфера за столом, она была непринуждённой, и время текло быстро.
За столом пошли «распасы». К этому моменту Богдан опережал всех «в пуле», игра клеилась. За ним с небольшим отрывом шёл Юрка, потом Иннокентий, отставал как всегда Вася Ветер.
Это был удивительный игрок, ему нравилось проигрывать, он проигрывал практически всегда. Это он проиграл 750 миллилитров, когда Богдан зашёл. У него была интересная манера играть, он был склонен к риску, как рецидивист к побегу. Иногда этот риск был очень неоправданным, он мог заказать шесть карт, а вместо взять всего три, или вообще ни одной. При этом он немного злился, но не на себя, а на остальных игроков, которые не располагали, по его мнению, великодушием, и не дарили ему лишней взятки. Зато когда он, иной раз, после чудовищного блефа, таки брал свои, он обводил всех насмешливым взглядом и говорил: «Вот так-то, гаврики».
Иногда он ещё, когда бил крупную карту игрока мелким козырем, говорил противнику:
«Вот тебе бабушка, и Юрьев день».
Когда он был в замешательстве от хода противника или от предстоящего своего, с его губ срывалось краткое: «Шайтан».
Впрочем, это ещё ничего не означало, такие трюки он мог проделывать и для отвода глаз.
От него ещё можно было услышать и другие перлы: «Сделаем ход конём», «вот вам шах, а вот вам мат», «знал бы прикуп – так и неинтересно играть», «говорила тебе мама, не играй в карты» и др.
Последнюю фразу он часто говорил и себе.
Иннокентий же играл, в отличие от Васи, тяжело и медленно. Время от времени, он впадал как бы в ступор и подолгу смотрел в свои карты из-под низкого лба, как бык на развешенное бельё, и только потом делал ход. Иногда он, почти уже положив карту, одёргивал руку, как от кипятка.
Вася в это время кипятился, называл его «извергом», обещал заплатить ему за ход, призывал всех поставить часы, как в шахматах.
Даже обычно нейтральный Юрка говорил ему: «Кеша, ну не томи уже».
Если тот после продолжительного раздумья всё-таки делал ход, Вася пускал глаза в потолок и говорил: «Хвалю за храбрость» или просто «Хвала Аллаху».
«Распасы» кончились, Богдан вышел из них в «середнячках».
Заказавший после этого девять «без козыря», Юрка, взял свои. Пасонувший Вася пошёл в туалет, Богдан решился на «вист». Свою взятку он взял. Иннокентий был на прикупе.
После такого Юркиного прорыва партия быстро закончилась. Юрка был на первом месте, серебро взял Богдан, бронзу «вырвал» Иннокентий. Вася оказался на четвёртом месте.
Заслуженные очки быстро перевели в пиво, и Богдан отхлебнул «Рогани»; он выиграл целый бокал.
После непродолжительного перерыва Юрка расписал очередную «пульку». Богдан посмотрел на карты. У него был чистый «мизер». Правда, под ногами путался Вася со своими девять «пик», и было острое желание дать Васе сыграть, потехи ради. У того, вероятно, было их не больше семи. Всё же, подумав, Богдан решил играть. Карта была редкой и чистой и без проблем давала ему десять очков.
Игра, прерываемая походами в туалет и иногда сверх меры затянувшимся ходом Иннокентия, шла легко, и за столом царила непринуждённая атмосфера. Над столом витал дым, слышались карточные слова, шутил Вася. На огонёк пришел, было, Лёнька Сидорук, но, поздоровавшись со всеми, он постоял, посмотрел на игру, и через пять минут, попрощавшись, ушёл (в преферанс допускается максимум четыре игрока).
Богдан отхлёбывал своё пиво, и, щурясь в табачном дыму, был настроен на философский лад. Поэтому он даже обрадовался, когда Юрка после затяжного полёта мысли Иннокентия, по-дружески сказал Васе:
- Ну что ты так нервничаешь, дружище. Ты же этим сокращаешь свою жизнь.
- Только тупой не нервничает, - сказал Вася. – Это же не водопроводный кран, который я могу закрыть в любой момент. Кроме того, я не стремлюсь жить вечно.
- Ну, вечно ты жить и не будешь…А вот в лишних болезнях можешь.
- Ну, почему, - сказал Богдан, - может быть, когда-нибудь, при помощи науки и техники мы победим все болезни и приблизимся к бессмертию.
- Болезни – пожалуй, победить можно. Я иногда удивляюсь, что мы направляем все наши усилия на разработку каких-то роботов для полёта на Марс, для изучения подводных пучин, а сами, будучи, по сути, роботами, являемся малоизученными и функционируем без запчастей.
- Хорошо сказал, - сказал Вася, вдруг беря заказанные семь «бубен». – Насчёт роботов и запчастей.
- Конечно, - продолжал разглагольствовать Юра. - Вот взять любую технику, например, автомобиль. Убилась ходовая, плохо тянет мотор – купил амортизаторы, сайлентблоки, поставил новый фильтр, прочистил инжектор – и едь дальше. А мы в это время умираем от банальных болезней вроде рака или нетипичной пневмонии. А некоторых людей жаль.
- Но для того чтобы делать запчасти, нужно изучить человека? - Богдану нравился рассудительный тон Юрки.
- Конечно. Я об этом и говорю. И направлять на это нужно все усилия и всё финансирование. Вы посмотрите, только, на нашу сегодняшнюю медицину, и сколько шарлатанов плодиться на её несостоятельности. Кроме, кстати, подхода с запчастями на мой взгляд есть и другие пути победить тот же рак.
- Какие же? – заинтригованно спросил Богдан, вистуя.
- Пользуясь скрытыми ресурсами организма, - сообщил Юрка, проводя ладонью по кудрявой голове.
- Что сие значит? – спросил Вася с любопытством на лице.
- Мне представляется, что наш мозг выдаёт нам не всю информацию, которой располагает…
- Ну, вы будете ходить, Спинозы? - прервал его Иннокентий.
Он служил на мясокомбинате, и подобные речи были ему чужды.
- Но это отдельная тема. Скажу, только, что, например, при простуде, он повышает температуру нашего тела, без нашего спросу. Это значит, что он постоянно производит опрос всех органов, ну примерно так, как опрашивает компьютер все системы, при запуске. Если это так, то посредством мониторинга мозг может видеть и раковые клетки. И в принципе, он тогда избранно сможет прекращать подачу к таким клеткам питания или воздействовать другим способом, чтобы они погибли.
- Точечные удары, - сказал Вася, заказывая семь «треф».
- Именно, - сказал Юрка, вистуя. – Мозг только надо заставить это сделать.
- С мозгом ты очень интересно придумал, - сказал Богдан, в свою очередь также вистуя. – Я думаю, там скрыта информация вообще о пол Вселенной.
- Ребята, у меня есть третий способ, как победить все болезни, - сообщил Вася, зайдя с бубнового туза.
- Интересно, - сказал Юрка, отдавая семёрку.
- И какой же? – спросил Богдан, «сливая» валет.
- Ясно какой. Умные микроскопические частицы. Нанороботы – им имя.
- Сам выдумал? – то ли в дыму, то ли лукаво щурясь, спросил Юрка.
- Зачем? По телевизору видел, - Ветер уже начал орудовать козырями.
- Можно и так, - сказал Юрка, козырей у него не было.
- А почему ты думаешь, вечной жизни быть не может? – спросил Богдан Юрку, сбрасывая мелкий козырь и оставляя даму про запас.
- Я точно не уверен. Но изначально бессмертие в человека не заложено на программном уровне. Его собственно и не было нужды городить, так как мы всё равно умрём от несчастного случая. Например, убьёт сосулькой, или сбежавший из зоопарка тигр сожрёт, да и червей с бактериями кормить кому-то нужно. Поэтому, беря во внимание то, что рекордсмен-долгожитель прожил лет сто двадцать, наш ресурс – лет двести, не больше.
Юрка замолк от неожиданности. Вася взял все свои. Игра была закончена, на этот раз проиграл Иннокентий.
- Я вижу, философские речи вдохновляют тебя, - сказал Юрка Васе.
- Они просто дезориентируют Кешу, - ответил тот.
Все игроки встали и пошли к заветному кегу. Богдан на этот раз выиграл всего двести грамм и Юрка налил ему первому. Богдан посмотрел на часы, было пять минут десятого.
- Сколько времени? – спросил Кеша.
- Без пятидесяти пяти минут двадцать два, - сказал Богдан.
Ребята засмеялись, улыбнулся даже Иннокентий.
Богдан залпом выпил пиво, и сказал:
- Спасибо за игру, пойду.
- Может, ещё партейку? – спросил Юрка.
- Нет, в следующий раз.
- Ладно, заходи ещё.
- Обязательно, - искренне сказал Богдан и, махнув рукой, пошёл к себе.
За ним засовались придвигаемые стулья, компания садилась продолжать игру.
Богдан поднялся к себе и включил телевизор. Бездумно просмотрев туда несколько минут, он его выключил и подошёл к столику. Взяв в руку электронные часы, он навёл будильник на семь утра. Раздевшись, он погасил свет и лёг в постель. Он чувствовал себя уставшим и хотел спать.
«Как хорошо, что есть ночь», - подумал он, и закрыл глаза.
Через несколько минут он уже дышал ровно.

*****

Полифонично и резко играла «Катюша». Богдан потянулся к будильнику и выключил его. Мерзкий писк ещё стоял в ушах.
«И мёртвого разбудит», - подумал Богдан и сбросил тёплое одеяло.
Остывшая за ночь комната коснулась его утренним холодком, и он зябко поёжился. Включив электрочайник, Богдан пошёл на водные процедуры.
Кофе обжигало нёбо и горчило язык.
Богдан вышел на улицу и попал под пасмурную погоду.
«Не исключён дождь», - подумал он, взглянув в небо.
Серые клочковатые облака сбились, как стадо баранов, в кучу, и давили на город и психику.
Богдан приподнял ворот летней ветровки и пошёл на Котлова. Здесь находилось его место работы.
Богдан открыл массивные двери и вошёл в здание с невзрачной вывеской «НИИ Вычислительной Техники и Информатики». Проходя мимо этой вывески, он всегда боялся, что она на него упадёт, насколько она была словесно тяжела.
«Назвали бы просто и современно: НИИ Компьютерной Техники», - в такие моменты думал он.
Он уже приближался к турникетам проходной, когда его окликнул старческий голос:
- Деточка, на входе нужно вытирать ноги.
Богдан вспыхнул. Его коробило от слов деточка, мальчик и т.д. Он молча обернулся. Баба Глаша, уборщица, стояла, уперев руки в бочкообразные бока, и делала ему замечание.
- Хорошо, - сухо сказал Богдан и, развернувшись, пошёл дальше.
«Какие ноги, - думал он, - на улице сухо. Кроме того, директору, начальникам лабораторий она, небось, не делает таких замечаний. Несправедливость».
Утро уже было омрачено. На улице пошёл дождь.
Богдан прошёл через турникет, показав охраннику пропуск, и пошёл по направлению к лифтам.
Возле лифта его кто-то сзади похлопал по плечу. Богдан обернулся на стук, но никого не увидел. Он быстро обернулся через другое плечо, и увидел растянутую в улыбке, физиономию Володьки Перина. С ним вместе они учились в институте, в одном потоке, потом оба пошли сюда. Но, однако, в отличие от Богдана, тот делал большие успехи. Сам он был харьковский, и у него была протекция в институте. Несмотря на это, сам по себе Перин был не глуп.
От него разило дорогим одеколоном, жидкие волосы были зализаны, как у кота. Он был облачён в блестящие, плетённые с кожи, с острыми носками туфли, и стильный, в полосочку костюм, на плечах чуть припорошенный перхотью. Он был полуеврей.
- Как дела? - спросил Володька
- Хорошо, - ответил Богдан.
- Странно. У всех плохо, а у тебя хорошо, - пошутил Володька.
Богдан усмехнулся.
- У меня относительно хорошо, - пояснил он.
- Как это правильно ты сказал, - закивал довольно Володька. – Старика Эйнштейна, к тому же порадовал. Чем промышляешь? Всё за компьютером глаза слепишь?
- Слеплю.
- Ну, что там у вас в отделе нового?
- Ничего особенного. Сейчас вот новый контроллер делаем. Я программное обеспечение к нему. Но тяжело будет конкурировать. «Омрон», «Сименс», тот же «Митсубиши» крепко рынок держат. Сдали мы наши позиции в микроэлектронике, как когда-то Москву французам.
- Какое удачное сравнение, - похвалил Володя.
- Однако не всё потеряно. Если бы ещё лабораторное оборудование заменить…
- Но, с такими финансами как вам там платят, тебе, наверное, туго приходится? – прервал его Перин.
- А я не жалуюсь. Не всё сразу. Я не Остап Бендер - могу брать и частями.
- Даже жаль, что ты не еврей, такими фразами сыплешь. Но я тебе помогу… Слушай, может у тебя всё-таки хоть прабабушка была иудейской веры?
- Насколько мне известно, нет.
- Ну ладно. Ты знаешь, я в отделе компьютерных игр подвизался, на хорошем счету у заведующего, на повышение вот недавно пошёл, можешь поздравить. Разрабатываем всякие «игрушки». «Стрелялки», «ездилки» и так далее. Вот кстати «игрушку» недавно новую выпустили. На Чернобыльской АЭС действие происходит. Герою нужно построить саркофаг над взорвавшимся энергоблоком. Ему мешают мутировавшие животные, мародёры, радиация. Все декорации, как живые. По миру сейчас продаётся.
- Круто, - сказал Богдан.
- Да, так вот, наш профессор Рубинштейн… Ты знаешь профессора Рубинштейна?
Богдан, конечно же, слышал о нём. В институте даже ходили слухи о том, что хотят назвать учреждение его именем.
- Да.
- Он долго работал над одним проектом. Он всегда хотел добиться восприятия и графики, не отличающейся от реальной. И ты представляешь, он добился своего. За шлёмом ты как будто в другой жизни, а не в игре, насколько реальна его виртуальность.
- Да ну? - удивился Богдан.
- Так говорят.… Одним словом сейчас ему нужен доброволец, который полностью, до конца, апробировал бы новинку. Их, конечно же, много, предусмотрена оплата пять тыщ. Так вот, я могу помочь тебе попасть в игру. Но с денег треть моя, мне кажется это справедливо, согласен?
- Достаточно справедливо, - успокоил его Богдан, видя, как тот занервничал.
Даже для полуеврея это было очень щедро.
- Сам бы я не менее половины оттяпал, - добавил Богдан.
- Правда? Пожалуй даже хорошо, что ты не еврей – не торгуешься.
- Не всё в жизни деньги.
- Но деньги тоже не последняя вещь на свете, - горячо возразил Володя.
- Согласен.
- Ну а теперь, когда консенсус достигнут, - здесь Володя потёр руки, – выработаем дальнейший план действий.
Через пять минут Богдан поднялся в лифте на седьмой этаж. Он шёл полутёмными коридорами, с, казалось, бесконечными прямоугольниками дверей. По дверям можно было определять, как «жил» тот или иной отдел. Здесь стояли двери филёнчастые, под дуб, и были даже деревянные резные. Но всё чаще попадались фанерные двери, окрашенные в белую краску с застрявшими в ней волосками щёток, и лишь иногда, обитые коричневым дерматином.
На стенах коридора весели выцветшие плакаты по гражданской обороне, наглядно иллюстрирующие действия при ядерном взрыве. По углам стен были стеклянные ящики, за которыми виднелись смотанные пожарные рукава, просроченные огнетушители и дохлые мухи.
По пути и навстречу Богдану попадались сотрудники института. Но в отличие от дверей, внешний вид их был практически идентичен. Вне зависимости от того, на какой из кафедр они работают и сколько получают. Это были в подавляющем своём большинстве мужчины возрастом 40-60 лет; молодые особи и особи женского пола семейства Человека Научного попадались крайне редко. Они были одеты либо в вытянутые турецкие свитера, либо в заношенные костюмы синего и серого цветов, с вытертыми до блеска локтями и седалищем. На головах у большинства были плеши, начиная с размеров от одногривенной монеты и заканчивая полностью голым скальпом.
Мимо Богдана, как в бреду прошёл яркий образчик в шапке с ушами и резиновых сапогах. Бывший сотрудник института, в прошлом талантливый изобретатель, этот уникум занимался в своё время начинкой военных аэростатов. Но после развала СССР война новой стране перестала быть интересной. И его кафедру упразднили. Его не выгнали, а предложили, немного переучившись, пойти на конструирование вышивальных машин. Но этому человеку уже на тот момент было за пятьдесят и он так и не смог освоить новое перспективное направление, а может, просто и не хотел. Да и своим уже тогда чудаковатым видом он пугал приезжих иностранцев. Когда он их видел, его глаза светились жёлтым огнём, ведь это были враги его страны. Его пришлось уволить. Но старый инженер остался верен своей давней профессии. Вот и сейчас он бродил из отдела в отдел, предлагая свой гиперболоид.
«Да вы не понимаете, - кричал он, когда его выставляли за дверь. – Им можно пол Америки одним лучом испепелить. Наше господство в космосе обеспечено».
Богдан увидел вывеску отдела промышленной микропроцессорной электроники и толкнул дерматиновую дверь. Войдя в пахшее пылью и потом помещение, он поздоровался.
Здесь уже были инженеры Владимир Иванович Тесля, Михаил Петрович Гущин и слесарь Григорьич. Они поздоровались ему в ответ. Богдан прошёл мимо облупленных столов с наваленными на них осциллографами советского производства, микроскопов, переделанных с биноклей, компактными дисками, дисковыми телефонами, чахлыми цветами, настольными лампами, устаревшими компьютерами, ещё больше – периферией, журналами «Наука и Техника», одним «Техника молодёжи», засмотренным Григорьичем до дыр «Плейбоем», другой макулатуры, жирными следами от селёдки, обгрызенными карандашами и оброненными волосками.
Богдан пробился к своему месту возле окна. По сравнению с другими он старался поддерживать порядок. Стол его был практически чист, клавиатура недавно протёрта спиртом.
Он сел на своё место и включил компьютер. Системный блок заурчал, загружая «Windows Professional».
- Слышь, Богданчик, - обратился к нему Владимир Иванович. – Что-то тут у меня с таймерами не получается. Помоги, а?
Богдан в душе выругался. Он не любил Теслю. Тот был бездарен, как выкорчеванный пень. Но он был двоюродным братом одного из замов директора института и поэтому был неприкасаем. Но мало того, чтобы просто сидеть и ждать «получки», он сам хватался за работу, но довести её ни разу не смог. И когда он практически сразу буксовал, то нахально просил помощи у иных сотрудников. А их было два, Гущин и Богдан.
Михаил Петрович Гущин был грамотным и опытным специалистом. Ему было сорок пять, и в своё время он работал где-то в Сибири. Потом переехал в Воронеж, а впоследствии и в Харьков. Он был всегда немногословен и в работе сосредоточен. Только когда на праздник, выпив, отшельнические черты его разглаживались, и он мог о чём-то живо рассказать.
Поначалу, когда Тесля просил его помочь, он молча соглашался. Но потом, узнав, что у того намного больше зарплата, брался всё неохотней. А в один из пасмурных дней и вовсе послал на три буквы, напомнив всем своё сибирское происхождение. Поэтому Тесля в последнее время охотнее обращался к Богдану, причём, казалось, находил для этого самое неподходящее время. Богдан отрывался от своей работы, и подходил к Владимиру Ивановичу. Он не мог послать его, хотя очень хотелось. Тот был на пятнадцать лет старше, а Богдан был воспитан по старинке.
Единственный с кем Богдан мог нормально в отделе общаться был Григорьич. Это был мужик сорока двух лет с весёлым и приветливым лицом, всегда ходил в чёрном мятом халате, и расстёгнутой на груди рубахе. Он любил выпить и поговорить, а слесарем был от бога. За ухом он постоянно носил остро заточенный карандаш. Его любимым героем был Гога из к/ф «Москва слезам не верит». Он был на него даже чем-то внешне похож. Богдану он разрешал говорить себе «ты» и они часто курили вместе.
Богдан подошёл к Владимиру Ивановичу. Тот написал не более десяти строчек, хотя ему дали самое лёгкое. Нужно было сделать подпрограмму обслуживающую последовательный порт. Богдан быстро подсказал нужную инструкцию, по ходу нашёл и исправил ошибку и вернулся на своё место.
Он открыл свою работу. Он писал подпрограмму для обслуживания аналоговых входов/выходов и эта работа близилась к завершению. Гущин же работал над дискретными точками и тоже заканчивал.
Богдан углубился в работу. Несколько раз они курили с Григорьичем, вместо туалета, по случаю лета - у открытого окна и слесарь травил анекдоты, не лишённые юмора, своего сочинения. Потом Богдан опять садился за экран, а Григорьич бегал, от нечего делать в смежный отдел к «железячникам». Так Григорьич называл тех, кто делал аппаратную часть к будущему контроллеру. И «софтюками» - ихний отдел, ведь он занимался программным обеспечением. Под конец, он, устав бегать, открыл затасканный «PLAYBOY» и в сотый раз начал изучать содержимое.
Один раз пришёл завлабораторией Донченко Николай Васильевич. Инженер с большой буквы, в своё время имевший несколько изобретений и много похвальных грамот, был, тем не менее, плохим руководителем. Слишком мягок и нерешителен, но Богдан любил его. Это он в своё время оценил его знания и взял на работу, когда он пришёл к нему на пятом курсе.
Николай Васильевич подошёл к Гущину и побеседовал с ним в полголоса. Потом удовлетворённо кивнул, и даже, не глядя на Теслю, подошёл к столу Богдана.
- Ну, как у тебя дела? – мягко спросил он, и, надев старомодные очки на кончик носа, посмотрел на экран.
- Нормально, Николай Васильевич, - ответил Богдан. – Заканчиваю уже.
- Так, так. - Богдан смотрел, как тот пробегает глазами строчки на экране.
- Чудненько, чудненько, - приговаривал он. - А вот здесь ты неплохо придумал, - сказал он и ткнул в понравившееся место на экране толстеньким пальцем. - Очень необычно и оригинально.
Профессор Донченко всегда любил не стандартные и оригинальные ходы и сейчас глаза его прямо искрились.
- Спасибо на добром слове, Николай Васильевич, - поблагодарил старика Богдан.
- Так, ну хорошо, - негромко сказал он. – Заканчивай с этим, потом возьмёшь у Тесли порты.
- Хорошо.
- Георгий Григорьевич, - обратился он к Григорьичу, - что вы там так вдумчиво читаете? Вы доделали испытательный стенд?
Профессор Донченко увидел своим дальнозорким взглядом журнал перед Григорьичем, хотя тот его сейчас временно не читал, глядя в дождливое окно.
- Всё готово, Николай Васильевич, - пробасил тот.
- Чудненько, чудненько, - сказал тот. – Похоже, скоро мы будем испытывать наше творение.
Он вытер обширную лысину носовым платком и, мягко закрыв за собой двери, вышел.
Приближалось время обеда, когда на столе у Богдана зазвонил телефон. По внутренней связи звонил Перин. Он сказал, что переговорил с Рубинштейном и тот согласен на него посмотреть прямо сейчас. Поэтому он спрашивал, может ли Богдан пропустить обед во имя науки и перебиться бутербродом из буфета?
Богдан ответил утвердительно, сначала кивнув головой, но, осознав, что говорит по телефону, голосом сказал «да». Они условились, что Перин будет ждать его у отдела игровой информатики. Дождавшись часа дня, Богдан выключил монитор и вышел из отдела. Навстречу ему быстро шли толпы голодных научных сотрудников. Несмотря на то, что они двигались в столовую, и им полагался гарантированный КЗоТом час отдыха, некоторые что-то горячо обсуждали и энергично жестикулировали руками. Научная деятельность в них не прекращалась ни на минуту.
Богдан по переходу перешёл в другое здание и сейчас поднимался на девятый этаж.
Перин встретил его возле обитых кожей, входных в отдел, дверей, с короткой сигарой в зубах. Он ходил по площадке от дверей до лифта, заложив руки за спину и, не сколько куря, сколько жуя кубинский табак.
- Ну, где ты там бродишь? – спросил он, едва Богдан показался из лифта. – Пошли, Изыч ждёт.
Он без скрипа открыл кожаную дверь, и Богдан вошёл вслед за ним. Дверь сама мягко за ним закрылась. Это был коридор. На Богдана сразу пахнуло прохладой, работал кондиционер. Пол был обтянут серым ковролином. Стены были задрапированы светлыми обоями с лёгким тиснением. На них висели сюрреалистичные, с плохим разрешением, картины харьковских художников. Их мазня непостижимым образом оживляла пространство. На потолок Богдан не смотрел.
Перин вёл Богдана вдоль многочисленных дверей кабинетов, на которых висели таблички с преимущественно фамилиями, которые можно было спутать только с немецкими.
«Кланы», - подумал Богдан, глядя в дорогую спину бывшего сокурсника.
Перин ввёл Богдана в какую-то дверь, из которой навстречу выпорхнул парень в одетой козырьком назад, бейсболке.
Это помещение было похоже на кухню: стояла микроволновка, электрочайник, сервизы и финская раковина. За столом сидела девушка в коротеньком белоснежном халатике, из которого практически до бёдер были видны обтянутые чёрным нейлоном стройные ножки. Она была в кокетливых очках в позолоченной оправе и на высоких белых шпильках. Ногти были накрашены ярко красным лаком для ногтей. Взгляд Богдана, как пойманный силовым лучом, устремился к девушке и примёрз.
- Это вот и есть Богдан, - представил его Перин.
- Очень приятно, молодой человек, - непонятно откуда раздался старческий голос.
Богдан только сейчас за столом увидел сморщенную фигуру, издавшую эти звуки.
- Я - Яков Израилевич Рубинштейн. Спасибо, что оперативно пришли, - в слове «что», как называл его Перин, Изыч, вместо звука «ш» говорил «ч», и вообще заметно картавил.
- Богдан, - хрипло представился Богдан, всё ещё не в силах отвести взгляда от девушки.
- Я вижу, что наша Маринка вам понравилась, - с удовлетворением произнёс Изыч.
Девушка улыбнулась, и Богдан в смущении оторвал взгляд. Наконец он смог более внимательно посмотреть на Изыча, тот сидел, сгорбившись, за чашкой чая.
Он выглядел лет на пятьдесят пять или шестьдесят, но имел подвижную внешность, а взгляд его был практически юношеским. Морщинистое, словно печёное яблоко лицо, имело, тем не менее, не горестное выражение, а скорее лукаво-озорное. Большой горбатый нос козырьком нависал над белыми пушистыми усами. Губошлёпистый рот жевал галетное печенье, поэтому Богдан не смог определить его линию. По бокам головы росли две чащи длинных седых волос, которые сходились на затылке. В паре с голым блестящим черепом посредине, они придавали ему сходство с сумасшедшим профессором-гением, чей образ часто эксплуатируется в фильмах. Он был одет в белый незастёгнутый халат, и даже в сидячем положении явно угадывалось, что брюки в низках - коротки. На сухом запястье, побитом старческими пятнами, висели часы «Электроника 5».
- Вы в компьютерные игры играете, молодой человек? – спросил сморчок.
- Да, иногда.
- Какие вам нравятся больше всего?
- Стратегии, пожалуй.
Профессор лукаво улыбнулся. От этой улыбки от уголков глаз побежали морщины, похожие на расщелины.
- Какого вы года? – спросил профессор.
- От рождества Христова – тысяча девятьсот восьмидесятого, - пробубнил Богдан.
Профессор хохотнул. Засмеялась девушка. Нерешительно улыбнулся Перин.
- Чувство юмора нам подходит, - сказал профессор. – Или вы верующий?
- Во что? – спросил Богдан.
- Подойдите, молодой человек, и сядьте к нам за стол, - сказал профессор с любопытством, указав на свободный стул.
Богдан занял предложенное место, боясь смотреть на Марину. Она его ошеломила и… приворожила. Вопросы профессора пробивались в его сознание словно назойливые комары через противомоскитную сетку, и Богдан отвечал, практически не думая и немного агрессивно.
- Выпейте чаю или кофе. Маринка, сделайте бутерброд.
И не спрашивая, что всё-таки он будет, чай или кофе, он продолжил интервью:
- В Бога, допустим.
- В Бога нет, - отрезал Богдан.
- А во что тогда же? – поинтересовался профессор.
- В дружбу, любовь, справедливость…
- Вот как? – профессор вскинул мохнатую, резко контрастирующую с седым, чёрную бровь.
Он подождал, пока Маринка ставила перед Богданом чашку душистого чая с лимоном и бутерброд с икрой на блюдечке, с постеленной на дне салфеткой. От девушки шёл тонкий аромат, от которого у Богдана засосало где-то под ложечкой. Богдан не знал, что это за духи, но ему казалось, что такая девушка должна пользоваться только французскими. Богдан видел наманикюренные пальчики девушки с красными овальными ноготками, от которых, от туч впрыснутых гормонов, едва не закипала кровь. Из этих рук он мог, прикажи она, есть даже соль.
Богдан сёрбнул чаю, издав при этом характерный звук.
«Идиот, - подумал про себя Богдан. - Хлебай тихо – не на водопое».
Он взял в руки бутерброд и поднёс его ко рту. Икра была вкусной и красной, такую Богдан ел во второй раз в жизни.
- А почему вы не верите в Бога? - пытал профессор, как будто бы это имело какое-то значение.
- Как же в него верить, коль я его никогда не видел? - Богдан злился на старого болтуна со своими расспросами.
Он сейчас следил за тем, чтобы с густо намазанного бутерброда упало как можно меньше икринок, и он вместе с ними в глазах Маринки.
«Ты смотри, огрызается, - подумал профессор, - это может нам подойти».
- Вы очень логично рассуждаете для своего юного возраста. Но, тем не менее?
«Что он лезет ко мне со своим богом? - думал Богдан. - Мало того, что сами везде поналазили, так ещё и бога своей национальности всему миру хотят напарить».
- А вы сами как думаете? – спросил Богдан профессора и увидел, что у Перина чуть глаза не повылазили из орбит.
Вытаращёнными, как при базедовой болезни, глазами, тот начал делать ими умоляющие знаки.
- Вы отвечаете вопросом на вопрос, как еврей, - профессор и глазом не моргнул, и, казалось, даже улыбнулся.
- Но, тем не менее? - не обращая внимания на Перина, Богдан повторил вопрос, заданный ранее профессором.
- Я – да, у меня даже имеются косвенные доказательства. Марина, дайте ему кусочек бисквитного торта, - прибавил профессор, видя, что Богдан прикончил икру и хлебает чай вхолостую. - Надеюсь, вы любите сладкое?
- В моём возрасте не любить сладкое – грех, - сказал Богдан, подражая манере профессора.
Перин стоял, смирившись со всем. Не мог он смириться, только, с потерей денег. Хотя он и молчал, но по хмурому лбу и по опущенной линии рта было ясно, что он думает о том, что денежки тоже плачут.
- Так, о чём это я? – взявшись за голову, задумчиво пробормотал профессор.
- О косвенных доказательствах, - сказал Богдан.
Марина принесла новое блюдечко с ломтем торта и свежей салфеткой. Он был многослоен, и сверху были воткнуты шоколадные лепестки. Богдан увидел те же красные ноготки и чуть не лишился рассудка. Огромным усилием воли он заставил себя не броситься на эти ногти, на этот короткий халатик, на эти белые туфельки со шпильками, сорвать всё это и подмять под себя…
- Каковы ваши интересы в жизни? – спросил профессор таким тоном, как будто речь шла об интересах в коммерческой сделке.
Богдан помедлил с ответом.
- Стать богатым и знаменитым, если в трёх словах, - наконец произнёс он.
- Зачем это вам? – спросил профессор.
- Богатым – чтобы быть независимым, а знаменитым - для славы.
- Как вы собираетесь этого добиться?
«Если бы я знал», - подумал Богдан, но вслух сказал:
- Честно работать или в лотерею выиграть, а для того, чтобы стать знаменитым нужно сделать что-то неординарное, а потом это раздуть. Ну, или превосходно делать ординарное.
- Вы думаете, если честно работать – то можно разбогатеть?
- Принципиально – можно, например, придумать «вечный» двигатель и толкнуть его втридорога.
- Вы что не знаете, что вечное движение противоречит началам термодинамики? – несмотря на такой наивный ответ в голосе профессора не сквозил сарказм, а читалось нескрываемое любопытство. - Это строго доказано, между прочим…
- Термодинамика и другие существующие законы худо-бедно описывают только ту махонькую часть Вселенной, в которой находится, и изучил человек. Но она большая и не удивлюсь, что на других её участках действуют другие законы. Кроме того, она многоуровневая и не исключено, многомерна. Я думаю, что всё это должно быть связано едиными формулами. Поэтому нынешние законы и формулы являются частными случаями. И формулы эти в свете вышесказанного должны будут укрупняться, но количество их не должно быть большим. Тогда изобретение вечных двигателей, машин времени и прочих нонсенсов нельзя исключать. Кроме того, даже если всё-таки взять наш мирок, то существует погрешность вычислений, и неверность выводов. Меня, например, удивляет, почему мы пространство меряем кубами, ведь в природе так мало прямых линий.
- А чем же следует его мерить?
- Как минимум, шестигранниками или многогранниками, приближёнными к кругу, мне кажется. Кстати круг – это уникальная фигура. Малевичу следовало, на мой взгляд, изобразить не квадрат, а круг.
- Значит, вы хотите создать вечный двигатель?
- Неверный вывод. То, кстати, о чём я говорил. Это задача последующих поколений. Сейчас можно сделать лучше, чем вечный.
- Как вы себе это представляете?
- Взять человека или животное. Я за счёт энергии вот этого съеденного пирожного, - Богдан указал на оставшиеся после него крошки, - при наличии воды могу жить несколько дней. Сердце-насос – будет качать, ноги, руки – двигаться, лёгкие – дышать, тело нагреваться и так далее. Вы представляете, какой это КПД? Поэтому, можно, например, сделать котельную, взяв за основу механизм нагрева тела человека. Топливом будут служить пищеотходы от столовых, ресторанов и т.д. Да вам ещё будут приплачивать за самовывоз! Я уже не говорю о таких пустяках, как долгий срок службы за счёт саморегенерации, отсутствие выбросов в атмосферу, радиоактивности и т.д. Такие котельные могут существовать столько, сколько есть жизнь, топливо не может закончиться, как газ, нефть или уран, поскольку оно выращиваемое. Сама земля с примесью солнечных лучей – есть топливо.
- Браво, молодой человек. Таких лекций, хотя они и не совсем верны, я не слышал со времён студенческой скамьи и в исполнении профессоров Селезнёва и Ноймана. На миг я даже забыл о цели вашего прихода.
- А какова кстати она?
- Вам что, Володя Перин не рассказал о ней?
- Только вкратце.
- Дело в том, что я долгое время работал над одним проектом. Он заключается в создании очень реальной виртуальности с использованием подсознания человека. Это очень похоже на яркий сон, но ощущения жизненные. Тем это может быть и опасно. В принципе если всё получится, это станет Игрой игр. Мы уже проделали пробные тесты с участием животных, и сейчас нам нужен человек, который от начала и до конца пройдёт эту игру, а это всё равно, что прожить кусочек настоящей жизни, правда в отличие от реальной - с различными бонусами и игровыми возможностями, уже при рождении. Вы с вашими качествами и жизненной моралью как раз подходите нам для этого эксперимента. Поэтому я официально спрашиваю вас, согласны ли вы принять участие в игре, помогая тем самым нашей науке, за вознаграждение в пять тысяч гривен ежемесячно?
Богдан посмотрел на Марину. Девушка смотрела на него и улыбалась.
- Да, - сказал Богдан.
Решение было принято давно.
- Марина, две рюмки коньяка.
Перин, не веря в экономическое чудо, нерешительно почесал шею. По мере его движения линия рта приподнималась, а глаза начинали снова блестеть. Он опять почуял наживу.
- Оплата в конце месяца, - делово сказал профессор. - Ну-с, выпьем за успех нашего предприятия, э.… Как вас зовут, я уже забыл?
- Богдан, - напомнил Богдан.
- Ну-с, выпьем за успех нашего предприятия, Богдан.
Первый раз за всё интервью Рубинштейн назвал его не молодым человеком, а по имени. Это, наверное, был знак еврейского расположения.
Мужчины взяли две рюмки с принесённого Маринкой подноса и выпили. Профессор тяпнул рюмку залпом, поспешно, как будто это был эликсир молодости. Рюмку он держал с немного оттопыренным кривым мизинцем.
«Старая интеллигенция», - подумал Богдан, протягивая руку к подносу и беря плитку шоколада.
- Когда начинать? – спросил Богдан.
- В эту на пятницу, - сказал Яков Израилевич.
- Почему на пятницу? - удивился Богдан.
- Последние приготовления пред операцией. Как сказал один портной: семь раз отмерь – один отрежь. Кроме того договора составить нужно. Вы во сколько заканчиваете работу?
- В 6.
- Вот в 6 и приходите.
Где-то в недрах института раздался звонок, это был сигнал об окончании обеда. Пора было откланиваться. Богдан встал.
- Значит в пятницу в 6?
- Как штык, - предупредил его Изыч. – До свидания.
Богдан кивнул, бросил, как камень, последний взгляд на Марину и вышел, вскользь зацепив плечом дверной косяк.
Марина начала прибирать со стола.
«Какой не плохой парень, - думала она. - Молодое, но уже обретающее мужественность лицо. Крепко сбитая фигура. Правда, плёл какую-то ахинею, но его же об этом и спрашивали. А как он на меня смотрел! Даже в трусиках мокро стало. Он как зверь хотел меня изнасиловать. Ах, как бы я была этому рада».
На лице девушки застыло мечтательное выражение…
Богдан шёл по коридору к себе в отдел. Чем дальше он отходил, тем опаснее ему казалась затея.
«Виртуальная реальность, – думал он. - Если это так, то это практически живая жизнь. Но жизнь неизведанная, и может быть опасная. Кроме того, эти пять тысяч, это приличная сумма, за, казалось, такой пустяк. Богдан чётко знал, что в реальном, в отличие от виртуального, денег просто так никто не даёт. Но Марина, её нужно обязательно увидеть. И может даже познакомиться, ему показалось, что он уловил флюиды симпатии от неё. В конце концов – это в любом случае игра, а из любой игры можно всегда выйти».


*****

Неделя пролетела, как пуля. В пятницу в шесть десять Богдан вошёл в кожаную дверь
отдела игровой информатики.
Профессор Рубинштейн уже поджидал его на кухне. Напротив него сидела Марина и пила чай. Едва он появился, Марина приветливо улыбнулась ему. Богдану показалось, что он почти неделю назад и что он никуда не уходил. Профессор пригласил его сесть за стол и подал ему какие-то бумаги. Свободный стул стоял рядом с Мариной и когда он садился, то рукой зацепил девушкино плечико. Это получилось как бы невзначай, просто было слишком мало места для манёвра… Короче, невзначай был здесь не причём. Сладко защемило, заныло сердце, а руку подбросило до локтя, когда он почувствовал прикосновение. Казалось, он коснулся не халата, а потустороннего мира. А запах, запах! А голос, голос! Хотя?!
- А? – спросил Богдан.
- Я говорю, ознакомьтесь и подпишите, - сказал Изыч и выдал ему ручку.
- Что это? – спросил Богдан, глядя на листы бумаги, зажатые в своих руках.
- Ваш договор.
Богдан попытался и себя взять в руки, но легко было только сказать. Договор был здесь, но и Она была здесь. Это дезориентировало, рассредоточивало, в какой-то степени даже нервировало. Вопреки этому Он заставил свой взгляд уткнуться в строчки. Невнимательно пробежал глазами текст соглашения. Буквы какие-то, сухой стиль…В носу стоял лёгкий цветочный запах духов Марины, который дурманил больше, чем баллон дихлофоса в лицо. Ему казалось, что он на открытом пространстве, на клумбе…
Взял ручку, на двух экземплярах расписался. Отдал листки профессору. Тот поставил два мелких крючка, обозначающих подписи.
«Даже на подписях экономят, окаянные, - заметил Богдан. - Ну, чем не тема для анекдота?»
Профессор отдал один экземпляр Богдану. Тот сложил его вчетверо и бросил в нагрудный карман.
- А теперь, когда с формальностями покончено, приступим к делу, - сказал Изыч, вставая.
Он повёл Богдана в большое помещение. Здесь стоял шкаф, начинённый, несомненно, электроникой, вереница мониторов, огромный пульт, какие бывают на атомных станциях. Но где же Марина? Её нигде не было. Возле шкафа стояло большое кожаное кресло с эргономичным сиденьем. В нём покоился шлём, похожий на мотоциклетный, но с торчащим оттуда проводом.
Богдану это кресло с характерным головным убором напомнило электрический стул. Он сказал об этом профессору.
- Мы между собой так это и называем, - улыбнулся он. – Но волноваться не стоит, токи в шлёме слабые, служат только для передачи сигналов. А на кресле ремней, как видите, нет.
Богдана это объяснение не слишком успокоило, ему не хотелось надевать эту «шапку» на голову.
Но зашедшая в помещение Маринка улыбнулась ему, и он забыл про шлём. За эту улыбку он готов был сесть на настоящий электрический стул.
Профессор копошился у пульта. Седые патлы на голове были торжественно приподняты, профессор был в некотором возбуждении. Глаза горели тем огнём, как у ребёнка, которому на день рождения подарили конструктор, и он уже почти собрал из него башенный кран.
«Опасное явление, - подумал Богдан. - Он хоть действительно не сумасшедший? Надо было помимо договора потребовать у него справку от психиатра».
Но профессор не обращал внимания ни на хмурый лоб Богдана, ни на короткий халатик Маринки. Богдану показалось, что он смотрит на него как исследователь на мышь, которой сейчас вколет бензина и посмотрит, что произойдёт. Но, несмотря на волнение, руки профессора летали по пульту, как пальцы виртуоза-пианиста чётко и без дрожи играют «Полёт Шмеля». Это немного успокоило Богдана.
Наконец профессор закончил своё таинство и начал инструктировать Богдана.
- Вы играли когда-нибудь в Heroes? Of Might and Magic?
- Да, хорошая игра, - сказал Богдан.
- Эта будет сродни этой, но с реальной графикой и звуком. За счёт взаимодействия с вашим подсознанием, появятся чувства. В начальный момент вы окажитесь в городе. Этот город я сделал по полному подобию современного Харькова, чтобы далеко не ходить. Но в отличие от вашего теперешнего положения, вы там будете королём в буквальном смысле этого слова. Вы будете обитать и работать в своём дворце, для хохмы я его расположил на месте нынешней облгосадминистрации. Цель игры - править городом, а как, это ваше дело. Мы за вами будем наблюдать на мониторах. Игра закончится после вашей виртуальной смерти, это наше требование. Если вы внимательно читали, то этот пункт вы подписали в договоре. Однако из игры вы можете в процессе игры и выходить, для обдумываний своих дальнейших действий, отдыха и т.д. Для этого вам достаточно ну, скажем, щёлкнуть три раза пальцами левой руки, что будет для меня условным сигналом. Мы запишем вашу игру в память, и выведем вас. После этого, через время, мы загрузим её, и вы продолжите. О времени не беспокойтесь, игра играется гораздо быстрее, чем идёт настоящее время. Не исключено, что сегодня до двенадцати вы её и доиграете.
- То есть умру? – уточнил Богдан.
- Да, но вы можете ускорить игру, если хотите, покончив жизнь самоубийством. В любом случае, убьют ли вас, убьёте ли вы себя сами, или погибнете от неизлечимой болезни или старости, игра самопрекращается, условие договора выполняется, и вы сразу же получаете оговоренные пять тысяч, даже если играли всего один день. Вот кстати эти деньги.
Профессор вытащил из кармана халата пухлый конверт, и, развернув, достал пачку со стагривенными билетами. Для пущей наглядности он распушил пачку веером.
- Ну что тогда начнём, помолясь, что ли?
- Да. Но молиться не обязательно. Здесь нет никакой чертовщины и мистики, а есть научный, кропотливый труд. Это хоть и «тот» свет, но оттуда можно спокойно вернуться. Марина, помогите товарищу.
Марина уже стояла возле кресла и приглашающе улыбалась Богдану. Богдан, набравшись храбрости, улыбнулся ей в ответ и, пройдя несколько шагов, сел в кресло. Кожа скрипнула и, прогнувшись под его телом, мягко укутала спину и пятую точку. Снова уловив Её запах, Богдан и без шлёма почувствовал себя уже почти в виртуальности. Его голова была на уровни её груди, и ему хотелось, протянув руку, потрогать её или хотя бы лизнуть языком. Ему почему-то казалось, что никаких пощёчин он не получит, что грудь так и сама просится в ладонь… Но голос профессора прервал его намерения.
- Марина, шлём.
Шлём мягко опустился ему на голову, и Богдан заметил, что стекло в нём было абсолютно не прозрачное.
- Здесь темно, как в аду, - сказал Богдан, стараясь говорить спокойным тоном.
- Так и должно быть, - телефонно донёсся голос профессора, по всей видимости, из динамика над ухом. – Потерпите минуту.
- Ладно, - сказал Богдан, но природа брала своё; из-за клаустрофобии и темноты становилось страшновато.
Богдан сидел и думал о том, что схожее испытывают сидящие на электрическом стуле, но он, в отличие от них, знает, что это ещё не конец. Ему взбрела в голову пошлая мысль о том, что страшен не сам конец, а его предчувствие. В шлёме послышался слабый шипящий звук…
Страх прошёл, пришло удивление. Он увидел перед собой телевизионную заставку, такую когда по времени передач ещё нет, но и шума уже тоже.
«Что за хрень?» - подумал Богдан.
Осмотрелся. Он находился нигде. Под ногами, везде вокруг него ничего не было, был только чёрный цвет. Казалось, он был подвешен в космосе, но звёзд, комет – ничего такого не было, кроме идиотской заставки висящей, казалось, в пустоте. Но он не висел, Богдан обернулся так же спокойно, если бы стоял на жёсткой подставке. И, тем не менее, под ногами ничего не было. Всё это было очень странно. Вдруг Богдана кинуло в жар, потом сразу в холод, затем он не с того не с сего бросился «наземь», хотя он и не помышлял об этом, и начал отжиматься с прихлопом.
«Да что это я делаю?» - подумал он, стараясь «взять себя в руки», но тело не слушалось. Казалось, что его дёргает кто-то за ниточки и что оно ему не принадлежит. Единственное, что пока принадлежало Богдану, так это его мысли.
«Странная какая-то игра, - подумал он, - не по нраву она мне что-то».
Вдруг абсолютная чернь с заставкой исчезла, появилось что-то светлое и более наполненное смыслом. Он увидел, что лежит на кровати, укрытый одеялом до половины, какие-то проводки облепили его голую грудь и ведут к какому-то ящику. Богдан беспокойно пошевелился. Это у него получилось, тело слушалось. Хоть оно и слушалось, но казалось каким-то слабым, самочувствие Богдана было плохим, болела голова, и подташнивало. Осмотрев пространство, он убедился, что находится, судя по всему, в больничной палате, и ящик к которому вели проводки на дисплее, выдавал всплески, по форме напоминающие сердцебиение.
«Да где это я?» - заволновался он.
Сразу же всплески на электронном самописце стали чаще. Свой пульс Богдан почувствовал по всему телу и без дисплея, особенно он отдавался в черепе. Послав команду руке, он ощупал это место. К своему удивлению он на ощупь обнаружил там марлевую повязку.
«Странно, - подумал Богдан. – Очень странно».
Итак, Богдан не имел представления ни о пространстве, в котором пребывает, ни о времени. Но он был парень – не глупый, тело его в настоящий момент слушалось и он, пользуясь этим, перетащил руку с черепа на лицо. Слабый скрип щетины и жёсткое покалывание в подушечках пальцев ощутил он. Впечатления, слишком реальные чтобы быть игрой, соответствовали однодневной небритости.
«Выходит суббота, - подумал он. – Или кто-то меня вчера побрил».
В это время двери палаты открылись и на пороге предстали два человека в белых халатах. Одного Богдан знал. Это был Яков Израилевич Рубинштейн. Второй мужчина был неизвестным, на вид одного возраста с Изычем, и носом, как у попугая клюв.
- Доброе утро, - поздоровался Изыч и подошёл к Богдану.
Второй в белом халате подошёл тоже. Этот халат отличался от Рубинштейновского.
- Профессор, где я, что со мной? – задал волнующий себя вопрос Богдан.
- Не волнуйтесь, сейчас всё узнаете. А сейчас ответьте на вопросы профессора Зельдовича.
Нос Зельдовича навис над кроватью и спросил:
- Ну-с, как себя чувствуем молодой человек? – его тон был антагонистом суровой внешности: ласковым и мягким.
- Плохо, - пожаловался Богдан.
- Тошнит, голова крутится, слабость в теле?
- Да.
- Хорошо, - сказал Зельдович. – Так, смотрим на палец.
Богдан навёл фокус на жёлтый от никотина палец, поводил взглядом вслед за ним.
- Хорошо, - заключил Зельдович. – Это от наркоза, скоро пройдёт.
- От наркоза? - переспросил Богдан. – Да где это я?
- Вы, молодой человек, в отделении нейрохирургии областной больницы. Я заведующий отделением доктор Зельдович, - строго ответил Зельдович.
- Что я здесь делаю? – взволнованно спросил Зельдовича Богдан.
- На это вам ответит Яков Израилевич, - и Изычу:
- Яша, только недолго.
- Не волнуйся, Иося.
С этими словами доктор Зельдович и вышел.
- Прекрасный специалист, мой школьный товарищ, - любовно сказал Изыч ему вслед.
- Яков Израилевич, что со мной произошло? – дав ему досказать, спросил Богдан. – Я помню сел в ваше кресло…
- Прежде всего, не надо волноваться, мой дорогой, - перебил его Изыч. – Операция прошла успешно. Но обо всё по порядку…
- Какая операция?! Я здоров! - слабо крикнул Богдан, начиная отождествлять повязку на голове с больничной палатой.
- Я мог бы вас и обмануть, - как-то устало произнес профессор и Богдан увидел круги под глазами и отливающий серебристой щетиной подбородок, что его стало даже жалко, - но, как родному, скажу правду. Мы с профессором Зельдовичем вчера вечером поставили вам имплантант.
- Какой ещё имплантант?! – ужаснулся Богдан.
- Моего изготовления.
- Зачем, кто вас просил? - вспылил Богдан.
- Я же сказал игра реальная, - раздражился профессор. – Неужели вы думали, что для того чтобы попасть в неё надо надеть идиотский шлём и всё?
- Да, - честно признался Богдан.
- Вы - глупый. Как вы себе это представляете? Звук, зрение, даже нюх – ладно. А другие чувства, например, боль, страх? Как передать их? Для этого и нужен был имплантант, вернее два. Я их сделал, мы их внедрили вам в мозг и уже протестировали – всё работает нормально. Это же я заставлял вас отжиматься, это я показал вам телевизионную заставку!
- Я думал, мне это приснилось…
- Как может присниться заставка?! - горячо воскликнул учёный.
- Лихо, - сказал Богдан. – Особенно с отжиманием помимо моей воли. Но вы обманули меня!
- Отнюдь, - тоном ниже сказал профессор. – Это оговаривалось в договоре. Надо было внимательно читать. Я понимаю, трепанация, мозги звучит страшно, но вы не волнуйтесь. Имплантанты были внедрены, как говориться без сучка, без задоринки; мы долго тренировались на макаках. Операция выполнялась, кстати, при помощи робота, сделанного в нашем институте, с микронными точностями. Отверстие в черепе небольшое, Зельдович закрыл его пока кожей. Пройдёте испытания, снимем имплантанты, сделаем пластику – будет, как ничего и не было.
- Послушайте профессор, это что же получается, я – киборг? – вдруг осознав, спросил Богдан.
- Да, вы первый киборг. А это честь.
Здесь дверь палаты приоткрылась и в неё просунулась голова Зельдовича:
- Яша, ты ещё здесь? Выходи немедленно.
- Иося, я ещё минутку, - взмолился Изыч.
- Выходи, - Зельдович был неумолим. – Сейчас он поспит. Сам не спал ночь, переволновался. Едь домой, приедёшь вечером.
- Я приеду вас проведать вечером, - шепнул Изыч, уходя.
- А шипящий звук в шлеме? – спросил его вдогонку Богдан.
- Газ. Нужно же было вас как-нибудь усыплять. Не долбать же обухом по голове, в самом деле.
Изыч ушёл. Когда он уходил, Богдан увидел, что каблуки его туфель стоптаны и скошены на одну сторону. Вбок.
Вместо ушедшего Рубинштейна зашёл Зельдович.
- Такой болтун, - сказал он, - но голова. Великолепный специалист, мы со школьной скамьи дружим. Теперь с вами, молодой человек. Сейчас вам сделают укол, и вы поспите. Вечером вы проснётесь, и вам станет лучше.
Он ушёл, вместо пришла медсестра молодого возраста, не очень красивая. Она сделала Богдану укол и убрала шнуры с его груди. И он заснул, потому что чувствовал себя обессиленным. Ему снилось, что он отжимается, отжимается везде: на перекладине, на брусьях, от пола. Отжимается даже на девушке, и она напоминает ему Марину. Телевизионных заставок во сне он не видел.
Вечером, когда он проснулся, то действительно почувствовал себя бодрей. Чуть позже пустили нему Перина с кульком фруктов, и извиняющейся улыбкой на лице.
- Ну что ж ты меня не предупредил? - набросился на него сразу же Богдан, не сколько от злости, сколько для проформы.
- А я и сам не знал об операции, – огрызнулся Володька. И тут же попросил прощения:
- Извини, а?
- Чего уж теперь, - пожурил его Богдан. – Ты сам?
- А с кем мне быть? – удивился Володька.
- Ты не знаешь, Марина не придет? – спросил Богдан, и щёки его чуть поалели.
- Конечно, не придёт. Она ж выходная. А ты что, глаз на неё положил?
Когда Богдан смущено ничего не ответил, Перин продолжил:
- Если да, то об этом не может идти и речи. Тебе нечего не светит, уж поверь моему знанию людей. Ты конечно парень видный, но бомж. А ты знаешь, как на неё наши смотрят, сколько научных умов при деньгах за неё бились? Но холод. Нет, она конечно вежливо так со всеми, но как с детьми. Единственный, с кем она позволяет себе полюбезничать, так это проф. Тот иногда шлёпнет её по попке, но на том и всё. Кстати, она недавно замуж вышла.
- За кого? – встрепенулся Богдан.
- Бизнесмен какой-то. Поговаривают, вроде, деньги на Кипре отмывает.
Здесь Перин соскочил на другую тему, и ещё долго трепался об оффшорах, финансовых потоках и особенностях национального отмывания денег, пока его не выгнал Зельдович.
Вслед за ним пришёл Изыч. Он посвежел, словно если старый комод вытереть от пыли, лицо его не серебрилось седым инеем, он был побрит. Первым долгом он осведомился о Богдановом самочувствии.
Поговорили.
Зельдович выгнал Рубинштейна.
В воскресенье Богдан чувствовал себя как обычно, а вечером, к его удивлению с него сняли марлевую повязку и выписали. Богдан нащупал выбритый клок на голове, выпуклый периметр и мягкий на ощупь пальцем лоскут кожи. Зельдович отчитал его за то, что лезет руками к ране и на вопрос «как же я буду мыться?» дал две упаковки с целлофановыми шапочками. Домой его отвёз профессор Рубинштейн на собственной машине.
Уже дома в общежитии Богдан, перелистав внимательно договор, действительно нашёл в нём упоминание об оперативном вмешательстве. Правда, оно было написано маленькими буквами, вскользь и к тому же на предпоследней странице в самом низу.
В понедельник утром, Богдан, как и всегда, отправился на работу, предварительно попытавшись закрыть проталину в черепе причёской. Этому способствовали довольно длинные волосы. Это ему удалось, так как в отделе никто ничего не заметил.
В шесть вечера Богдан, как и условились, уже шёл к профессору. Изыч ждал его с нетерпением, ему не терпелось включить Богдана в сеть. В свою очередь Богдан шёл с холодком на душе; он опасался, чтобы профессор ничего не отчебучил. Увидев его, опасения его усилились. Профессор метался как рыба, не здороваясь, он бросился к Богдану и повёл его к креслу со шлёмом. И если бы Марина, он бы на него и не сел. Но Марина, она была здесь. И приветливо на него смотрела. Это всё меняло. Разве можно устоять перед таким взглядом? Богдан покорно сел в кресло. Когда она надевала на него шлем, ему было приятно так, словно это корона. И этот запах ее… Блаженство омрачал только стыд, стыд оттого, что у него засаленные волосы.
И всё-таки, когда в глазах стало темно, появилось опасения, переходящие в страх. Что с ним сейчас произойдёт, где он проснётся на этот раз? Хоть бы это было не в морге…
Страх прошёл, пришло удивление. Богдан увидел перед собой длинный зал с мраморным полом и гранитными колоннами. Сам он сидел на чём-то по сравнению с кожаным креслом довольно жёстком. Богдан посмотрел под себя, и увидел, что сидит на троне. Вычурная резьба, густо инкрустированная какими-то каменьями, красная дорогая материя, - точно трон. Но это было ещё не всё. Руки были заняты чем-то тяжёлым. Оказалось, в правой был короткий скипетр с набалдашником на конце. Он был густо инкрустирован, оттого и тяжёл, а из набалдашника в привесок торчал золотой крест с четырьмя зелёными круглыми камнями в его перекладинах. В левой Богдан узрел нечто круглое, похожее на драгоценную рюмку с короткой ножкой, или цветочный горшок, с которого также произрастал крест с большой красной овальной геммой в центре. Если первый предмет Богдан индифицировал как не то скипетр, не то булаву, то второе было вообще непонятно.
«Бред какой-то, - подумал Богдан, - галлюцинации».
Закрыл и открыл глаза. Изображение тронного зала сначала исчезло, но затем появилось вновь. Телевизионных заставок нигде не было видно.
«Да где это я»? – подумал Богдан и от неожиданности встал.
От резкого движения с головы что-то спало и с металлическим звуком покатилось по трём ступенькам, отделяющих возвышенность площадки с троном от уровня зала. Спрыгнув со ступеней, предмет колёсиком покатился по отшлифованному до блеска, полу. Богдан сначала подумал, что это шлем, но, присмотревшись внимательней, с удивлением увидел, что это корона. Да, желтоватого цвета корона с причудливым частоколом зубцов и опять таки с инкрустированными самоцветами, с грохотом катилась по полу, как пустое эмалированное ведро. В трёх метрах от Богдана она, предварительно пробарабанив с уменьшающейся амплитудой о пол, наконец, замерла.
Богдан засмеялся, картина была комичной. Руки были заняты, и Богдан освободил их, положив булаву и таинственный кругляшок на трон. Спустившись по трём ступенькам, он поднял с пола тяжёленькую и холодную корону. Где это он? Богдан вспомнил о профессоре, о его игре…
«Неужто в игре»? - подумал он, оглядывая жизненно реальные колонны, трон на постаменте, и, наконец, зубчатую, как Кремлёвская стена, корону.
Богдан посмотрел на свою руку, держащую королевскую регалию. Она казалась также абсолютно реальной. Волоски, родимое пятнышко на запястье, а также пупырышки на коже, всё присутствовало. Богдан смотрел на свою гусиную кожу и дивился, ему действительно было холодно. Неужели он и взапрямь уже успел замёрзнуть в тронном зале? Неужели профессор всё-таки сделал виртуальную реальность, как есть? Богдан предполагал, что здесь будет что-то необычное, но он не думал что настолько. Причём необычным оказалась как раз реальность происходящего. Для вящей убедительности Богдан сильно ущипнул себя за руку. Боль появилась незамедлительно.
«Если появится и синяк, - подумал он, - профессор получит Нобелевскую премию, а также прочное место в истории. А вообще-то это – переворот».
Богдан уже по-новому окинул взглядом кичливый тронный зал и вопиюще расфуфыренный трон. Бело-красная мозаика каменного пола плавно перетекала в мягкие оливковые тона лепнины высоких стен, и к далёкому потолку, поддерживаемому массивными колоннами. Огромная люстра горного хрусталя в поддержке многочисленных бра заливала помещение ослепительно ярким светом. Королевский или царский (Богдан точно не знал) трон, сделанный в форме кресла с высокой прямой спинкой, подлокотниками и подножием находился на невысоком подиуме, а прямо за ним, на большом щите, перекрестились в виде буквы «Х» жезл-кадуцей и рог изобилия – символы Харькова. Богдан по достоинству оценил шутку профессора, что тот игроков своих садит именно сюда, ведь он мог вводить игроков в любом месте и с любыми декорациями.
От каменных стен и пола веяло холодком, и Богдан в короткой безрукавке замерзал ещё больше. Вдруг он заметил накинутую на спинку трона какую-то накидку. Он подошёл, положил корону на седалище трона и развернул этот моток. Диковинная одежда выявилась расписанным золотом кафтаном с чудовищным рисунком. Вообще Богдан не знал, как назвать эту курточку, «кафтаном» он назвал её потому, что это слово вместе с «камзолом» вертелось у него на языке. Но камзол, рассудил он, наверное, что-то похожее на пиджак.
«Пожалуй, это всё-таки царская мантия, так как кафтан должен иметь пуговицы, а здесь их нет», - решил он.
Как бы то ни было, он накинул странную одежду на плечи и оглядел себя. Было очень нелепо видеть такой дикий ансамбль из мантии, джинс и кроссовок. Но, несмотря на это, было практично, накидка уже начинала греть. Шею приятно щекотал соболиный мех. А, может, это был горностаевый?
Богдану становилось всё интересней и интересней. Он давно уже заприметил в конце зала высокие створчатые двери, похожие больше на ворота, и направился к ним. Подойдя к ним вплотную, он вместо ручек увидел большие медные кольца и, взявшись за них, потянул на себя. Массивные двери начали открываться, и когда образовался достаточный проём, Богдан ступил в него. Ступив два шага, он отшатнулся. По двум сторонам двери замерли два бородатых человека в старинных одеяниях и алебардами. Он сначала подумал, что они не живые: они не шевелились, и взор их был также неподвижен. Но потом, увидев, что грудные клетки как при дыхании, ходют, он понял, что это подлинники.
- Вы кто? - оторопело спросил Богдан.
- Ваша стража, ваше величество, - чуть ожив, хором ответили статуи.
- Моё величество? Моя стража? – повторил Богдан. – От кого?
- Таков протокол, - ответил правый из них с окладистой русой бородой и синими глазами.
Здесь Богдан увидел, что к нему спешит тощий человек, уже не в старинном убранстве, а в обычном костюме и в полосатом галстуке.
- Ваше величество, - скороговоркой произнёс он. – Пожалуйте за мной, все уже ждут.
«А вы кто будете»? – хотел спросить Богдан человека с болезненным цветом лица, но постеснялся.
- Я - ваш секретарь, - сам представился тот. - Ну что, пойдёмте?
- Ну, пошли, - Богдану было интересно, кто его там ждёт.
Он пошёл следом за секретарём и, напоследок обернувшись, увидел, что стражники сомкнули крест накрест свои алебарды на длинных шестах, перекрывая вход в тронный зал.
Секретарь ввёл его в следующее помещение, и, предупредительно обойдя, аккуратно затворил дверь снаружи. Богдан огляделся. Помещение это было сделано, в отличие от двух предыдущих, в современном стиле. Белые, клееные стены, подвесной гипсокартонный потолок с дырками для электрических лампочек, металлопластиковые белые окна, - всё это выгодно отличало этот зал от предыдущих. Посреди зала стоял длинный стол, сбитый из ламинированного ДСП под светлое дерево, очевидно орех, за которым по бокам сидели не молодые люди в строгих костюмах и галстуках, два были в мундирах. При его появлении все встали.
- А вы кто? – заинтригованно спросил Богдан.
- Мы – ваши министры, ваше величество, - сказал один из них.
- Да что вы всё моё величество, да моё величество, - смущённо пробормотал Богдан, его начало раздражать это высокопарное обращение. – Меня, между прочим, зовут Богдан. Мне сказали, что вы меня ждёте. Зачем?
- Как зачем? - удивился говоривший. - Поздравить вас со вступлением в должность, ну и доложить обстановку.
- Ах, вот оно что, - сказал Богдан. – Ну, давайте сначала познакомимся.
Богдан подошёл к говорившему и, подав руку, услышал:
- Чужеземцев Вениамин Петрович, Министр Иностранных Дел. Поздравляю.
Он сердечно пожал руку Богдану.
- Богдан, - представился в свою очередь Богдан, несколько обалдев.
Он никогда так ещё близко не видел живого министра, только по телевизору. Типичное лицо, фигура. Вообще ситуация была комической. Такой как бывает только в книгах фантастов и сатириков. Час назад он сидел за своим сраным пентиумом, а теперь в царских регалиях и кроссовках беседует со своим министром. Смешно. Получалось из грязи в князи, где он – грязь, а министр – князь. Смешней всего было то, что это не выдумка писателя, министр казался вполне настоящим и живым. От него даже исходил запах дорогих сигарет. Это смущало и сбивало с панталыку. Богдан не знал как себя вести, но комичность ситуации заставила его отнестись к происходящему с юмором.
- Заграница нам поможет, а? – несмотря на смущение, сказал он и перешёл к следующему дядьке.
- Пётр Иванович Железнодорожный-Трубкин, Министр Транспорта и Связи. Примите поздравления, Богдан…
- Просто Богдан, - сказал Богдан, он не любил, когда его называли по отчеству.
Он был молод и если кто его так и называл, то в шутку.
Министр ничего не сказал, но Богдан увидел в его глазах, нечто похожее на удивление и непонимание.
- Спиридонович, - исправился Богдан.
- Примите поздравления, Богдан Спиридонович, - расплывшись в улыбке, сказал министр. Похоже, даже такое довольно идиотское отчество ему было более ближе, чем практически безликое «просто Богдан».
- Благодарю вас, - сказал ему Богдан и шагнул к другому министру.
- Двоешников Анатолий Борисович, Министр Просвещения, - тип в очках подал Богдану потную руку.
- Богдан…Спиридонович.
- Филармонюк Эдуард Эдуардович, Министр, как вы сами уже догадываетесь, Культуры, - стоящий в третьей позиции тип в галстуке–бабочке подал Богдану мягкую руку и улыбнулся. - Вся культура в моём лице приветствует вас, - сказал он напыщенным голосом и провёл рукой по длинным, жирным волосам.
Обратив внимание на его волосы, Богдан машинально коснулся своих. Но они не были жирными, напротив, мягкими и рассыпчатыми, как если помыть их шампунем, высушить и потрогать. Богдан обрадовался: здесь можно было жить.
- Потерпевших Юрий Макарович. Министр Внутренних Дел, - представился тем временем следующий подчинённый.
- О, силовики пошли, - весело заметил Богдан.
Он уже понял, что адекватные фамилии министров присвоены обладающим неплохим чувством юмора, а может быть и сатиры профессором для удобства, и с нетерпением ждал следующих перлов.
- Прослушко Феликс Иванович, глава СБ, - произнёс вкрадчивый голос абсолютно ничем не примечательного человека.
- Знаю СА, СВ, а что такое СБ? – спросил Богдан.
- Служба Безопасности, Богдан Спиридонович, - практически не открывая рта, ответил мужчина в гражданском так, что Богдану показалось, что он этого не говорил.
- Но вы не министр? – спросил Богдан.
- Не министр, - согласился начальник.
- Но всё равно очень приятно, - сказал Богдан пустое.
- Фугасов Никанор Валентинович, Министр Обороны, - прозвучал громкий и зычный бас, и навстречу Богдану выдвинулась мощная пятерня.
Богдан глянул на говорившего. Это был крепкий мужчина с торчащими, как козырёк на носу паровоза, густыми чёрными усами, седоватыми висками и ладно сидящем мундире. Взгляд его был немигающ и подобострастен, а выправка - выправкой. Ему больше бы шло отдать честь, а не протягивать руку для рукопожатия. Но он стоял с непокрытой головой, фуражка его находилась в левой руке, поэтому, догадался Богдан, козырнуть по военному этикету он не мог.
- Богдан Спиридонович, - сказал Богдан, и протянул свою ладонь.
Он почувствовал, как рука генерала или кто это был, обложила его кисть и тисками сдавила.
- Товарищ главнокомандующий, разрешите поздравить вас со вступлением в должность.
- Благодарю, - сказал Богдан и пошевелил затёкшими пальцами.
Перейдя к следующему, он обнаружил, что это Министр Здравоохранения. Познакомившись с человеком, носившим обширное имя Вскрытие - Покажет - Панацейчука Шоты Автандиловича и, не увидев больше среди очереди людей на знакомство с ним, мундиров, Богдан обернулся к Фугасову и спросил:
- А что, погонов в моей команде больше нет?
- Есть, но Генпрокурора сейчас нет, - ответил Фугасов.
- А где же он?
- В командировке в Киеве, насколько мне известно.
- А, - сказал Богдан.
Через минуту он был знаком уже со всеми. К тому времени он увидел своё место во главе стола, находившееся в торце. Он пошёл к нему и на ходу пригласил всех садиться. Послышался шум отодвигаемых и придвигаемых стульев, только лицо министра внутренних дел на секунду изменилось. Богдан понял свой промах и быстро поправился:
- Присаживайтесь, пожалуйста.
Богдан оглядел стол, все министерства и ведомства были перед ним, как на ладони. Перед собой он заметил несколько листов бумаги и ручку.
Ближе всего к Богдану (всё-таки) сел (не присел же) министр внутренних дел и Богдан решил обратиться к нему.
- Ну, как там у нас с внутренними делами, Юрий…э… - спросил его Богдан, как всегда запамятовав отчество.
- Макарыч, - напомнил ему министр и встал.
Несколько секунд ушло на то, чтобы он надел очки на край носа и достал из папки какие-то бумаги.
В это время Богдан почувствовал, что в мантии ему становится жарко, в помещение проникал прямой солнечный свет и он, сняв допотопное одеяние, повесил его на спинку стула.
Министр монотонным голосом начал говорить. Он приводил цифры различных правонарушений и процент раскрываемости. Богдан хмыкал, процент раскрываемости был, по его мнению, ненатурально высок.
- Как у вас с коррупцией? – спросил Богдан, вспомнив недавний случай с самим собой.
- Боремся, Богдан Спиридонович, - ответил Потерпевших, но Богдан заметил, что тот как- то засуетился. - Отдел собственной безопасности работает, открыты горячие телефоны, по которым нам сообщают о таких случаях, - и министр опять вдался в цифры.
Бубнил он уже битых полчаса и Богдан прикинул, что понадобится очень много времени, чтобы выслушать всех министров.
- Спасибо, Юрий Макарович, - улучшив момент, вежливо прервал его статистику Богдан.
Он решил только вкратце опросить министров для того, чтобы составить общую картину об этом виртуальном мирке. Ведь даже по сравнению с президентом, вступающим в должность, он ничего ни об обществе, которым собирался руководить, ни о нравах, ни о правилах, ничего не знал.
- Министр Обороны, Фугасов, пожалуйста, - сказал Богдан. – Только прошу коротко и по сути.
Через два часа он выслушал всех и уже имел представление об игре. Он как король или как царь единолично должен управлять страной в Харьковскую область. Это была монархическая модель и парламента здесь не было. Рядом с областью (его королевством) были другие королевства, а именно Московское, Сумское, Полтавское, Днепропетровское, Донецкое и Луганское, которыми управляли свои монархи. Поскольку это были другие государства, то они могли быть как дружественными, так и враждебными. Они могли, к примеру, даже пойти войной. Денежной единицей везде, кроме Московии, хоть и ходила гривна, но имела свои, из области в область, маркировки. В остальном жизнь здесь была сделана по образу реальной. Стояли те же проблемы безработицы, коррупции, заболеваемости, наркомании, нищеты и т.д. Люди были просто вырезаны с реальной жизни и имели те же принципы, мораль и поведение, что и в знакомом Богдану реальном Харькове. Профессор просто взял Харьковскую область, обложил её границами и назначил правителя.
Это было круто. Единолично управлять Харьковской областью – Богдан чувствовал лёгкое возбуждение. Сначала он немного не воспринял реальность. Тут была Украина – а тут она раздроблена на суверенные области - не серьезно, не солидно. Но потом сообразив, что Государство Харьковское звучит не так уж нелепо, ведь существует же Государство Молдавское, ещё и расколотое надвое республикой, а Кишинёв по сравнению с Харьковом – всё равно, что его пригород. А это уже не смешно.
- Когда следующее совещание здесь у вас предусмотрено? – спросил Богдан.
- Когда хотите, Богдан Спиридонович, хоть через час, - пошутил министр здравоохранения.
- Хорошо, - сказал Богдан, - на сегодня закончим. - О времени следующего совещания я уведомлю вас особо.
Зашаркали отодвигаемые кресла, Богдан помнил этот звук со школы. Но там были его товарищи, одногодки, и ему было немного странно видеть полнеющих, седеющих, и лысеющих дядек в этой роли. Кроме того, он сидел не в аудитории, а за столом учителя, но над ним не было ни директора, ни районо. Это, похоже, была абсолютная власть, и он, Богдан, был здесь королём. Богдан уже выбрал себе это определение из «царя», «генсека», «вождя» и «шейха».
Прозвучало многократное, нестройное «До свидания, Богдан Спиридонович», министры прощались с ним.
- До свидания, товарищи, - сказал Богдан и проводил министров взглядом до двери.
Едва вышел последний министр, тут же зашёл человек, приведший его сюда, и подошёл к Богдану.
- Богдан Спиридонович, отобедать не желаете? - спросил его этот человек.
Богдан посмотрел на него внимательно. У секретаря была характерная внешность, но для чего, Богдан сразу не сообразил. Богдану она казалась знакомой, вернее не сама внешность, а тип человека.
- Так как вас звать, вы говорите? – спросил Богдан.
- Нянькин Олег Петрович, - в тоне человека сквозило предупредительностью и преданностью, Богдану показалось, что он даже немного наклонился туловищем, плотно прижав при этом руки к швам.
Богдан, наконец, понял, откуда взял этого персонажа профессор. Такие Нянькины водились у советских генеральных секретарей, они тщательно воспитывались и готовились стать профессиональной тенью своих престарелых хозяев. Богдана это несколько смутило, он предпочёл бы молодую девушку-секретаршу. Её хоть тискать можно…Но её не было, был этот.
И этот Олег Петрович угадал его желание, Богдан действительно чувствовал голод.
- Хорошо бы, Олег Петрович, супчику похлебать…
Олег Петрович едва заметно, молча поклонился, но Богдану показалось, что он увидел смутную улыбку, на мгновение заигравшую на сдержанных губах своего секретаря.
- Прошу в вашу столовую, Богдан Спиридонович, - Олег Петрович приглашающе развёл рукой, и жест этот был точно в меру широким.
Богдан встал и последовал за секретарём. Тот шёл впереди, затылком чувствуя ногу Богдана, и это позволяло ему не забегать вперёд, а также не отставать. Подойдя к выходу, он открыл дверь и пропустил Богдана, чуть склонив голову. Богдану всегда не нравились такие, по сути, подхалимские жесты, но человек с таким прилежанием и такой неподдельной внутренней заботой «лизал ему задницу», что Богдан не решился сказать ему об этом, хотя и чувствовал себя не в своей тарелке.
Олег Петрович ввёл Богдана в столовую и мягким движением, не без грации, закрыл двери.
Это было просторное, ресторанного типа, помещение с единым столом, на котором лежала белоснежная льняная скатерть. На скатерти стояли свечи в старинных подсвечниках, салфетки, соль, перец в фарфоровых посудках, какая-то книга - лежала. Свечи зажжены не были и яств на столе также. Богдан увидел за столом один стул старинной работы, но прекрасной сохранности.
За стулом стояли два спортивного вида человека, не старых лет, как две капли воды похожих один на другого, в просторных, строгих, не застёгнутых костюмах и однотонных галстуках. Богдану показалось, что ткань в районе подмышек чуть топорщилась. Богдан нерешительно остановился в дверях, но его секретарь взял инициативу на себя, деликатно сообщив:
- Знакомьтесь, Богдан Спиридонович, ваши личные охранники Коля и Толя Секюритины. Это близнецы, профессионалы своего дела. Будут находиться в вашем личном распоряжении, также как и я 24 часа в сутки. Ребята…
Двухметровые почти, широкоплечие парни, по команде Олега Петровича едва заметно наклонили свои могучие торсы и опять выпрямились. Богдан уставился на них. Лица, фигуры были абсолютно идентичны. Разными были галстуки, и все же лица. Скуластую щёку одного из них изуродовал длинный глубокий шрам. Он был виден издалека, и был сделан, как понял Богдан, для удобства игрока. В остальном грубоватые, но не тупые лица были похожи, как в зеркале.
- Тот, что со шрамом - Толя, - пояснил Олег Петрович.
Богдан всё ещё стоял в дверях, он медлил, не зная, что толком и делать. На выручку опять пришёл Олег Петрович, подойдя к стулу и отодвинув его. Не уходя от него, молча держась руками за спинку, он приглашающе смотрел на Богдана. Богдану ничего не оставалось, как пройти и сесть в этот стул. Как только Богдан сел, секретарь вышел из–за его спины и, открыв принятой Богданом за книгу, меню в кожаной обложке, пододвинул его Богдану.
- Прошу ознакомиться, Богдан Спиридонович, с нашим меню, и выбрать себе блюда любой их кухонь.
Богдан открыл слишком толстое меню, всё-таки по объёму больше похожее на книгу и ошарашено взглянул туда. Он хотел присвистнуть, но сдержался. В книге были представлены почти все кухни мира, со входившими туда множеством блюд, с иногда такими названиями, что Богдан не видел ни одного знакомого слова.
Читать её можно было бы столько, что в это время можно было бы умереть с голоду, поэтому Богдан начал изучать раздел с традиционной славянской кухней. Не мудрствуя лукаво, он взял на закуску салат «Нежный», в качестве гарнира картошку-пюре, заправленную сливочным маслом, котлету по-киевски, на первое – рассольник «Ленинградский» с тремя кусочками серого хлеба, на десерт - взбитые сливки с черносливом и курагою, а также черный цейлонский чай с лимоном.
Он чуть не упал со стула, как, едва закончив сбивчиво говорить, увидел, что открылась маленькая дверь одного цвета со стенами, и в помещение вошёл седоватый мужчина сорока пяти лет, в поварской тужурке и высоком колпаке. Перед собой он на колёсиках катил тачку, заставленную кастрюльками-тарелочками, в общем, тем, что секунду назад выбрал Богдан.
- Иван Дмитриевич Оливье, ваш личный повар, - представил Богдану и этого человека секретарь.
Богдан тупо смотрел, как мужчина выкладывает блюда и ставит их перед Богданом в определённом порядке. Богдан не мог поверить, как он мог за секунду приготовить всё это. Или они знали, что он выберет всё это? А может быть, они приготовили всю книгу? Стоп, стоп. Богдан про себя засмеялся. Он то и забыл, что находится не в реальности, а в виртуальности. В игре, конечно же, такое возможно. Профессор опять сделал это для удобства, а также для экономии игрового времени, иначе такой стол нужно было бы ждать не менее часа. Это было бы пассивно, утомительно и действительно не нужно.
Человек в поварском убранстве разложил снедь ухоженной рукой с аккуратно обрезанными ногтями и твёрдым голосом пожелал ему приятного аппетита. Потом он спросил, зажечь ли свечи, но Богдан отрицательно замотал головой, хотя ничего не имел против такого уюта. Сам он отошёл на несколько метров, но полностью не уходил. Богдан нерешительно взял ложку и поколотил вкусно пахнущий рассольник, от которого валил пар.
- А вы что же? – обратился он к стоявшим.
- Не положено, - сказал ему секретарь.
Богдан неуверенно зачерпнул густого рассольника ложкой и помешал:
«Однако, сдаётся мне, больше похож я на затравленного беспризорника в бесплатной столовой «Красного Креста», чем на короля. Королём, оказывается, нужно ещё и уметь быть. Нужно больше уверенности».
Богдан начал быстро есть, но, несмотря на знание, ему было неловко, что все стоят и стыдно, потому что все смотрят, он хотел побыстрее все навернуть. Рассольник был, по-видимому, отменный, второе, наверное, не хуже. Немножко обвыкнув к вниманию, к десерту он начал различать вкус. Сливки с мелкими ломтиками кураги и чернослива были, казалось, воздушнее воздуха. Сами сливки. Такого душистого чая Богдан вообще никогда не пивал. Съев всё, ему захотелось покурить, но, похлопав себя по карманам, он обнаружил, что они пусты.
- Что вы курите, Богдан Спиридонович? - спросил секретарь после долгого молчания со стороны Богдана.
- «Отаман», вообще-то, - промямлил Богдан.
Ему было стыдно, так если бы он сказал, что курит махорку, завёрнутую в газету.
На миг на лице секретаря мелькнуло замешательство, но потом он совладал с собой.
- К сожалению «Отамана» у нас нет, Богдан Спиридонович, - извиняющимся тоном сказал секретарь, - но есть «Мальборо», «Честерфилд», «Кэмел», «Каптайн Блак»…, - с готовностью доложил он.
- «Мальборо» харьковское?
- Нет, настоящее, Богдан Спиридонович, - с мольбой пролепетал Олег Петрович.
- Ну, хорошо, дайте сигаретку, - сказал Богдан.
Олег Петрович метнул взгляд в шеф-повара и тот быстро ушёл. Через десять секунд он вернулся, держа в руках красную пачку и хрустальную чистую пепельницу. Принесённые вещи он положил перед Богданом. Богдан взял пачку и разорвал целлофановую обёртку. Подцепив ногтем жёлтый фильтр, вытащил сигарету. Сунув её в губы, он сразу увидел огонёк от полированной до золотого блеска зажигалке, у самого края сигареты. Богдану не осталось ничего другого, как потянуть пламя. Дав прикурить, шеф-повар не спрятал зажигалку, а положил её прямо перед Богданом. Богдан уже начинал кое-что понимать, а именно что пачка и зажигалка предназначается ему, и их можно забрать.
- Вам понравилось, Богдан Спиридонович? - сказал Иван Дмитриевич, начиная убирать пустую посуду в тачку.
- Пальчики оближешь, господин Оливье, - ничуть не кривя душой, сказал Богдан.
- Всегда к вашим услугам, Богдан Спиридонович, - чуть улыбнувшись, сказал шеф-повар.
Он оперативно убрал посуду в тачку и покатил к той двери, откуда и появился.
Курил Богдан довольно нервно.
«Ну, поел, ну, попил, а что собственно дальше мне делать? – думал он. – Профессор меня так и не проинструктировал. Просто сказал – будишь править. А как править? Это ж должны быть какие-то обязанности, распорядок дня… Что ли спросить у секретаря? Нет, засмеют, скажут, царя нерадивого прислали».
Богдан начал вспоминать, что делают его современники-президенты после инаугурации. Оказалось, они выступают и дают обещания.
«Что ли и мне какие-нибудь обещания дать? – подумал Богдан. – Нет. Нелепо. Нужно сперва разобраться. Точно».
Он просто вспомнил, что делают вновь назначенные директора заводов. Они осматривают хозяйство.
Богдан затушил сигарету в хрусталь пепельницы и обратился к своему секретарю:
- Скажите, любезный, можно вас спросить?
- В любой момент и без спросу, Богдан Спиридонович, - Олег Петрович всем телом подался вперёд.
- Как бы мне посмотреть город?
- Сию минуту, Богдан Спиридонович.
Олег Петрович снял со своего пояса рацию и поднёс её ко рту.
- Немедленно приготовить машину и кортеж, - услышал Богдан властное.
«Это и мне надо так», - подумал он.
- Есть, - сквозь лёгкое шипение эфира послышалось оттуда, и Олег Петрович повесил рацию на пояс.
- Прошу за мной, Богдан Спиридонович.
Богдан сгрёб со стола сигареты и тяжёлую жёлтую зажигалку. Похоже, она и на самом деле была золотой. Он пошёл следом за секретарём, увидев также, что и охранники сдвинулись с места и идут за ним.
Процессия опустилась по широкой мраморной лестнице, затем по узкой, и неожиданно оказалась в гараже. Здесь стояло много машин, но ближе всего к ним был чёрный «ГАЗ-14» с открытой задней дверцей. Богдан узнал эту машину. Это была «Чайка». Он запомнил её по парадам на Красной Площади, где на такой же, только с открытым верхом, ездили тяжёлые от наград генералиссимусы, и отдавали честь войскам.
Через высокий дверной проем Богдан легко забрался в машину, за ним в просторный семиместный салон сел секретарь и Коля-охранник. Толя-охранник сел в другую машину. Секретарь закрыл дверцу, и машина плавно тронулась. Шофёра Богдан не видел, перегородка была поднята. Сквозь тонированные окна со шторками Богдан увидел, что впереди и сзади от него едут по такой же «Чайке»; возглавляли и замыкали шествие милицейские машины с мигалками.
«Президентский кортеж, - подумал Богдан, - или королевская свита. И всё это для меня. Похоже на сон».
Но если это и был сон, то он был очень реалистичен: на ущипнутом ещё в тронном зале месте он увидел наливающийся синяк.
Богдан, пользуясь случаем, осмотрел салон машины. Он был просторен, как троллейбус, но кресла были обтянуты не коричневым, порезанным дерматином, а светлою кожей, и были такими мягкими, что тип с узким задом запросто мог бы утонуть. Кроме того, здесь был раскладной столик, спрятанный в холодильную нишу минибар и какой–то экран, наподобие телевизионного. Температура на борту была комфортной, в салоне работал кондиционер.
Богдан смотрел в затененное окно на знакомые улицы Харькова, но до конца их не узнавал. С заднего сидения автомобиля они смотрелись совсем по-другому, чем через окно трамвая или пешком. Мимо проплывали дорогие магазины, бутики, супермаркеты.
«Неужели это всё теперь моё?- думал Богдан. – С автомобилями на проезжей части, с проходящими по тротуарам людьми, с пробегающими в поисках кости бездомными собаками? Похоже на то. Чудеса, чёрт побери, сказка. Да, я попал в сказку».
- Желаете куда-либо конкретно или просто покататься? – спросил Олег Петрович.
- Давайте немного поколесим по городу, - Богдану было приятно ехать в комфортабельном автомобиле и смотреть в окно.
В мягко покачивающемся на неровностях мостовой салоне он чувствовал себя настолько уютно, тепло, что даже немного захотелось спать.
Олег Петрович что-то сказал в рацию.
Кортеж двигался без остановок, на перекрёстках неизменно оказывались регулировщики, полностью стопорившие всё движение, давая путь только кортежу. Но, несмотря на запрещающие сигналы регулировщика, отдельные джипы выезжали на тротуар и, маневрируя между прохожими, ехали в нужную им сторону. Богдана это не удивляло, ситуация на запруженных харьковских улицах всегда была напряжённой и далёкой от ПДД.
Богдан в окне миновал Исторический музей, проехал по Бурсацкому спуску через речку Лопань и подъезжал к Центральному рынку, когда увидел какую-то возню в продуктовых рядах. Сонливое, благодушное настроение слетело с Богдана, как будто его окотили из ушата холодной водой, когда он, подъехав ближе, увидел кавказцев и выпершийся на тротуар, очевидно намеренно оставленный на самом входе рынка «Land Cruiser» с надписью «КАРАПЕТ» на государственном номерном знаке, разбивающий входящий и выходящий людской поток на две тоненькие струйки. Внутри джипа сидела загорелая блондинка и откинув противосолнечный козырёк, в его зеркальце подкрашивала свои губы.
Раньше бы может, Богдан отвернулся, проехал мимо. Но не сейчас. Это была уже его страна, а он в душе был собственником.
Богдан сделал знак остановится, и машина плавно затормозила у крошащегося бордюра. Богдан резко выбрался из машины, за ним следом вышел секретарь и охранник.
Пахнуло запахом подгнивших овощей и тёплого пива. Сквозь галдёж рынка Богдан услышал какой-то странный шум. Людская масса мешала обзору, и Богдан пошёл на шум. Он был близко, были уже слышны кавказские голоса, но на проходе припарковавшийся джип настолько спрессовал людской поток, что Богдану пришлось заработать локтями, чтобы вырвался на чистую воду. Лицом к лицу он натолкнулся на трёх кавказцев бандитской наружности с толстыми, похожими на якорные золотыми цепями на бычьих шеях и отмороженными, забрызганными черным загаром, похожими на кабаньи, харями. Один самый крупный, это, наверное, и был Карапет, держал малорослую лет сорока восьми женщину, очевидно, хозяйку продуктовой раскладки, за ухо и громким голосом, чтобы все слышали, что-то говорил ей на коверканном русском. На его харе играло садистское выражение. Женщина дрожала как осиновый лист, но не вырывалась. Прохожие опускали вниз взгляд и быстро проходили мимо.
Богдан почувствовал, как в нём чуть не закипела кровь от увиденной несправедливости. Три здоровенных кабана, аллахакбарской веры, в чужой стране держали уже почти старуху, как школьника, за ухо, и, не прячась, издевались.
- Что здесь у вас происходит? – крикнул Богдан, задыхаясь от гнева.
- Ти кто такой, слюшай? – ближайшая громила повернула к нему голову без признаков шеи и уставилась на него, как на доисторическое ископаемое.
- Немедленно отпустите женщину, подонки, - выкрикнул Богдан.
В чёрных глазах с грязными белками ещё только что–то начало меняться, но его большой кулак с массивным золотым перстнем-печаткой уже стремительно приближался к лицу Богдана; громила сначала бил – потом думал. За своим праведным гневом Богдан замешкался и успел только немного отклониться, как получил удар вскользь лица. Но всё равно, кулак был такой массы, что откинул не щуплого Богдана назад. В падении он заметил мелькнувшую над ним сначала одну тень в костюме, с развевающимся галстуком, потом другую.
Богдан, как мог, быстро встал и кинулся на обидчика. Но он уже опоздал, одна из теней, а это был охранник Коля, нанесла абреку такой сокрушительный удар в лицо, от чего тот замотал головой, как оскопленный бык. Коля не стал задерживаться возле него, вероятно решив, что вернётся позже, а полетел к Карапету. Толя как раз наносил резкий профессиональный удар в толстое солнечное сплетение третьему хачику. Чувство несправедливости у Богдана заменило чувство мести и он, подскочив к ударившему его азеру, со всей силы врезал ему в лицо свои побелевшие костяшки пальцев. Они хрустнули, азер хрюкнул и упал навзничь.
Всё было кончено. Три чёрных тела валялись в базарной пыли и юшке из своих рострощенных шнобелей.
- Богдан Спиридонович, зачем вы не подождали охрану? – услышал Богдан взволнованный голос личного секретаря. – Вы сейчас в таком положении, что вам нельзя оставаться одному ни на секунду.
- Но я ж не беременный, - вяло пошутил Богдан.
- И в самом деле, Богдан Спиридонович, - сказал Коля. – Постарайтесь в следующий раз не отрываться от нас.
- Постараюсь, - рассеяно сказал Богдан, тяжело дыша.
- Удар у вас с понятием, - услышал он Толю, голоса близнецов отличались. – Занимались где-то?
- В институте пару раз на ринг выходил, - ответил Богдан.
Он смотрел на неподвижные тела, вымазанные в пыли, как котлеты в панировочных сухарях. Баба, которую держали за ухо, также, растерянно взирала на распростёртых Карапета и сотоварищи.
Богдан увидел перед глазами что-то клетчатое. Богдан недоумённо посмотрел на секретаря.
- Вытритесь, у вас на щеке кровь, - Олег Петрович протягивал ему платок.
«Царапина. Перстнем зацепил, - подумал Богдан, рассматривая капли крови на платке. – Хорошо, хоть щёку не порвал».
Между тем секретарь сделал непонятное Богдану энергичное движение. Коля расстегнул пиджак и из плечевой кобуры вытащил пистолет с коротким дулом.
- Что вы делаете? – спросил Богдан.
- Застрелить хочу, - сказал Коля и снял пистолет с предохранителя.
- Как застрелить?! - ужаснулся Богдан.
- Ну не возиться же с ними, тремя чёрными больше – тремя меньше.
- Да вы что?! Уберите немедленно, - замахал руками Богдан.
Коля нерешительно замер, поглядывая на Олега Петровича.
- Приказываю убрать, - рявкнул Богдан.
- Их нужно наказать, Богдан Спиридонович, - недоумённо вымолвил секретарь. – Да вам весь рынок спасибо скажет, за избавление от этой мрази.
- Нет, нет, это не справедливо.
- А что вы с ними тогда собираетесь делать, Богдан Спиридонович?
- Отвезём их в милицию, по закону…
- Да вы сами закон, неужели вы не понимаете, - сказал Олег Петрович. – А так милиция максимум, что может им предъявить – это хулиганство. Они заплатят пустяковый для них штраф и их отпустят.
Богдан молчал, он не подумал об этом.
- Убить их нельзя, это несправедливо, несправедливо, - тихо сказал Богдан. – Оставим, как есть. Всё, все по машинам, поедем домой, - тихо сказал Богдан и побрёл к машине, прижимая платок к щеке.
Со стороны могло показаться, что у парня заболел зуб, и он идёт к стоматологу.
Охранники подскочили к нему, и пошли рядом с двух сторон. Олег Петрович забежал и шёл впереди. Он уже открыл дверцу перед Богданом, когда сзади раздались какие-то крики, и мимо Богдана пролетел помидор. Он ударился о дверцу машины, и сочная мякоть рикошетом обрызгала Богдана.
- Сволочи, надо было их пристрелить, - раздалось сзади.
Богдан понял, что кричит та самая торговка, которую крутили за ухо. Богдан махнул рукой охране, чтобы та просто садилась в машину, упредив её ответные действия. Все быстро сели в машину, а швырявшаяся помидорами женщина попала только один раз в спину садившегося последним Олега Петровича.
Такая неточность стрельбы, вероятно, была вызвана сильным эмоциональным подъёмом. Машина резко тронулась, но Богдан ещё слышал:
- Теперь они возместят на мне свою злость. Зачем вы вообще вмешивались? Кто вас просил? У-у, ублюдки.
Олег Петрович снял пиджак. На спинке его расплылось пятно томатного сока с застрявшими в волокнах семенами. Богдан отвернулся и посмотрел в окно, ему хотелось домой.
На миг он закрыл глаза, а когда их открыл, то увидел девушку и старика в белом халате.
- Как самочувствие, Богдан Спиридонович? – спросил его старик, заглядывая в лицо.
- А, это вы профессор. Что вы здесь делаете? - сказал Богдан.
- Здесь – это теперь там. Я только что вас вернул к реальности, поздно уже. Пол двенадцатого, на сегодня достаточно. Я предварительно сохранил вашу игру, завтра продолжим.
- Пол двенадцатого, - переспросил Богдан. – Мне показалось по впечатлениям, что прошло много больше.
- Значит, игра вам понравилась, – самодовольно произнёс профессор. - Увлеченные, как и влюблённые часов не наблюдают.
- Да какая там игра профессор, - Богдан вскочил. – Это же триумф!
- Ваши слова, молодой человек, довольно глубоко радуют меня. Но не будем забегать наперёд, это очень распространенная ошибка, - добавил он сдержанно, но в глазах его светился тёплый огонёк.
- Яков Израилевич, я всё выключила, - сказала Марина.
- Ну, тогда на выход, молодёжь.
Троица спустилась на улицу, и Богдан хотел уже попрощаться, как Изыч сказал:
- Я на машине. Я довезу вас.
Богдан хотел отказаться, на что профессор твёрдо сказал:
- Очень поздно, а вы без своей охраны.
Богдан сел на заднее сиденье старенького «Volvo», рядом села Марина. Профессор не стал прогревать мотор а, спросив куда Богдану, а потом сам же и вспомнив, сразу нажал на «газ». Ну и конечно перед этим он завёл машину.
Мимо проплывали ночные улицы Харькова, как совсем недавно дневные. Странное чувство, но ехать в видавшем виды «Volvo» Богдану было не менее приятно, чем в фешенебельной и комфортабельной «Чайке». Вероятно, в этом был виноват тёплый бочок Маринки, который Богдан ощущал совсем рядом…
Тормоза тихо скрипнули, и машина остановилась у общежития.
- До завтра, молодой человек, - повернувшись вполоборота, сказал профессор.- Приходите завтра в то же время.
- До завтра, Богдан Спиридонович, - полушутя сказала Маринка, улыбаясь.
- До завтра, - сказал Богдан и хлопнул дверцей.
Машина уехала, уехал и теплый бочок Маринки. Ночная прохлада опутала сгорбившуюся фигуру юноши, одиноко бредущую с засунутыми в карманы руками к себе домой.

*****

Богдан чувствовал себя не обычно. Он также с утра сел за работу, но логические элементы программирования не были так интересны. Хотелось курить больше обычного, и он курил, не дожидаясь Григорьича и в одиночку. Тесля злил его просьбами помочь ещё больше, а во время обеда Богдан забыл заказать компот. Богдан понял причину странного чувства, когда поймал себя на том, что во второй половине рабочего дня всё чаще и чаще смотрит на часы. Это было, конечно же, нетерпение. С пол шестого до шести Богдан смотрел на часы раз двадцать. В шесть десять Богдан уже здоровался за руку с профессором.
- Вы пунктуальны, молодой человек, - сказал ему профессор вместо приветствия.
Богдан не сказал ничего, а просто пожал ему руку.
- Пройдёмте, Маринка уже ждёт нас.
Богдан не стал отказываться. Поскорее бы надеть шлем! И увидеть Марину!
«Хм», - Богдан внутренне удивился именно таким приоритетом желаний.
Марина сменила лак, сменила помаду, Богдану даже показалась что у неё другая причёска. Он не был в этом точно уверен, так как не помнил, какая была вчера. В любом случае, она была чертовски хороша.
Увидев его, она сдержано с ним поздоровалась. В настоящее время она занималась приборами. Богдан без приглашения сел в уже знакомое кожаное кресло. Скоро Марина надела на него шлем, и Богдан перестал что-либо видеть. На этот раз не было так страшно. Было интересно. Через время его взор прояснился, и он увидел, что сидит в «Чайке». Он увидел аккуратно сложенный лицом внутрь пиджак Олега Петровича, висящий на крючке. На его атласной подкладке пробивались бурые пятна; помидоры были очень сочными и прошли навылет.
Машина остановилась, они приехали. Богдан потянулся к дверной ручке, но дверца неожиданно распахнулась. Богдан вышел из машины и посмотрел на Толю, это охранник держал дверцу. Богдан, закурив, подождал, пока из машины покажутся Олег Петрович в белоснежной рубашке и охранник Коля. Сегодня Богдан чувствовал себя не так скованно, как вчера.
- Зачем вы открыли мне дверцу? - строго спросил он Толю при всех.
- Так предписано. Меня этому учили, - невозмутимо ответил тот.
- Я – не инвалид и не дистрофик, дверцу могу открыть и сам. Так что бросайте ваши фамильярности.
- Но, Богдан Спиридонович, - возразил Олег Петрович, - он поступил по протоколу и вообще в целях вашей личной безопасности.
- К чёрту протокол, не в суде. Так что бросайте ваши лакейские штучки, мне нужна охрана, а не идолопоклонство, - Богдан в упор смотрел на Толю. - Поэтому, приказываю не вмешиваться, когда я буду садиться, косая черта, выходить из машины. Понятно?
- Есть, - ответил Толик, всё ещё держащий дверцу.
- Можете закрыть.
Толик отпустил руку, и дверца мягко стала на место.
«Ты смотри, слушаются», - обрадовано подумал Богдан.
Это его окрылило, и он продолжил бурчать:
- Далее, Олег Петрович, что это такое? - Богдан показал пальцем вниз.
Секретарь опустил взгляд за пальцем.
- Что, Богдан Спиридонович? – он рыскал взглядом по полу, но ничего не находил.
- Дорожка…
- Да, Богдан Спиридонович, - Олег Петрович подозрительно смотрел на красную дорожку с узорами по краям, ведущую с гаража на лестницу. – Что-то с ней не так?- он тщетно искал обтрёпанный край или прилипший сор.
- Убрать немедленно. Понакладывали пылесборников, а пылесосить ее, наверное, целый штат неделю будет. И стоит она, наверное, как километры ситца. А его мы завозим из-за рубежа. Запомните, чем больше в стране красных дорожек, тем хуже в ней качество дорог. Скатать немедленно.
- Слушаюсь, - Олег Петрович потянулся к рации.
Богдан пошёл к лестнице. Он чувствовал себя гораздо лучше, чем после помидорного скандала, в голове его зрел план. Богдан с секретарём и охраной начал подниматься по мраморной лестнице. Здесь были тоже дорожки, но Богдан решил их не трогать. Лестница была не большой, да и коврики с ней как-то гармонировали. А та лежит в гараже и машины по ней ездят.
- У меня, надеюсь, есть личный кабинет, - хамовато спросил Богдан через плечо.
- Разумеется, Богдан Спиридонович, - ответил Олег Петрович.
- Проведите меня, - в тон своего голоса Богдан постарался вложить непререкаемые нотки, но вышли истеричные.
Олег Петрович ввёл Богдана в комнату. Богдан с удивлением посмотрел на полупустое помещение с маячившим далёким скромным столом возле окна. Его удивила эта простота; по сравнению с «Чайками», тронным залом и дорожками она была просто спартанской. Но не так удивила Богдана сама обстановка, в такой, даже хуже, он, по сути, обитал, как отсутствие на столе множества телефонов без номеронабирателей. Богдан видел такие в кино даже не у первых глав государства. Вместо, стоял всего один телефон-факс с золотистою надписью «Panasonic» на его чёрном корпусе.
«Что за чудачество, - подумал Богдан, - как же я с министрами связываться буду?»
- Ну что ж, простота – не грех, - сказал Богдан вслух.
- Это моё место, Богдан Спиридонович, - место секретаря, - пояснил Олег Петрович.
Он ввёл Богдана в соседнюю маленькую комнатку. Здесь тоже был стол и несколько кресел, но также стоял и большой пульт с мониторами.
Богдан на этот раз решил не делать скоропалительных выводов, и был прав.
- Комната охраны, - сказал Олег Петрович.
Коля и Толя вышли из-за спины Богдана и направились к пульту. Наконец Олег Петрович подвёл Богдана почти к самому своему рабочему месту и открыл третью дверь. Богдан зашёл в роскошный кабинет с дворцовой обстановкой и уже понял, что это его. Большой антикварный письменный стол, широкое кресло с рыжей кожей, лепные потолки и картины в тяжёлых рамах на стенах – всё это и ожидал увидеть Богдан с самого начала.
- Располагайтесь, Богдан Спиридонович, - сказал секретарь. – Если что, я за стенкой.
Он мягко прикрыл дверь и оставил Богдана самого. Богдан не стал рассматривать обстановку в мельчайших деталях, а подошёл к своему месту и просто сел. Ощущения были приятными, кресло было роскошно и мягко, как перина, в отличие от жестковатого трона. Богдан не смог удержаться и немного на нём попрыгал. Антикварное кресло прекрасно держало форму и ни капельки не скрипело. Более того, оно непостижимым образом передавало сидевшему какую-то уверенность в себе и вес.
«Да, умели делать в старину, - подумал Богдан. - На таком кресле даже бомж королём бы себя почувствовал. Стоит, наверное, как мебельная фабрика. Но всё равно прекрасное изделие, хотя и пережиток».
Богдан посмотрел на стол. Всё равно телефонов здесь было немного. Их было ровным счётом два. Богдан посмотрел на бумажки возле каждого из них. Из них следовало, что один телефон внутренний, здесь были трёхзначные номера секретариата, гаража, столовой, церемониймейстера, охраны, бухгалтерии и т.д. Другой - внешнего пользования, возле него лежал пухленький телефонный справочник. Здесь были также аккуратный столбик писчей бумаги с геральдической символикой Харькова, отрывной календарь, швейцарские настольные часы с прозрачным корпусом, ежедневник в коже и тиснениями золотом, остро отточенные карандаши, ластики, линейки, одна почему-то логарифмическая, изящные ручки, дорого отделанные, и даже одна с золотым пером. Отодвинув выдвижные ящики, Богдан увидел государственные печати, чернильные подушки и хрустальную пепельницу. Богдан достал пепельницу и поставил ее на стол. Со времён студенчества это был его первый предмет, требовавшийся из всех при сидячей работе. Богдан достал сигарету и закурил. Тоненькая струйка дыма вопреки ожиданиям Богдана не расстилалась над столом а, вертикально поднявшись над его головой и изменив движение под углом девяносто градусов, устремлялась в вентиляционное отверстие.
«Круто, - подумал Богдан. - Мне бы такое, когда я, будучи девятиклассником, в отсутствие родителей покурил в доме, и мать по запаху обо всём догадалась».
Богдан затушил сигарету и занёс руку над телефонной трубкой аппарата городского пользования. В отличие от вчера, он уже знал, как править, а вернее с чего начинать. Прецедент был создан и Богдан намеревался отреагировать на него.
Он сначала порылся в телефонном справочнике государственных служб и нашёл телефон министра внутренних дел, его имя и фамилию, последнее было очень кстати, так как это он уже успел забыть. Богдан набрал номер. Он не отвечал. Богдан набрал немного другой номер, подсмотренный в том же справочнике, отличающийся только последней цифрой.
- Приёмная Министра Внутренних Дел, - раздался сексуальный женский голос на том конце провода.
- Здрасьте, - поздоровался Богдан.
- Добрый день.
- Это… - Богдан замешкался, он не знал, как себя величать.
Сначала он хотел сказать «король или царь беспокоит», но от этой мысли чуть сам не рассмеялся, потом «президент», «властелин», - но и это было вроде не то.
- Алло? – переспросили на проводе.
- Это… Богдан, - сказал Богдан.
- Какой Богдан? - девушка начала повышать голос.
- Спиридонович.
- Богдан Спиридонович, это вы? – сухость в голосе девушки полностью исчезла, и её заменил такой сексуальности тембр, что на миг Богдану показалось, что он звонит не в приёмную МВД, а в «секс по телефону».
- Я, - сказал Богдан.
- Богдан Спиридонович, простите ради Бога, а я вас не узнала, - тон девушки стал подобострастен.
Удивительное дело, этот тон у неё неплохо вязался с сексуальностью.
- Ничего, - сказал Богдан. – Вы и не могли меня узнать. Потерпевших на месте? Юрий Макарович?
- Пять минут, как уехал.
- А я-то думаю, что это он не отвечает. Дайте мне его мобильный.
Девушка продиктовала, чётко называя каждую цифру и делая паузу, чтобы Богдан мог её записать.
- Спасибо.
- До свидания, Богдан Спиридонович.
Богдан набрал мобильный номер, прилежно подождав гудка после цифры «8».
- Юрий Макарович, Богдан Спиридонович беспокоит.
- Слушаю, Богдан Спиридонович.
- Подъедьте ко мне, дело есть.
- Когда, Богдан Спиридонович?
- Сейчас, если можно.
- Еду, Богдан Спиридонович.
Богдан положил трубку городского телефона и взял внутреннего.
- Олег Петрович?
- Слушаю, Богдан Спиридонович.
- Мне нужно мобильные телефоны всех министров. Это можно устроить?
- Слушаюсь.
- И ещё, сейчас приедет Потерпевших, так вы проведите его.
- Хорошо, Богдан Спиридонович.
Богдан положил трубку и закурил. Не успел он докурить до конца, как раздался не громкий стук в дверь.
- Войдите, – громко позвал Богдан.
Это был секретарь.
- Вот, как вы и просили, Богдан Спиридонович, - и Олег Петрович подал отпечатанные номера напротив каждой фамилии.
Богдан взял список и задумчиво сказал:
- Странно, что Яков Израилевич упустил это из виду.
- А кто это? – удивленно спросил секретарь.
- Как, а вы разве не знаете? – настала Богдана очередь удивляться.
- Нет.
- Это… это один еврей, - сказал Богдан, не найдя ничего лучшего.
- Насколько я знаю, евреи до меня не работали, Богдан Спиридонович.
- Спасибо, идите…
«Вот те раз, - подумал Богдан, - персонажи даже не знают своего создателя».
Богдан посмотрел на бумажку и нашёл телефон министра финансов. Набрав его номер, он предложил ему прийти к нему, на что министр сразу же согласился. В этот момент раздался аккуратный стук в дверь.
- Да-да, - сказал Богдан.
Открылась дверь, и показался секретарь. Он торжественно объявил:
- Богдан Спиридонович, здесь Потерпевших пришёл.
- Просите, - сказал Богдан.
Как только министр вошёл, секретарь закрыл за ним дверь. Это был плотный мужчина лет пятидесяти, с седоватыми, коротко стрижеными волосами, без усов и бороды, но с короткими бачками. Он был в милицейской форме, в руках держал фуражку.
- Присаживайтесь, Юрий Макарович, - Богдан показал ему на стул посетителя перед его столом.
Юрий Макарович кивнул головой и грузно сел.
- Что будете пить, чай, кофе? – любезно осведомился Богдан.
- Выпью чаю, если можно, - сказал Потерпевших.
Богдан посмотрел на его в лицо в тоненьких красных прожилках и подумал что тот, вероятно, охотней бы выпил чего покрепче.
Богдан связался с секретарём:
- Два чая, Олег Петрович. С лимоном,- он повернулся к министру.
- А теперь перейдём к нашим внутренним делам. Я намедни был на рынке – там хозяйничают «чёрные». Как это может быть, Юрий Макарович?
Министр заёрзал на стуле.
- Мы примем все меры, Богдан Спиридонович.
- А какие меры вы собираетесь предпринять? – спросил Богдан с интересом.
Министр заёрзал ещё больше.
- Мы надавим на них и…
- Вы их должны сажать, а не давить. Причём не только чёрных, а равно и белых, красных и цветных. Всех преступников, одним словом.
- Сажает их министерство юстиции. Мы их ловим Богдан Спиридонович, хотя это и не просто. Для суда нужны доказательства, а они собираются годами. Кроме того, этому не способствует довольно плохое техническое оснащение «органов», низкие зарплаты и т.д. А когда мы их всё-таки ловим, они, бывает, освобождаются прямо из зала суда или получают условные сроки.
- Почему?
- Коррупция…
- Так почему вы не боретесь?
- Мы боремся, но опять таки тяжело поймать за руку, только так можно привлечь.
- Так что это, замкнутый круг получается…
- Своего рода да, однако, у нас есть и успехи. По стране за прошлый год за коррупцию мы довели до суда двенадцать взяточников, посадили три бандформирования…
Открылась дверь, вошёл секретарь с подносом. Он выставил из него чай в золотых подстаканниках и быстро удалился.
Из стакана торчала серебряная ложечка, и Богдан машинально помешал ею жидкость.
- А как насчёт коррупции в ваших рядах?
- Были такие случаи, Богдан Спиридонович, в прошлом году мы привлекли пять сотрудников, - сказал министр, сложа губы трубочкой и дуя на чай.
- Всё это очень прискорбно, нужно действовать, - сказал Богдан, понимая, что у него голова идёт кругом от далёкой от реального положения дел статистики министра.
- Но вы должны понимать, что в коррупции заинтересованы не только берущие, но и дающие. Это же наши граждане по большому счёту воспитали коррупцию. Так что здесь действует круговая порука.
- Так что же делать?
- Способы есть. Вводить телефоны, по которым можно сообщить незаконные факты, то есть, грубо говоря, «капнуть», за сотрудниками устанавливать проверяющие органы, сбрасывать им план, часто менять, ловить на «живца», проверяя на вшивость, поощрять крупными премиями и так далее… Всё это мы и так делаем. В производстве у нас находится много уголовных дел, но пока что, как это ни печально, закон всё ещё массово нарушается, цинично попирается. Иногда он выступает на стороне не честных людей. Ему выкручивают руки адвокаты те же.
- Можно вести контроль над контролем, - задумчиво сказал Богдан, он никогда не думал, что закон так тяжёл и неповоротлив, так как никогда не думал об этом.
- Это было бы эффективно, но для этого требуются средства, - поддержал Богдана Министр.
Раздался звонок интеркома, Богдан нажал кнопку.
- Богдан Спиридонович, Министр Финансов, Должников пришёл.
- Хорошо, пусть подождёт, - сказал Богдан в интерком и потом уже Потерпевших:
- Хорошо, Юрий Макарович, я посмотрю насчёт финансов, и будем что-то делать. До свидания.
- До свидания, Богдан Спиридонович.
Министр взял фуражку со стола и вышел. Богдан слышал, как он в коридоре поздоровался с Должниковым, через секунду тот появился сам.
- Здравствуйте, Богдан Спиридонович, - поздоровался министр ещё с порога.
Богдан махнул рукой, садись мол. Он взял карандаш и чистый листок бумаги. Подумав несколько секунд, он написал: «ментам – деньги».
Он отбросил ручку и посмотрел на министра финансов. Они уже были знакомы, но тогда, в зале совещаний, Богдан не слишком вглядывался в физиономии – их было много, да и неудобно как-то.
Это был толстяк сорока, где-то, пяти лет, с жабьим подбородком и острым, как у цапли, носом. Богдан задержал внимание на этом носу. Обычно толстяки пользуются носами – картошками, но этот! Он придавал Должникову одновременно хищное и жадное выражение его потного лица.
Толстяк достал белый батистовый платок с монограммой и обмакнул им испарину. От частого пользования платок был мокр и походил на тряпку для мытья посуды. Министр был одет в мятый сзади серый костюм, полосатый галстук и рубашку с елезастёгнутой верхней пуговицей. При каждом движении его лысой крупной головы она находилась на грани выстрела.
Богдан посмотрел в свои заметки. Он нашёл среди прочих министра финансов, его фамилию, а сейчас он искал его имя отчество, так как забыл.
- Лев Игоревич, - сказал Богдан, когда нашёл.
Он подумал о том, что если министр и похож на льва, то на очень облезлого. И вообще Богдан никогда не видел тучных львов.
- Что выпьете?
- Лимонаду, жарко, - ответил Лев Игоревич.
- Олег Петрович, - Богдан связался по селектору с секретарём. – Чай с лимоном и лимонад Льву Игоревичу.
Богдан взял сигарету из полупустой пачки, предложив одну министру, и в одиночестве закурил, министр отказался.
- Лев Игоревич, так что там у нас в казне, мыши не бегают? – Богдан начал разговор с шутки.
- К счастью не бегают, Богдан Спиридонович, но проблемы есть.
- Какие именно?
- Дырявый бюджет, уклонения от уплаты налогов, хищения, в общем всё, как всегда.
- Начнём с бюджета. Профицитный, аль дефицитный в этом году?
- Нулевой, - сказал министр и потянулся пухлой рукой к стоящему у него в ногах портфелю. – Хотя, конечно же, он спрятанно-дефицитный. Я как раз захватил его с собой, статьи дохода, выплат. Прошу вас, - с этими словами он подал бумажку Богдану на стол.
Богдан взял документ. В нём было несколько страниц. На первых шли таблицы, но Богдан остановил свой взор на последней. Он увидел государственный доход в виде круга, и разноцветные, разные по размеру, нарезанные дольки выплат.
- Значит, дефицит покрываете за счёт приватизации и иностранных ссуд?
- В общем, да, - сказал министр и поморщился. – Впрочем, у вас есть время поменять статьи. Можно усилить налоговый сбор, сделать обязательным страхование, например медицинское, пересмотреть таможенные тарифы. Бюджет даже можно, при желании, сделать и прибыльным, - министр улыбнулся как кот, при виде кошки. - Но здесь, как и в физике выполняется закон сохранения вещества, то есть денег.
После деликатного стука отворилась дверь, и вошёл секретарь с подносом. Он сначала поставил чай перед Богданом, и потом лимонад в бокале с кубиками льда перед министром финансов. Пустые стаканы он поставил на поднос и тихо удалился.
Богдан, глядя в листок, машинально нащупал и, не глядя начал подносить стакан к губам. Он тихонько выругался, когда вставленная туда ложечка чуть не выколола ему глаз. Помешав ею чай, он вынул её от греха подальше.
Он смотрел на длинный перечень статей в левой части документа и их числовые значение со многими нулями в правой. Эти нули мешали Богдану сразу оценить число. Для него, например, было практически одинаково, что триста девяносто три миллиона девятьсот восемнадцать тысяч девятьсот девяносто пять, что девяносто три миллиона девятьсот восемнадцать тысяч девятьсот девяносто пять. Богдан подумал, что было бы лучше, если бы данные были в процентах, но вслух сказал:
- Так.
- Да? – спросил министр.
Богдан посмотрел на него, лимонада в стакане уже не было, был только лёд, но и его вроде тоже стало меньше.
- Так, - повторил Богдан, прихлёбывая чай. - Неплохо бы увеличить доходы и минимизировать расходы, - продолжил оперировать Богдан терминами, подсмотренными с телевизора.
- Слушаю, - с готовностью откликнулся министр.
- Вот даже хотя бы в разделе «расходы». «Государственное управление», - прочитал Богдан.
Он вспомнил красную дорожку.
– Урезать на двадцать процентов, - он взял карандаш и напротив статьи поставил: «– 20%».
По лицу Должникова пробежала небольшая тень, похожая на судорогу, но быстро исчезла.
- «Судебная власть», - читал дальше Богдан.
Он вспомнил разговор с Потерпевших.
– Оставим пока без изменений. Так, «Международная деятельность» – не до неё. Минус пятьдесят процентов.
- Советую так резко не резать финансирование, это всегда чревато.
- Люди страдают, а вы здесь со своими предрассудками.
- Я имел ввиду такое резкое урезание, это может вызвать определённое недовольство на Западе. А мы ведь берём у них кредиты.
- К чёрту Запад, хватит брать эти кредиты, пора их начать отдавать и перестать жить в долг.
- Но весь мир живёт в долг. Такая практика широко распространена, так как она выгодна…
- «Национальная оборона», - продолжил читать Богдан. – Урезать на девяносто процентов. Сколько можно воевать? Ну от кого нам защищаться? - обратился к собеседнику Богдан.
- А если кто-то вздумает на… - начал министр, вытирая лицо, по которому градом струился пот..
- Запад, как вы изволили выразиться, уже и так захватил нас. Он и так уже управляет нашими стратегическими предприятиями, и с этих прибылей выдаёт нам кредиты, манипулируя и ставя перед нами всяческие условия. Ну, на кой эти танки и самолёты?
- А люди? Их нужно кормить и содержать.
Богдан немного подумал.
- Всех «срочников» мы распустим. За те средства, что мы высвободим из их этой статьи, мы часть сокращённых офицеров трудоустроим на вновь созданных предприятиях, оставшуюся часть переведём на контракт, пускай работают на мир.
- И всё же, пока это будет сделано, их нужно обеспечивать, иначе военные склады не кому будет охранять, а офицерам нечего есть. Вы согласны?
- Пожалуй, так, - Богдан был немного разочарован оттого, что человеческий фактор не дал так кардинально решить проблему. Но человек - прежде всего. - Я поставлю пока здесь знак вопроса, до согласования с министром обороны Фугасовым. Мы срочно начнём распродажу техники и роспуск призванных и никаких больше фугасов! Дальше, «правоохранительная деятельность» - увеличить на 20%. «Фундаметальные исследования и содействие НТП»…
Богдан откинулся на спинку и хлебнул уже порядком остывшего чаю. Это была его родная статья. Он вспомнил свой институт, плохо оборудованные лаборатории, учёных – с виду похожих на бичей и карандашом на листке вывел число двадцать без какого-либо знака. Статьи «Промышленность, энергетика и строительство», «Сельское хозяйство и рыболовство», «Охрана окружающей природной среды и природных ресурсов», «гидрометеорология, картография и геодезия», «Транспорт, связь и информатика», «Предупреждение и ликвидация последствий чрезвычайных ситуаций и стихийных бедствий» и др. он оставил без изменений. Изменил он также «Образование» на минус десять процентов – всё равно не учатся. «Дорожное хозяйство» он на столько же увеличил. Должников всё это мужественно выдержал, только попросил ещё пить.
- Перейдём теперь к нашим доходам, - сказал Богдан. - Так-с, «Налоги на прибыль предприятий». Желательно увеличить процентов эдак на тридцать…
- Настоятельно не рекомендую, Богдан Спиридонович, - твёрдым, как камень, голосом молвил Должников.
- Это почему это? – спросил Богдан, насмешливо вскинув бровь.
- Очень много причин… Хозяева уйдут в тень…
- Так они и так в тени…
- Уйдут ещё больше, но это не главное. Они могут пойти также на уменьшение заработных плат рабочим, на повышение отпускных цен, - министр уже давно понял, что Богдан – социалист, как и все молодые люди и в своих возражениях старался говорить о людях. – Кроме того, это не будет способствовать инвестиционному климату, и вообще, всё это вызовет инфляцию, которая как чума поразит всю экономику. Это бездна, Богдан Спиридонович.
- Да что же это такое, что вы мне рисуете заколдованные круги? - сказал Богдан, понимая, что министр прав. – Когда же люди будут жить хорошо?
- Никогда, - безапелляционно сказал Должников.
- Как это? – ошалел Богдан.
- Суть жизни – в проблемах. Человек живёт хорошо только в сравнении с другим человеком и сумма здесь практически не причём. Например, взять пенсионеров. Они постоянно требуют повышения пенсий. Дело понятное, они хотят купить больше молока или мяса. Но они не понимают, что выплати государство им эти средства, как сразу же продавцы повысят цены. Что есть инфляция. В итоге пенсионер больше не купит, а урон государству нанесёт. Поэтому, и не только, пенсионеры – враги государства. И чем их больше, тем более серьезную угрозу они несут.
- Да что вы такое говорите, наши дедушки и бабушки – враги?
- В экономическом смысле и с такой пенсионной системой – да. Другое дело – накопительная. Человек работает и со своей зарплаты формирует себе пенсию. Это хорошая модель.
- Мне не нравятся ваши речи. Я хочу, чтобы народ жил хотя бы как в Польше. Неужели мы хуже поляков?
- Мы лучше, но дело не в этом. Чудес не бывает, наша финансовая система больна, и её нужно финансово лечить. Для этого нужно сюда направлять все деньги, а не на людей. Люди тупы и эгоистичны, они ничего не хотят понимать, кроме как «дай». При больной системе мы не можем всем давать, при этом постоянно увеличивая выплаты, поскольку растут и аппетиты, это только усугубляет клиническую картину. Люди должны сами зарабатывать, неужели не понятно. Государство может помогать только тому, кто сам не может о себе позаботиться. В общем, самый оптимальный вариант – это финансово списать ныне живущие поколения, и все усилия направить на восстановление финансовой системы и тогда в следующем поколении наша страна будет похожа на современную Польшу. И то, если не будет никаких форс-мажоров.
- Довольно странно слышать от министра такие речи.
- Такие речи по телевизору я и не сказал бы. Но я патриот, мне и самому надоело жить в третьесортной стране. Вам, Богдан Спиридонович, я обязан говорить правду. А правда, почти всегда находится там, где её не ждёшь.
- Вы выглядите очень странным патриотом, предлагая списать миллионы людей, - нахмурился Богдан.
- Списать – это не значит убить. Имелось ввиду сделать политику минимально социалистичной.
- В наших тяжёлых условиях это почти что убить. Тем не менее, вы меня убедили насчёт чреватости увеличения налогов с прибыли предприятий. Однако мы можем сделать немного иначе. Как вы смотрите на существование сверхбогатых людей на фоне общей бедности?
- Это проявление нашей нынешней системы, - пожал плечами министр. – Это вообще суть капиталистической модели.
- Я, тем не менее, думаю, было бы не плохо, чтобы они поделились. Я думаю, это справедливо.
- Жизнь, Богдан Спиридонович, построена по принципу несправедливости. Но это лирика, а в реальности вряд ли они так просто отдадут награбленное, если вы об этом. Они считают, что они его заработали.
- Мы их попросим. Если нет, то я не даром увеличиваю финансирование органам внутренних дел. Итак, статья «налоги на доход физических лиц» мы увеличиваем на двадцать процентов для тех, кто получает свыше пяти тысяч гривен ежемесячно. Далее «налоги на имущество».
Богдан закурил сигарету.
- Увеличиваем на тридцать процентов для особнячков с балансовой стоимостью более ста тысяч долларов. Нет, на тридцать пять, а для коттеджиков свыше полмиллиона на все пятьдесят,- Богдан довольно потёр руки. – Они, конечно же, не захотят сразу платить, а мы увеличим и статью «штрафные санкции» на пятнадцать процентов и тем самым ещё больше набьём мошну. Собаки, я покажу вам кузькину мать. Остальное я оставляю без изменений. Пока, - добавил он и поднял вверх указательный палец.
- Вы объявляете им войну, - философски заметил министр.
- Это они объявили её народу, - не менее философски заметил Богдан. – Я ещё займусь проверкой ихних капиталов. Всё, примите мои поправки к исполнению.
- Слушаю, - вяло сказал министр.
Он собрал бумаги и положил их к себе в портфель. Вежливо попрощавшись, он вышел. Он думал о том, что у него тоже есть дача.
Богдан откинулся на кресле и закурил. Его тошнило от табака, от выпитого чая, и от государственных дел.
«Наверное, это от голода», - подумал Богдан, чувствуя, что не прочь перекусить.
Он встал из кресла, не забыв сунуть сигареты в карман, и вышел. Секретарь, писавший что-то за столом, мгновенно вскочил. Длинная фигура секретаря хорошо виднелась на фоне темнеющего окна. Вечерело.
- Проголодался я, Олег Петрович.
Секретарь молча кивнул, и Богдан пошёл за ним. Он заметил, что за ними пошли и охранники.
Секретарь ввёл в помещение, уже знакомое Богдану. Коля и Толя заняли свои места там, где Богдан впервые их увидел. Не чувствуя такой уже неловкости как прошлый раз, Богдан заказал салат по-харьковски, гречку, свиную отбивную, суп харчо, и две трубочки с заварным кремом. Запивать Богдан намерился какао.
Плотно поужинав, Богдан почувствовал усталость, клонило в сон.
- Хорошо бы в покои, - сказал Богдан секретарю. – Есть у меня такие?
Идти далеко не пришлось, покои находилась рядом со столовой, и состояли из одной только спальни.
- Ваша опочивальня, - сказал секретарь, распахивая перед Богданом двустворчатые двери. Слово «покои» Богдан употребил в шутку, но она обернулось правдой. Это были действительно царские покои: царская опочивальня была решена в бело-голубых тонах, с огромной резной из дуба кроватью под не менее огромным балдахином. Шёлковое бельё с восточной вышивкой блестело в свете ламп. Полог одеяла был приглашающе одёрнут. Возле кровати лежала белая шкура убитого медведя с растопыренными лапами и набитой ватой головой. На полах лежали персидские ковры с восточными узорами и густым длинным ворсом, по сравнению с которыми медвежий мех выглядел как щетина. С середины потолка спускалась массивная люстра из множества кристалликов хрусталя и сорокаваттными, старательно спрятанными внутри лампочками вместо свечей. Хрустальные висюльки крепились к почерневшим от времени бронзовым несущим. Люстра была метр в диаметре, и у Богдана возникло чувство, что если она упадёт, то пробьёт навылет пол и может быть, остановится только на фундаменте.
«В такой опочивальне сразу тянет возлечь, брать унизанными перстнями пальцами виноград и смотреть танец живота», - подумал Богдан, внутренне восторгаясь.
Единственное, что выпадало из стилизованной обстановки, был телевизор с большой диагональю и плоским экраном, висящий, как картина, на стене.
Охрана вошла в спальню первой и аккуратно осмотрела её. Не найдя ничего подозрительного, ребята подошли к выходу.
- Вам больше ничего не нужно, Богдан Спиридонович? – спросил секретарь.
- Часы на руку и сигареты. Мобильный телефон.
- Сигареты в тумбочке, возле кровати, а часы и телефон будут завтра, - кивнул Олег Петрович. – Если что понадобится, возле кровати есть кнопка. Вызывайте в любое время. Спокойной ночи, Богдан Спиридонович.
- Спокойной ночи, Богдан Спиридонович, - вторили ему охранники.
Богдан хотел пожелать им того же, но дверь уже закрылась.
Пройдя несколько неуверенных шагов, уже в самом помещении Богдан увидел вделанный в стену шкаф, диковинный снаружи и современный внутри, а также едва заметную дверь. Толкнув её, он обнаружил, что это роскошная ванна, совмещённая с санузлом. Всё было сделано в современном стиле, и помимо этого была джакузи, бассейн размером с однокомнатную квартиру и даже небольшая двуместная банька.
«Во даёт»,- подумал Богдан про профессора.
Решив что чист, (Богдан обычно не купался перед сном) Богдан вернулся в опочивальню. Необследованным оказался только шкаф, и Богдан открыл его. Здесь висел его гардероб для ежедневной виртуальной жизни. Предусмотрено было всё, от носков и трусов до деловых костюмов и галстуков. Была также экзотика: кафтаны, панталоны, сюртуки, камзолы и прочий древний скарб. Богдан присвистнул, взял полосатую пижаму и закрыл шкаф. Быстро переодевшись, он нырнул в кровать. Шёлк приятно похолодил тело, но быстро нагрелся. На тумбочке Богдан увидел пульт и нажал на кнопку. Огромный экран засветился и начал показывать. Здесь были харьковские передачи, российские и вообще передачи со всего мира, ретранслирующиеся через спутник. Богдан уже нажал раз сто, переключая каналы, а до конца ещё не добрался.
Вдруг внимание его привлекли новости на одном из каналов. Ему показалось, что миловидная дикторша упомянула его фамилию.
«Однофамилец», - подумал Богдан, смотря на жестикулирующую девушку - сурдопереводчицу в левом нижнем углу экрана, но дикторша упомянула его имя-отчество.
Богдан вслушался, говорилось о том, что он (Богдан Спиридонович такой-то) изменил налоговую политику. Далее приводились цифры, а также сообщалось о том, что такие его действия могут вызвать определённую озабоченность в определённых кругах. Титул перед именем Богдана никакой не назывался.
«Оставляет решать это самому, - догадался Богдан. – Блин, а ведь я популярен, - вдруг отдал себе отчёт, как громом пораженный этим известием, Богдан. - Два дня как здесь, а уже в телевизоре, с переводом моих слов на язык жестов, а может и другие».
Он лихорадочно поискал ещё сообщения о себе, но, ничего не найдя и запутавшись в каналах, выключил телевизор.
«Удивительная штука – жизнь», - подумал Богдан засыпая.
На другие мысли его не хватило, через минуту он уже спал.

*****

- Ну, я смотрю, вы начинаете осваиваться, - сказал профессор Богдану.
- Да, потихоньку, - сказал Богдан, вставая с кресла. – Хотя мне кое-что непонятно. Вы что, не сообщили вашим персонажам о себе?
- А зачем? Микки Маусы, Коты Леопольды, орки, эльфы и прочие рукотворные герои ничего не знают о своих творцах. Да, собственно говоря, и люди не знают. Самое главное чтобы они выполняли возложенные на них функции. Они их выполняют?
- Как живые, - восхищённо заверил его Богдан. – Вообще всё настолько реалистично, что игру мало напоминает.
- А это и не игра. Игрой мы её назвали условно. Я в действительности разрабатывал симулятор жизни.
- Как я раньше не додумался, - воскликнул Богдан. – Конечно же, это симулятор, хотя нет, чувства все настоящие: боль, страх, голод. Нет, это не симулятор, это – сама жизнь. А Вы - бог, профессор.
- Называйте меня просто конструктором или разработчиком, а лучше всего по имени и отчеству, - профессор тщетно хотел скрыть улыбку в своих пушистых усах. - Хорошо, что здесь нет верующих, иначе они бы вас и меня могли просто растерзать. Впрочем, не исключено, что это произойдёт, когда я представлю свою разработку общественности. В отличие от истинного бога, у церкви нет чувства юмора, и она не любит, когда нарушается её монополия. Вспомните Джордано Бруно, - глаза профессора ожили, волосы растрепались больше обычного. - Вот был человек, даже не учённый, просто придерживался взглядов Коперника и лелеял свои. Казалось бы пустяк, каждый ошибается, как может, но не для церкви. Это же понимать нужно! Убеждения его шли в разрез с тогдашними религиозными мировоззрениями и его за это сожгли, чтобы не баламутил воду. Но дурак, ой дурак. Вот сразу видно, что не еврей. Вместо того чтобы для отвода глаз признаться во всех смертных грехах, и продолжай себе дальше заниматься, как это сделал тот же Галилей, начал играть в героя. И с кем, с тупой Святой Инквизицией, как будто ей нужна была твоя правда. А, правда, между тем, у каждого своя. И Галилей это понимал.
- Из ваших речей выходит, что Галилей был евреем, - сказал Богдан.
- Я вас умоляю, более половины всех учёных, деятелей искусств и других, без сомнения, выдающихся людей причастны к нашей национальности. И не смотрите на фамилии. Петров, Сидоров, Шевченко - это ещё ни о чём не говорит.
Богдан улыбался, такая неожиданная трактовка в устоявшихся фактах зарубежной истории позабавила его.
- Всё, всё Марина, мы заканчиваем нашу ересь, - сказал профессор, в отдалении стоящей девушке с недовольно надутыми губками, она с нетерпением слушала никому не интересные речи.
Вот если бы про косметику или модные тенденции…
Профессор быстро переоделся, и все спустились вниз. Старый «Volvo» долго не хотел заводиться, но потом чмыхнул и заурчал. Машина, соблюдая почти все правила дорожного движения, покатила по городу. В этот раз Богдан не ощущал тёплого бочка девушки, она сидела у самой дверцы и постоянно смотрела в окно.
«Что это она? - подумал Богдан. - Вчера сама жалась, сегодня отталкивает. Полярность, как магнит, что ли поменяла? Ну и дура. Сиди сама, - он вдруг обиделся и уставился в окно».
Богдан неприветливо попрощался и сильней положенного закрыл дверцу. Машина уже давно уехала, а Богдан всё стоял на дороге и курил ей вслед. Он с удивлением обнаружил, что его любимый «Отаман» почему-то стал горек и вонюч.


На следующий день Богдан, за вечер и утро докурив остаток «Отамана», пошёл в табачный киоск и купил пачку «Marlboro». Пачка стоила около пяти гривен, но этот дым был совсем другое дело.
Программирование шло с трудом, и Богдан поймал себя на мысли, что занимается «ересью». Брошенное вчера профессором это слово было ёмким и звучным и как-то само собой вошло в лексикон Богдана, заменяя часто употребляемое «ерунда». Но Богдан, взяв себя в руки, заставил посвятить себя работе. Время текло медленно как патока, и Богдан усугублял это ощущение, часто поглядывая на часы. Просматривающий свежий номер «Плейбоя» Григорьич поймал этот взгляд и бросил:
- Что, тянется?
- Да как-то раньше вроде быстрее шло.
- Это потому что сейчас мысль в тебе быстрее бьёт. Ты знаешь, кстати, что время на микро- и макро- уровнях течёт по-разному?
- Что за ересь?!
- Сам ты ересь. Для микроорганизмов время идёт быстрей, чем для больших животных, - сказал Григорьич, перелистывая журнал и рассматривая обнажённых красоток.
- Объясните, - сказал Богдан не, сколько из-за сути, сколько из-за того, что ему нравилось слушать Григорьича.
- Следует начать с дискретности жизни. Тебе вообще известно, что сей термин вообще обозначает?
Богдан фыркнул, что означало, уж ему то не знать.
- Да будет тебе известно, что жизнь дискретна, - Григорьич вдруг замолчал, остановив свой взгляд на крупной чернокожей девушке.
- Ну? – не выдержал Богдан.
- Что?
- Дискретность… - напомнил Богдан.
- Дискретность, от латинского discretus - разделённый, прерывистый, прерывность; противопо...
- Я не спрашиваю тебя определение. Ты говорил о дискретности жизни… Ну? – напомнил ему Богдан.
- Ах да, - сказал Григорьич. - Так вот она дискретна, - сказал он, с трудом отрываясь от негритянки и с сожалением переворачивая страницу. – Дело в том, что внешний раздражитель, свет ли, звук ли или какое либо другое восприятие доходит до нас не сразу, а с опозданием. То есть мы видим, слышим не настоящее, а буквально прошлое. Например, ожёг ты палец. Сигнал пойдёт по нейронам к мозгу, а это хоть маленькое, но время, затем он в мозгах, должен обработаться, есть такое замечательное английское слово «processing»…
- Ты отвлекаешься…
- …А это тоже время. Так вот даже если пренебречь временем прохождения нервного сигнала, то время обработки информации в мозгах как раз и будет единицей нашего бытия. Я бы даже это назвал это временным разрешением человека. Вне этого времени человек как бы не существует. Живёт кусками, квантами и от этого его жизненный путь ещё меньше. Ну, а теперь к самому главному, мне кажется, что дискретность у меньших объектов меньше. Провёдём мысленный эксперимент. Бегут клоп и слон на какую–то дистанцию. Они находятся на старте, стали раком, ждут сигнала. Допустим взмах флагом или звук пистолета, но на одном расстоянии до них. Раздался выстрел. Звук вошёл в ихние уши одинаково, но от уха до мозга он у клопа попадёт быстрее. Почему? Правильно, башка у него меньше и расстояние это меньше. Дальше обработка. И здесь по идее клоп выиграет. Потому что расстояние между извилинами, если у него они есть, короче. Дальше, клоп понял, что сигнал прозвучал, он вырабатывает нервный импульс, который мчит к его ножке, и тоже это время будет быстрее, чем у слона. Все, клоп пошёл, а слон ещё думает. Поэтому, можно сказать, что для клопа время идёт быстрее. Но очень интересно вот ещё что, в свете сказанного может оказаться, что для маленького ребёнка день тянется длинней, чем для взрослого.
- Интересно, - сказал Богдан, - а ты говорил про мысли.
- Что есть мысль? Мыслим мы в голове словами. Чем быстрее мы проговариваем эти слова, тем быстрее тянется время. В принципе когда-нибудь, для более быстрого мышления можно создать язык, состоящий из слов из двух-трёх букв. Тогда такой человек будет мыслить быстрее всех.
- Ты это сам придумал или в «Плейбое» прочитал?
- Само в голову пришло, когда смотрел на ваш контроллер, - сказал Григорьич, с сожалением перелистывая последнюю страницу. – Он же работает на тех же принципах, разве нет? А вы погрязли в его программирование и света божьего не видите. А между тем всё это лежит на поверхности…
- То, что лежит на поверхности, мы часто не замечаем, так как нам кажется, что должно лежать глубоко, - заметил Богдан.
Он был согласен с выводами Григорьича, но не полностью. Человек мыслит не всегда словами, а своими кодами – вот как он думал. Но всё равно, изыски Григорьича о циклах обработки информации нашли одобрение в душе Богдана. Действительно, работая сам с контроллером, он и не догадался переложить всё это на человека. А ведь ловко всё сопоставил, шельма. И, казалось, листает «Плейбой» целыми днями, и если и может что сопоставить, то это красотку с одной страницы с красоткой на другой. Прямо таки Гай Юлий Цезарь.
Богдану не хотелось оставаться в долгу, не быть слушателем с открытым ртом. Хотелось тоже говорить, говорить умно и легко.
– А вот я тебе теперь расскажу. А ты знаешь, что жизненный путь длинней у того, кто находится на экваторе?
Григорьич молчал.
- Почему ты не говоришь: «Что за ересь?»
- Сбрасывать со счетов всякую, даже самую, на первый взгляд, неочевидную гипотезу, особенно если она в форме утверждения, представляется мне серьезной ошибкой. Даже многие крупные учёные этим грешат, а это даже не вежливо. Кроме того, мне иногда кажется, что в жизни нет ничего невозможного. Ну, ладно, так что за ересь?
- Сам ты ересь, - довольно сказал Богдан. – Возьмём человека, все мы находимся на земном шаре. Он вращается вокруг собственной оси, как это было предсказано Колей Коперником. Если принять Солнце за точку отсчёта, как оно собственно и принимается, то становится очевидным, что находящийся на экваторе, к примеру, эфиоп, вместе с Землёй наматывает большие, я бы сказал максимальные круги, по сравнению с тем же эскимосом. Но шарик движется и вокруг Солнца, как показано Кеплером, значит эфиоп движется по закольцованной спирали с большим диаметром витка, чем эскимос. И фактическое расстояние, пройденное им за один оборот, то бишь за год, будет максимальным по сравнению с другими народностями живущими не на экваторе.
- Но это при условии, что эфиоп не двигается с места, - заметил Григорьич.
- Совершенно верно. Но он, паразит, хоть и не сидит на месте, но далеко не ходит, разве что по нужде или сорвать с дерева кокос, а потом сразу возвращается на экватор. Так что он не значительно искажает описываемые им круги. В любом случае, для того чтобы переплюнуть эфиопа, тому же европейцу нужно летать по ходу вращения земли на ракете. Поэтому и выходит, что жизненный путь длинней у того, кто находится на экваторе. Ну как?
- Ну, если жизненный путь мерить километрами, то правда.
- А в чём же ещё мерить путь?
«Хороший парень», - подумал Григорьич.
«Хороший мужик», - подумал Богдан.

Было шесть ноль пять, когда он подходил к отделу «игровой информатики». Яков Израилевич, казалось, был чем-то опечален.
- Случилось что, профессор?
- Маринка ушла от нас…
- Что, умерла?!
- Зачем умерла, в декрет, - Изыч покосился на юношу. – Жаль, хорошая была девушка, и внешность как картинка. Радовала мой старческий глаз, хорошо готовила кофе и как лаборантка была ничего. А когда приезжали покупатели, то глаз не с наших разработок, а с неё не сводили. И мы всегда заключали договора на весьма выгодных нам условиях.
- Вы так убиваетесь, будто она действительно умерла, - сказал Богдан, у него уже начало отлегать от сердца, но всё равно полностью отлечь и не могло: Богдан очень привязался к ней. – Вот родит и опять вернётся к вам.
- Это уже не то, и не та, - поморщился профессор. – Нужно другую искать, но где её сейчас найдешь? – он посмотрел на Богдана.
- Полноте, Яков Израилевич, да их полно по ночным клубам сейчас тусуется, - сказал Богдан, зная, что замену Маринке будет действительно трудно найти.
- В том то и дело, что тусуются, а мне надо, чтобы ходила, а иногда и работала, - проворчал профессор. – А Маринка хоть и стервочка, но с понятием.
- Как же это её угораздило? Я даже и живота не видел.
- На ранних сроках не видно. А как её угораздило, спрашиваете вы? Она, во-первых, уже в зрелом возрасте. Но вы правы, бабы над этим не задумываются. Работает программа. Непременно нужно, как вы выразились, разродиться. Человек – это робот. Любовь, страх ненависть, и потребность размножения – всё это программные функции. Они спонтанны и бездумны. Я иногда посмотрю на людей в окно, и они мне напоминают роботов и то не очень хороших. Но не будем больше об этом, пройдёмте в «машинный зал».
Возле пультов возился какой-то очкарик в мятом белом халате. С чёрной зализанной головы с жидкими, жирными волосёнками дождём падала перхоть сначала на плечи, а потом, не умещаясь, на пол. По этим следам его можно было выслеживать. Сегодня утром Богдан помыл голову без шапочки, поэтому посмотрел на юношу снисходительно.
- Это Марк, мой новый ассистент, познакомьтесь. А это наш подопытный кролик, Богдан, - сказал профессор.
Богдану не понравилось своё сравнение с подопытным кроликом, но он промолчал, так как его можно было бы назвать подопытной крысой, это было бы ещё хуже, но было бы правда.
Он пожал узкую влажную ладонь Марка. Ощущение было такое, словно подержал в руках мокрицу. Богдан незаметно вытер руку об себя и подошёл к креслу. Что и говорить, Марк после Марины был как насмешка. А Богдан уже начал строить планы…
- Шлем, - сказал профессор.
Марк надел на Богдана шлем, неаккуратным движением придавив ему ухо. Богдан не стал ни ругаться, ни ябедничать.
- Чуть не забыл, - сказал профессор. – Ввиду экономии времени спать там вы сегодня не будете, а просто проснётесь. Не слышу благодарностей.
- За что? – спросил Богдан.
- Обычно во время ночи совершаются покушения и всякие другие пакости. Я же на это время гарантированно избавляю вас от неприятностей.
- Спасибо конечно, но если покушения и будут, то лучше всё-таки во время сна. Так я даже и не замечу.
Богдан хотел сказать ещё что–то, но кто-то трогал его за плечо. Богдан открыл глаза. Перед ним стоял Олег Петрович и деликатно тормошил.
- Что такое? – сонно спросил Богдан с удивлением.
Ощущение было такое, как будто он действительно спал и сейчас разговаривает спросонок.
- Восемь часов, пора вставать, Богдан Спиридонович.
- Сейчас…
Богдан откинул одеяло и встал. Ноги сразу же во что-то запутались. Богдан глянул вниз и увидел, что стоит на медвежьей шкуре. Медведя, конечно, было жалко, но стоять в густом меху было чертовски приятно и тепло. Постояв несколько секунд и потянувшись, Богдан пошёл совершать ежеутренний ритуал омовения.
Рядом с зеркалом над раковиной был шкафчик, Богдан открыл его. Здесь в избытке стояли все необходимые принадлежности, несколько щёток с разным направлением ворса, несколько паст и порошок, пены, гели, мыла, в том числе жидкое, безопасная бритва для бритья и даже электробритва «Харьков». Богдан почистил зубы и побрился по старинке, с пеной, лезвиями и микропорезами. Он хотел уже встать под душ, но вспомнил, что имеется же бассейн. С разбегу прыгнул в него и, не выныривая, поплыл под водой к противоположной стенке. Вода была оптимальной температуры, ни холодно, ни жарко, а под водой было видно, как днём. Так плавая, Богдану приспичило, и он уже хотел помочиться в бассейн, но вовремя воздержался, вспомнив, что где-то читал, что добавляют какой-то реагент, что тайное сразу становится явным. И хоть бассейн полностью его, всё-таки сделать это стоило цивилизованно. Поэтому он пошёл в уборную и только там сделал своё дело.
Покончив с водными процедурами, Богдан насухо вытерся махровым полотенцем и зачесал волосы. Нужно было одевать, но что? Богдан стоял перед шкафом и смотрел на висящие в нём «тряпки». Его одежда загрязнилась, а в шкафу джинс и рубашек – обычной его одежды, не было. Выбрав чёрный костюм и белую рубашку, Богдан оделся. Классический прикид был его размера и сидел, как влитой. Галстук он не надел, так как они его душили. Покончив со своим туалетом, Богдан взял сигареты и зажигалку и вышел из опочивальни. Сразу же возле дверей стояли Олег Петрович и охранники.
- Доброе утро, - поздоровались Коля и Толя.
- Здравствуйте, - поздоровался Богдан.
- Как спали, Богдан Спиридонович? – поинтересовался секретарь.
- Без задних ног, - заверил всех Богдан.
Утро было прекрасным, и новый день Богдан решил начать с шутки. Это всегда самый подходящий вариант, когда не знаешь, как его начинать. Богдан, правда, знал. В общих чертах.
- Прекрасно, будете завтракать?
- С удовольствием, - согласился Богдан.
Он позавтракал чашечкой чёрного душистого кофе и круассаном с вишневой начинкой. Он мог бы заказать и больше, перед ним лежала книга меню, по объёму напоминающая все тома «Тихого Дона» Шолохова в одном переплёте, но не стал; по утрам он всегда так питался. Круассан был вкусен, Богдан любил слоёное тесто и, дожевав этот, взял ещё один, но на этот раз с шоколадной начинкой. Доев и допив, он по привычке смахнул крошки со стола, и это его рассмешило.
- Я вижу, вы сегодня в хорошем расположении духа, Богдан Спиридонович? – спросил Олег Петрович.
- И тела тоже, - сказал Богдан.
После бассейна он чувствовал себя очень бодро.
- Рад это слышать. Я здесь по вашей просьбе подобрал вам телефон и часы, - с этими словами Олег Петрович достал из жилетного кармана часы и протянул Богдану.
Они были без цепочки.
- Неплохие «клоки», - сказал Богдан, принимая из рук секретаря, дорогие, респектабельные на вид, тяжёлые по весу наручные часы с надписью «ROYAL» на циферблате.
Богдан защёлкнул браслет на левом запястье и почувствовал себя королём. На руке они сидели чуть свободно, но Богдану нравилось, когда они чуть скользили.
- А телефон? – спросил он.
- На вашем столе - заряжается.
- Спасибо, - сказал Богдан и закурил.
В процессе курения сигарету он старался брать левой рукой, чтобы бросить взгляд на часы, отливающие дорогими тонами в свете ярких ламп.
- Ну что ж, время я теперь знаю, можно и поработать, - сказал Богдан, вставая со стола.
У себя в кабинете он действительно увидел телефон, включенный в розетку. Дизайном он был похож на стародавний гроб, а на его реверсе было окошечко, которое могло означать только одно – фотовидеокамеру.
Первым делом он позвонил министру обороны и пригласил его к себе. Фугасов явился через пятнадцать минут в мундире и снятой фуражке. Поздоровался зычным голосом, от которого Богдану невольно захотелось встать по стойке «смирно». Но министр опередил его, сам став по этой стойке, и только когда Богдан ему сказал «вольно», чуть расслабился. Богдан предложил ему сесть и чаю, на что министр принял первое и отказался от второго.
Богдан начал ему говорить о предстоящих реформах, на что министр вежливо кивал, но в душе материл последними словами. Богдан понимал его, для вояки нет более сладостного слова, чем «война», и что для всех этих генералов она будет такой же увлекательной, как для любого мальчишки игра в «войнушки». Они будут склоняться над картами, отмечая на них передвижения групп войск фигурками и стрелками, ходить перед полками, заложив руки за спину и говорить им о воинском долге, о защите родины-матери и другую психологическую чушь, направленную на поднятие морального облика солдат; принимать парады победивших и бредущие толпы побеждённых с отеческой и самодовольной улыбкой на устах. Им даже, по большому счёту, не нужна победа, им нужен процесс. Война – это противостояние одной кучки людей против другой, начинающееся из-за пустяка, о котором по прошествии небольшого времени, уже даже никто и не помнит. А цепная реакция уже пошла, вовлечены тысячи людей, исходящими ненавистью к чужому цвета мундира и брызгающие жёлчью даже к мирному населению, после первых потерь. Она высасывает экономику, калечит судьбы, перекраивает границы. Это была воронка, в которую легко втянуться, но тяжело выбраться. Так думал Богдан, разглядывая министра обороны. Фугасов мужественно воспринял сокращение штатов и распродажу вооружения. Он лишь спросил:
- У нас есть несколько ядерных зарядов, может, оставим для ненападения, но для устрашения?
Богдан подумал. В этом был резон.
- Сколько их?
- Три.
- Хорошо, - сказал Богдан. – Остальное примите к исполнению.
- Есть, - сказал министр, и слишком радушно после таких новостей попрощавшись, вышел.
Богдану пришла в голову мысль о том, что когда-нибудь человечество уничтожит себя своим же оружием массового поражения, но он прогнал эту мысль. Ему также пришла в голову мысль о цикличности развития всего живого, но он прогнал и эту мысль.
Следующим он вызвал министра экономического развития и торговли Макроэкономного Валерия Валентиновича. Попросил прийти с бумагами.
Валерий Валентинович был мужчиной сорока с небольшим лет с козлиной бородкой, плавно переходящей в по волоску выращенные усики. Он был в чёрном костюме, сшитом на заказ, сидящем на нём безупречно, если бы не немного заломленные в пройме рукава. Из нагрудного кармана пижонливо торчал шёлковый платок красного цвета. Ногти были наманикюрены, и очевидно напедикюрены.
«На педераста смахивает», - решил, подумав, Богдан и по своему, бог невесть откуда взявшемуся обыкновению, предложил ему чаю.
Министр вежливо отказался, мягким голосом сообщив, что от чая у него бурлит в желудке.
- Ну, бог с ним, с чаем, как у вас дела на таможне? – сразу взял быка за рога Богдан.
- Даёт добро, - пошутил министр. – Пропускает, выпускает, плату взимает.
- А поборы, как? Взимает?
- Когда дают, - усмехнулся Министр, показывая до противного белые зубы, – а дают часто. Но мы боремся с этим, вне всякого сомнения, позорным, но, увы, таким природным явлением, как продажность чиновника. Имеем скромные успехи, - скромно прибавил он.
- Вы бумаги принесли? Меня интересует в первую очередь тарифная сетка.
- Вне всякого сомнения, Богдан Спиридонович, - сказал министр, похоже, это была его излюбленная фраза.
Он полез в портфель и достал листки.
Богдан закурил и посмотрел на цифры. Их было много, и все они были в процентах. Богдан смотрел на длиннющие перечни, с которыми можно было бы провозиться всю неделю и всё равно не дойти до конца, и у него возникло желание закрыть всё это.
Видя некоторую растерянность своего патрона, Валерий Валентинович сказал:
- Всё сбалансировано, Богдан Спиридонович. Платили бы только.
Но Богдан не мог не сделать изменений, он должен был их внести. Он хищно пробегал строчки глазами, чуя добычу.
- Так, вот я смотрю дорогие импортные автомобили, - сказал Богдан. – Ставочка низковата, низковата. Здесь у вас стоит десять процентов, поставим двадцать: хотят ездить на своих Мерседесах с БМВ, заплатят. Одежда меховая, ее принадлежности и прочие пушно-меховые изделия. Код ТНВЕД: 4303900000. Увеличим с ваших двадцати до моих тридцати. Отомстим за убитых песцов и норок. Ювелирные изделия…
Богдан вспомнил золотую цепь Карапета и перстень-печатку его напарника.
- Увеличим на пятнадцать процентов.
Богдан почувствовал потребность что-то уменьшить. Его порадовала статья «Лекарственные средства, содержащие инсулин». Она была беспошлинна. Другие лекарственные статьи облагались десятипроцентной ставкой. Богдан решил уменьшить её на три процента.
Всё это время деликатно молчащий минстр, не выдержал:
- Богдан Спиридонович, это же потеря огромных средств для державы. Вы знаете сколько у нас больных?!
- Держава не может наживаться за счёт больных. Она должна жить за счёт здоровых, - сказал, как скальпелем отрезал, Богдан.
- Абсолютно здоровых людей не бывает, - горячо возразил министр. - Кроме того, аптечные базы и аптеки чёрта с два уменьшат цены. Эта маржа будет оседать у них. Это же подарок этим спекулянтам, которые и так наживаются не плохо!
Богдан подумал: здесь был резон.
«Но почему так тяжело творить благие дела?» - подумал он.
- Ладно, - сказал он. - Уменьшим тарифф на два процента и создадим комиссию по мониторингу цен на лекарства. Жадные будут строго наказаны. И вообще, что это за клинопись? Почему я смотрю эти бумажки, как в каменном веке. У вас же есть всё это в электронном виде?
- Вне всякого сомнения, - сказал министр.
- Ну где, я спрашиваю вас, компьютер на моём рабочем столе? - Богдан нажал кнопку вызова. – Олег Петрович, мне нужен компьютер и перефирия. И немедленно, - гаркнул он.
- Слушаюсь, Богдан Спиридонович, - прозвучало из интеркома.
- Валерий Валентинович, забирайте бумажки с моими пометками и берите в работу. Электронную версию для доработки мне прислать. Всё, пока свободны.
«Чёрт знает, что такое, - подумал Богдан. - Понаставили здесь всякой мишуры, а главную вещь - забыли».
Богдан связался с секретарём.
- И чтобы Интернет был, - сказал он. – Олег Петрович, ещё одно… Организуйте мне выступление в прямом телеэфире, - добавил он более мирным тоном.
- Когда? – деловито спросил секретарь.
- Сегодня. Вечером. Чтобы народу побольше смотрело. И звонило в студию.
- Слушаюсь.
Через час занесли компьютер со множеством сопроводительных коробок. В старом, антикварном столе не оказалось места для системного блока и Богдан дал распоряжениие сделать его. Пришёл столяр с плитой ДСП и с удивленнным выражением лица возле одной из ножек сбил нишу для компьютера. Лицо старого мастера корчилось как от боли, когда он сверлил антиквариат. Зато лицо Богдана сияло: рабочее место принимало более модернистский, знакомый ему вид. Установили системный блок, начали распаковывать коробки. На столе появился плоский монитор «LG», лазерный принтер плюс копир «Brother», стерео колонки, клавиатура, беспроводная мышь, покоящаяся на коврике из пробкового дерева. Один из монтёров включил компьютер в сеть и, близоруко щурясь на экран, начал прописывать устройствам свои драйвера и делать другие, необходимые для работы, установки. В процессе он быстро наяривал по клавиатуре как пианист, едва касаясь клавиш своими длинными, похожими больше на паучьи, чем на человечьи, пальцами. Этот чудак иногда что-то хмыкал, и постоянно бубнил себе под нос. Богдан понял, что он ведёт полноценный диалог с компьютером, не только при помощи электрических сигналов, но и вживую, при помощи голоса. Богдан не слышал слов, а когда и слышал, то не до конца их понимал. Зато он понимал тон, а он был иногда ласковым, иногда просительным, но никогда злым. Это был виртуоз компьютерного дела, человек – кодек, великий комбинатор драйверов и их программ. На миг он оторвался от экрана компьютера, куда неотрывно смотрел с расстояния не более пятнадцати сантиметров, и Богдану показалось всё, интерфейс окончен. Но нет, хакер потянулся к своей сумке, битком набитой компакт дисками и дискетами и начал извлекать их одна за одной. Некоторые диски были фирменными, но большинство нет. По ходу инсталляции Богдан понял, что программы с этих дисков в неказистых белых конвертах написаны этим знатоком компьютерных душ собственноручно. Наконец, дохляк откинулся на спинку кресла, что означало: всё, я кончил. Богдану пришла в голову мысль:
- Послушайте, уважаемый, - Богдан тронул дохляка за костистое плечо.
Гений машинных команд посмотрел на Богдана расширенными, чуть подрагивающими зрачками, выглядывающими из-под опущенных вялых век.
- Послушайте, уважаемый, - опять сказал Богдан. - Я вижу, вы разбираетесь. А не могли бы вы сделать программу, моделирующую экономическую ситуацию в стране, да и вообще поведение нашего общества при изменении того или иного закона или нововведения? Человеку свойственно ошибаться, как сказал кто-то из ранее живущих. И для нас, правителей, это было бы колоссальным подспорьем, чтобы не напороть чепухи.
Чудак осклабился, показав при этом чудовищные зубы, похожие на клавиши компьютерной клавиатуры, на которых, для полного сходства не хватало только проставленных на них символов.
- В мире «софта» нет ничего не возможного. Такая программка есть. Написал её – я, – раздался неживой, как из репродуктора, голос. – Нет «железа». Для быстрого моделирования нужен устойчивый архивысокоскоростной процессор. Такого ещё нет. Если он и будет, то я думаю, это будет квантовый. Но я думаю, что когда это всё появится, вам не понравится то, что скажет программа.
- А что она у вас и матом умеет ругаться? – пошутил Богдан.
Уникум ушел, и Богдан скоро о нём забыл. Он играл в Quake.
Во время обеда пришлось перервать игру. На этот раз Богдан заказал помимо всего прочего то, на что не решался. Это были блины с красной икрой. Икринки лопались под зубами, и из оболочек выливалась вкуснейшая жидкость, представляющая собой зародыши лосося. Богдан подумал о том, что это ведь плоть, и что он, по сути, жрёт абортивный материал. Странное дело, жалости к не родившимся младенцам он не испытывал. А если это были бы человеческие зародыши, его посчитали бы монстром. А разница то небольшая. Это и генетики говорят. Все харчуются друг другом, а это же фильм ужасов. Ни одно живое существо не берёт энергию не из плоти. Разве что растения используют солнечные лучи для фотосинтеза. Но всё равно, все питательные вещества, все строительные атомы, кроме углекислого газа, они берут из земли, а это перегнившая плоть предыдущих поколений. Растение жрёт гусеница, гусеницу – птичка, птичку – змея, змея – змею, змею – стервятник и червь, червей опять птички. По ходу все эти твари дают экскременты, а это и есть почва для растений. Опять замкнутый круг. На этот раз это кругооборот плоти в природе. И какой дурак это всё придумал? Сделал бы слона на солнечных батарейках или верблюда с пропеллером, на энергии ветра или с урановыми стержнями в брюхе. А ведь есть и другие виды топлива. Во всяком случае, это было бы не так цинично и наплевательски по отношению к индивидууму. Выходит, этому козлу важен не индивидуум, а их система. И действительно, при существующем извлечении энергии друг из друга, она ведь и саморегулируема.
Все эти мысли, однако, не помешали Богдану слопать шесть блинов. Хотелось только пить. Богдан взял себе апельсинового соку, и едва посмотрел на оранжевую жидкость с кое-где плавающей цедрой свежевыжатого «фреша», понял, что ему опять предстоит пить кровь убиенного в соковыжималке, ни в чём не повинного апельсинчика.
«Нужно бросать эту ересь, - подумал Богдан. - С такими мыслями и с голоду умереть можно».
Но всё равно обед был отравлен сознанием, сок едва пошёл в горло. Богдан поспешил закурить сигарету, с горечью дыма осознавая, что и табак когда-то был живым.
После обеда Богдан поспешил за компьютер. За «стрелялками» время летело быстро, и мозг засорился другими проблемами. Его сейчас волновало, как убить побольше тварей и собрать максимум бонусов.
В 5:30 к Богдану зашёл секретарь.
- Богдан Спиридонович, - сказал он, - в 7:30 у вас выступление.
- Хорошо, - сказал Богдан, делая вид, что что-то пишет.
Звук он поспешил выключить, едва секретарь вошёл. Богдан не хотел, чтобы тот думал, что он занимается ерундой. Едва секретарь за порог, Богдан потихоньку включил звук и хотел продолжить игру, но поздно, его уже убили: Богдан забыл поставить на паузу. По счастью, время от времени он сохранял игру, поэтому, вернувшись к последней, Богдан продолжил.
В семь часов секретарь опять вошёл и Богдан вынужден был выйти из игры, он уже жалел, что назначил прямой эфир именно на сегодня.
Кортеж подъехал к телецентру в 7:15. Олег Петрович шёл впереди, за ним Богдан, замыкали официальную делегацию Коля и Толя. Секретарь уверенно шёл по узким, похожими на крысиные ходы, коридорам телецентра и, наконец, зашёл в одну из дверей. Здесь уже ждал директор, упитанный человечек, который подобострастно бросился к Богдану, едва завидев. После долгого трясения Богдановой правой руки и уверения в том, как он счастлив, что Богдан пришёл в их студию, он предложил пройти к визажисту.
Визажистом оказался молодой человек лет тридцати с чуть подкрашенными губами, мелированной и кокетливо зачёсанной шевелюрой, и в каком-то модном балахоне. Он пригласил Богдана в кресло, Коля и Толя стали за. Визажист немного смущённо посмотрел на охранников и, показав Богдану проспект, спросил:
- Как будем делать?
Богдан бегло пролистал проспект. С глянцевых страниц на него смотрели очень похожие друг на друга слащавые молодые люди, все как один с фальшивыми улыбками на ухоженных устах. Волосы на их головах были уложены на разный манер, некоторые были даже завиты.
- Выбрали что-нибудь, Богдан Спиридонович? - спросил визажист, когда Богдан закрыл проспект.
- Нет. Слишком пидарастично.
- Так что же будем делать? – всплеснул руками визажист.
- А нельзя просто так оставить? – спросил Богдан, смотря на свои довольно отросшие, но всё же в порядке волосы, утром наспех зачёсанные расческой. – По-моему, нормально.
- Да вы что, Богдан Спиридонович, - изумился визажист. – Волосы торчат, неровно стрижены, кроме того, у вас два прыщика на лбу.
- Ну, прыщи, ладно, замажьте, а волосы и так сойдут.
Стилист щёточкой припудрил лоб, щёки. Пылинки попали в нос, и Богдан кашлянул. Закончив с лицом, визажист смущённо остановился.
- Давайте хоть назад зачешу, - нерешительно предложил он, смотря на волосы.
- Ну, хорошо. Только без ваших штучек.
Стилист начал орудовать расчёской и когда он закончил, Богдан увидел, что тот таки ухитрился чуть напустить на уши пряди волос с висков.
- Спасибо, - поблагодарил Богдан и вышел из гримёрки.
Едва дверь закрылась, Богдан рукой убрал весь этот стиль и придал волосам обычную укладку.
До эфира оставалось ещё пять минут и Богдан, глядя на снующих техников, осветителей, и операторов, почувствовал волнение перед публичным выступлением. Последний раз перед зрителями он выступал в детском саду на утреннике в спектакле «Двенадцать месяцев». Играл он тогда месяц Июль. Но реплик у него было мало, в основном говорили зимние месяцы.
Рядом стоял директор и что-то болтал.
- Сейчас я познакомлю вас с нашей ведущей. Марина, - окликнул толстяк.
Девушка подошла к Богдану и поздоровалась. Богдан от неожиданности вздрогнул. Это действительно была Марина. Марина из лаборатории, Марина из реальной жизни, та Маринка, тёплый бочок которой он ещё чувствовал. Но сейчас она была одета не в белый халатик, а в строгий брючный костюм из красного вельвета и белую блузку с рюшами.
- Богдан, - отозвался, наконец, Богдан, заглядывая ей в глаза.
Но девушка улыбалась ему вежливо и сдержанно, как улыбаются незнакомому человеку. Она его не знала.
- Ну что, пойдёмте занимать места, Богдан Спиридонович, - предложила Марина.
Богдан Спиридонович как сомнамбула пошёл и сел на отведённое для него место.
Какой-то человек начал отсчитывать время до эфира. Две камеры направили свои объективы на стол с ведущей и гостем. Студию заливало ярким светом, Богдану на миг показалось, что он проходит даже через одежду.
- Добрый вечер, в эфире передача «тет-а-тет с властью», - поздоровалась девушка, и голос был Маринин.
Такой же чуть тягучий и с хрипотцой.
«Старый хрен, наверное, сейчас потешается надо мной.…Ведь он не мог знать, что я пойду в телестудию. И всунул сюда Маринку в последний момент, - Богдан быстро осёк эту мысль. - А что, если он и мысли мои читает? Если смог воссоздать Маринку во всех деталях…, - Богдан скользнул взглядом по аппетитным изгибам тела девушки, пробивающимся даже через полоски вельвета, - …то вполне может и сейчас мои мысли на принтере у себя распечатывать…»
- … звонить в студию по телефону 34-98-76, - закончила Марина свой монолог. – Богдан Спиридонович, как бы вы охарактеризовали сегодняшнее положение дел в нашей стране?
- Как не удовлетворительное.
- Что вы подразумеваете под этим?
- Ясно что, обнищание население, тотальная коррупция, беззаконие, демографическая деклинация… Список можно долго продолжать.
- Понятно. Какие шаги вы, как новый правитель, собираетесь предпринять чтобы улучшить ситуацию?
Богдана неприятно резануло по ушам словом «новый правитель».
- Я должен сразу заявить, что я намерен проводить социальную политику, политику, направленную на простых людей, наших граждан. Будут создаваться новые рабочие места, подниматься пенсии, зарплаты, а поверьте, такие резервы у нас есть. Они и раньше были, да только цинично раскрадывались. Я понимаю, все, придя к власти, говорят примерное такое же. Но это не популизм, это – честно. Вместе с этим, а это многие лукавые правители не говорят, государством будут направляться усилия для сдерживания уровня цен, для чего будут создаваться соответствующие ресурсы. Государство также будет следить за тем, чтобы накопленные честным путём сбережения наших граждан были надёжно защищены в банках. Особенно они будут защищены в государственных банковских структурах, и я призываю всех сейчас делать вклады именно сюда. Вкладывая в государство, вы вкладываете в себя и своё будущее. Что касается коррупции и вообще беззакония, мы объявляем им войну. Чиновничьим поборам пришёл конец. Не честные на руку господа будут садиться и надолго. Честные будут работать. Ситуации, когда воры, убийцы, насильники по знакомству или за деньги уходили от ответственности, уходят тоже в прошлое. Такие нарушители будут привлекаться вместе со своими покровителями. В общем, правительство будет отныне думать не о том, как бы прихватизировать тот или иной свечной заводик, или заполучить несколько гектарчиков заповедной земли в тот или иной карман, а об инвалидах, песионерах, медсёстрах и учителях. О Человеке. О том, о ком оно обязано заботиться. Будет думать отныне о своей стране, но не о как о чём-то безымянном, а как о своём отчем доме, в котором живут они и будут жить их дети. Дом – это Родина, - разошёлся Богдан, - а Родина не продаётся. Мы, наконец, станем хозяевами, а в доме у хорошего хозяина принято поддерживать порядок и убирать.
- Богдан Спиридонович, - помедлив, отозвалась Марина, несколько прогруженная такой речью, - вы говорили о демографической деклинации, иными словами сокращению численности населения, так?
- Да.
- Как вы намерены решать эту проблему? Не секрет что она напрямую зависит от желания молодых семей рожать или не рожать…
- Конечно, я не могу напрямую вклиниться в этот процесс… Но на него можно и нужно повлиять косвенно. Дело в том, что такое явление, имеет под собой, на мой взгляд, экономическое обоснование. Все мы прекрасно знаем, сколько стоит коляска, игрушки, питание. А памперсы? А сколько их надо? Ясно, что обеспечить всем этим даже одного ребёнка молодым родителям сейчас трудно. Так почему бы государству не помочь им? Так вот, мы планируем заложить в бюджет средства для выплаты матерям при рождении ребёнка. Причём эти деньги будут не номинальными, а точно просчитаны и по факту выданы. Есть и другой подход. Он заключается в продлении продолжительности жизни человека соответствующими условиями и медицинским обслуживанием.
- Ну что ж будем надеяться на скорый демографический бум, - сказала Марина, - а тем временем у нас в студии звоночек. Алло?
- Алло… - в студии раздался старческий голос.
- Мы слушаем вас.
- Меня зовут Алевтина Степановна. Я пенсионерка. Я проработала на производственном объединении «Коммунар» сорок два года, - начала бабулька. - За это время я работала помощницей крановщика, потом крановщицей, потом пересела на бульдозер…Я даже на доске почёта висела…
- Алевтина Степановна, - вежливо вклинилась в перечисление трудовых подвигов Маринка, - у нас мало времени, если у вас есть вопрос…
- Вчерась я поехала на рынок, хотела купить овощей, молочка… Села в маршрутку, показала удостоверение, а кондукторша, сцыкушка, сказала, чтобы я выходила, что они уже взяли одного льготника. Я, конечно, поехала, после пяти минут стоянки, но она на меня так зыркала всю дорогу…
- Спасибо за вопрос, Алевтина Степановна, - сказал Богдан. – Дело в том, что в отличие от троллейбусов, трамваев, маршрутные такси принадлежат коммерческим структурам. Они действительно имеют право на провоз только одного пассажира льготной категории. Но я думаю, что мы со временем расширим число мест в маршрутных такси или выделим транспорт специально для таких пассажиров.
- А у на ещё один звоночек…Алло, вы в студии.
- Алло… - сквозь треск раздался громкий пронзительный женский голос.
- Алло вы в эфире… Говорите…
- Це передача?
- Да, вы в эфире, говорите.
- Я дзвоню з села Кумушки. Я пряцюю на хвермі, доярка я. Зарплату нам затримують, хоча надаюєм з дівчатами ми справно. А голова купив собі Хворд і...
- Как вас зовут? Представьтесь, пожалуйста, - попросил Богдан.
- А ще ми поотдавли паї в колгосп, а голова нам нічого на них не дає. Люди ходили в кантору, а він вигнав їх по матері... А ще вкрасти нічого не дають... Петро, син старого Телепи, що біля клубу живе, мішок качанів наламав, так його голова двух зарплат лишив... А сам свинарник новий збудува..., - раздались короткие гудки, треск на линии и связь с районом пропала.
- Я сам из провинции и мне знакомы эти проблемы. Князьковство и хищения на селе отображают современные проблемы, как и в городе. Я ответственно заявляю, мы будем нещадно бороться с такими проблемами, неважно в селе они, или в городе. Подумать только, во время войны немцы эшелонами вывозили наш чернозём, а мы не можем ему рады дать. И это по вине отдельных лиц. В целом наш народ очень трудолюбив и при соответствующем хозяйском подходе мы будем не покупать коров из Голландии, а продавать наших бурёнок туда. Кроме того, на селе, как вы только что слышали, есть проблема старых аналоговых АТС. Это позор, в мире уже действуют оптоволоконные системы. И хоть связь при помощи таких коммуникаций я обеспечить сейчас не в силах, устойчивую цифровую связь гарантировать я смогу.
- Ещё один дозвонившийся у нас на линии.
- Алло, Богдан? – раздался мужской голос.
- Да, я, - ответил Богдан.
- Ну, где ты пропадаешь, старик? – раздался возмущённый голос мужчины. - Мы же договорились в семь встретиться на Тракторостроителей. Я звонил тебе домой, твоя сказала, что ты ушёл. Хорошо, что я догадался позвонить тебе в студию. Хватит малевать, старик, и девчонки тебя ждут…
- Куда вы звоните? – опешил Богдан.
- Хватить паясничать, старик, если не хочешь прийти – то так и скажи…
- По какому номеру вы звоните? - задала вопрос Марина.
- Зачем ты дал трубку натурщице, старик, я ж с тобой разговариваю. А, я понял, ты с ней там сейчас шуры-муры… То–то я думаю, чё это баба трубку взяла, ещё и попросила подождать …
- Вы не туда попали, - сказал Богдан, чтобы как-то прекратить это недоразумение.
- Ну, извини, - сухо сказал мужчина и бросил трубку.
- Извините, Богдан Спиридонович, маленькое недоразумение, - сказала Марина. – Сейчас многие говорят о пенсионной реформе, вы будете поддерживать эти изменения?
- Безусловно, - сказал Богдан и, видя, что Маринка молчит, продолжил:
- В наследство от старой власти нам достался воз проблем, в том числе и эта. Она имеет большие изъяны, которые и не позволяют пенсионеру многого себе позволить. А за рубежом, к примеру, пожилые люди ездят и смотрят мир. А засуживают ли этого наши бабушки и дедушки? Конечно же, да. Но для этого как раз и нужна накопительная система. Все средства, удерживаемые в пенсионный фонд от работающих людей, должны обеспечивать их же старость. Хорошо работал, хорошо получал, на старости едь в Египет, Париж или в Екатеринбург к внукам. Плохо работал, естественно мало получал, столько и будешь получать на пенсии, ну возможно плюс небольшие прибавки от государства. Так что, уравниловки, как щас, не будет. Будет социальная справедливость, обеспеченная государством.
- И последний на сегодня телезритель. Алло, добрый вечер
- К…когда под…дешев…веет водка? – раздалось на том конце провода, потом икнуло.
- Извините, Богдан Спиридонович, - послышался запыхавшийся женский голос.
Потом приглушённо:
- Опять нализался… Уйди отсюда, пьянь.
Далее голос зазвучал так, как будто говорившая отняла руку от трубки:
- Мой ребёнок – инвалид второй группы от рождения. Планируете ли вы поднять выплату пособий по инвалидности? Спасибо.
- Инвалиды будут пользоваться особой моей поддержкой, особенно дети. Они только родились, а уже страдают, ещё даже не осознавая этого. Они уже поставлены в неравные условия с остальными. Это страшно. Выплаты не только будут увеличены, они будут увеличены многократно. Более того, таким детям будут создаваться все условия, чтобы они не чувствовали себя ущербными. Им будут создаваться такие условия, при которых, несмотря на инвалидность, они смогут раскрыться и максимально реализовать себя. Даже в зрелом возрасте мы будем всячески помогать им, это наш долг. Я скажу больше. Будет также финансироваться медицина, с тем, чтобы излечить их болезни или увечья. Ведь понятно, что любой недееспособный человек хочет быть здоровым. И поверьте мне, это не фантастика, это научная реальность, которая при определённой концентрации специалистов на этой проблеме, а вы ведь знаете, что наш город Харьков славен прекрасными учёными, станет ещё ближе.
- Вот на этой оптимистической ноте мы заканчиваем нашу передачу. Напоминаю, вы смотрели «Тет-а-тет с властью». Я, Марина Смирнова, прощаюсь с вами. До следующих встреч в эфире.
Софиты поблекли, камеры выключились. Богдан смотрел на Марину. Она была дьявольски хороша, и красный вельвет вызывал острые, как аппендицит, приступы желания, как недавно красные ноготки. Они и сейчас были окрашены в этот цвет. Только тогда они были овальными, а сейчас более прямоугольной формы. Богдан знал, что это французский маникюр и голову будоражили мысли о французском сексе.
- Спасибо за интервью, Богдан Спиридонович, - сказала Марина, приветливо улыбаясь. – Мне понравилось, как вы говорили, желаю вам теперь всё это воплотить в жизнь.
- Называйте меня просто Богдан.
- Но вы ведь лицо официальное, - улыбаясь, Маринка кокетливо повернула к нему, причёской похожую на маковую, головку.
«Надо воспользоваться шансом хоть здесь, в игре, - думал Богдан. – Тем более что я уже не младший научный сотрудник, а полноценный властелин. Это в разы должно увеличивать шансы».
Он решил действовать. Осознание, что он – не говно, и респектабельные часы «ROYAL», обнажившиеся в ходе эфира и сейчас дорого поблёскивающие из-под манжеты придавали ему уверенности, его словам, и он не так нервничал.
- Лицо я официальное, - согласился Богдан, - но люблю по-свойски. - Что вы делаете сегодня вечером?
- Еду домой.
- …И там вас ждет, конечно же, муж? – Богдана немного бросило в жар от такой мысли.
Если муж ждал, то всё пропало.
- Я не замужем, Богдан.
«Недаром направил сюда её, и незамужнюю, старый профессор, не даром, - думал Богдан, разглядывая Маринку. - Но, плевать, - решение было кратким и чуть ли не по существу».
- Не хотите со мной поужинать? – сказал Богдан, напряжённо ожидая ответа.
- Почему бы и нет? Я голодна, как волчица.
- А я голоден, как волк, - так обрадовался Богдан, что улыбка расплылась по всей ширине лица.
Но больше обычного он подразумевал сексуальный.
Марина пошла одеваться, а Богдан в окружении охраны и секретаря терпеливо ждал её. Здесь же вился директор. Он был назойлив как муха, которую хочется прихлопнуть газетой. Он совал свою визитку с золотистыми, пузатенькими, как он сам, буквами и умолял звонить ему в любое время дня и ночи. Когда, в конце концов, он вырвал у Богдана такое обещание, появилась Марина.
Богдан коротко попрощался с ним, и толстяк начал откланиваться. Богдан видел такое раболепие только в кинокомедиях. Вживую оно было омерзительно, и Богдан поспешил спуститься к машине.
- Куда поедем? – спросил Богдан Марину в машине.
- В «Дионис» на Космической, - ответила Марина.
Окошко шофёра было приподнято, и Богдан крикнул:
- Шеф, на Космическую 21.
Машина плавно тронулась, и Богдан почувствовал сбоку тепло. Это грел старый добрый бочок Маринки. Секретарь, откинувшись к стеклу что-то тихо говорил в рацию.
Кортеж подъехал к «Дионису» и Богдан суетливо выскочил из машины. Он держал дверь, пока выходила Марина. Рядом выбрались и топтались охрана с Олегом Петровичем. Они намеревалась пойти вместе с ними.
Богдан посмотрел на улицу. Его машина стояла в середине вереницы машин кортежа. Эта картина убивала любой интим в зародыше.
- Отпустите сопровождение и убирайтесь сами, - сказал Богдан Олегу Петровичу. – Я доеду на такси.
- Богдан Спиридонович, - тихо молвил секретарь. Наученный действовать с тактом, он не желал перечить шефу в присутствие посторонних, особенно дамы. Но инструкции предписывали не оставлять босса ни на минуту. – Я прошу вас…
- Идите, - сказал Богдан троице, и уже Марине:
- Пойдёмте.
Они дошли уже к входу ресторана, когда Богдан резко развернулся. Он успел увидеть, как троица мгновенно остановилась - они шли за ним, как собаки за хозяином. Богдан отвернулся, скрывая улыбку; он начал привыкать к охране и к Олегу Петровичу. Официант явно не узнал Богдана. Он либо не смотрел телевизор, либо ему было плевать на политику, либо у него была плохая память на лица. Он выслушал заказы Марины и Богдана вежливо, но без повышенного внимания и суеты, как это часто бывает с так называемыми VIP- персонами. Но Богдану это было на руку, он хотел посидеть, не привлекая ничьего внимания. Получив заказ на блюда и вино «Божоле Виляж Марк Дюде», выбранный Мариной, официант сдержанно кивнул и удалился. Богдан осмотрел не ярко освёщённый зал - народу было немного. Среди публики он обнаружил Олега Петровича с охранниками за отдельным столиком невдалеке от них. Они старательно не смотрели в их сторону.
Время бежало быстро. Богдан смотрел на Маринку сквозь дым сигареты и блаженно щурился. Маринка улыбалась ему в ответ. Вино было выпито и, хотя он не ценил вин, оно ему понравилось. В ресторане играла живая музыка, и раз Богдан танцевал с Маринкой. Он не видел, как на неё жадно смотрел один тип с буграми мышц под спортивным костюмом и вздутой на красном лбу веной, сидящий вместе с шумной и подвыпившей компанией. Когда Богдан и Марина дотанцевали «медляк», тип вытер мясистые губы салфеткой и направился к Марине. Кто знает, что у него было на уме? Скоре всего он хотел потанцевать, но пригласить девушку на танец суждено ему не было. От одного столика отделилась фигура ещё одного типа в костюме и, легко двигаясь, пересекла путь ухажёру. Это был Толик, улыбаясь, он сказал несколько слов. Здоровяк сделал недовольное лицо и хотел отодвинуть Толика, но тот якобы по-дружески положил ему руку на плечо и надавил двумя пальцами на дельтовидную мышцу. На низком лбу типа выступила испарина, и лицо его перекосилось. Не снимая руку с плеча, Толик «провёл» танцора к его столику. Толик пожал плечами и убрал руку, и, не замахиваясь, коротко ударил под дых. Тип упал на своё место, и, едва отдышавшись, сразу же налил себе водки. Со стороны могло показаться, что Толик встретил приятеля, сделал ему какое-то предложение, упрашивал, но его приятель отказался.
Богдан уже прикончил свой десерт, и Марина заканчивала есть мороженое «Мулатка», как он попросил счёт. Официант принёс блюдце, и Богдан посмотрел на бумажку. Там было проставлено двести девяносто гривен пятьдесят копеек для уплаты.
«Однако», - подумал Богдан и быстро изучил счёт.
Оказалось, что выпитая бутылка вина тянула на сто с лишним гривен.
«Однако», - вторично подумал он и потянулся к карману.
Карманы были пусты, денег не было. Конечно, он надел новый костюм из гардероба сегодня утром, денег ему в течение дня никто не давал. Им неоткуда было взяться сейчас в карманах. Богдана прошиб холодный пот. Как он мог забыть об этом?! Так опозориться при Марине. Богдан посмотрел на Марину: она безмятежно ложечкой ковыряла свою «Мулатку», ни о чём не подозревая.
Богдан подумал о том, что можно попросить у неё в долг, но он сразу же отмёл эту мысль. Он лучше бы продал душу и заодно и тело дьяволу, чем просить у неё взаймы. Мысль об этом ему казалась даже хуже, чем мысль о самоубийстве.
С этими мыслями он бездумно обвёл зал, наткнувшись на чьи то глаза. Этими глазами Олег Петрович уже пять минут делал ему знаки. Увидев, что шеф увидел его, он облегчённо выдохнул и поднял со стола лист бумаги с корявой надписью синей пастой «ТУАЛЕТ». Также быстро, как будто там было написано неприличное слово, он опустил бумажку.
«Идиот, - выругался про себя Богдан. - Неужели это божоле так отупило меня?»
- Я ненадолго, - пробормотал он Маринке и встал из-за стола.
Забежав, чуть ли не, в туалет, он под краном вымыл потное лицо. Потом посмотрел, нет ли занятых кабинок. Никого в туалете не было и можно было спокойно говорить. Через минуту дверь открылась, и в уборную вошёл Олег Петрович. Даже по времени он соблюдал конспирацию. Богдан уже хотел броситься на шею секретарю, но тот пробормотал:
- Извините, Богдан Спиридонович, мне нужно было раньше вам выдать деньги.
- Чего уж тут, давай быстрей.
Секретарь протянул десять стагривенных купюр
- Хватит? - спросил он с надеждой.
- Та давай уже…- Богдан торопливо сунул деньги в карман.
- Вам бы бумажник… - сказал Олег Петрович.
- И так сойдёт, - перебил его Богдан. - Ты хоть бы записку написал. А то у твоего царя чуть нервный припадок не случился.
- Записки сейчас не пишут, подозрительно было бы, - ответил секретарь.
- Тоже мне конспиратор выискался, а ты возьми и напиши, - делая строгий вид, сказал Богдан. - Ну, ладно. Спасибо Олег Петрович, выручил. У самих то есть чем расплатиться?
- Есть 50 гривен, да мы ничего и не брали, только три чашки чая выпили.
- У этих гавриков и чай втридорога, - пробурчал Богдан.
- 5, 50 за двести грамм.
- Ну ладно, встретимся на улице, - с этими словами Богдан покинул уборную, так и не воспользовавшись.
Марина прикончила десерт «Мулатку» и кроме неоплаченного счёта в ресторане их ничего боле не задерживало. Богдан вложил в счёт три купюры, и они с Мариной пошли на выход. Сдачи Богдан не стал дожидаться, хотя на десять гривен в обычной жизни он жил целый день.
Кортежа не было, Олег Петрович выполняя приказание, распустил его. Поджидающая их «Чайка», сиротливо стоявшая возле тротуара, была похожа на отбившуюся от стаи перелётную птицу. Из здания ресторана выскочили охранники, сзади них неуклюже бежал Олег Петрович. Они должны были охранять Богдана везде, особенно на открытой улице. Все уже сидели в машине, когда до неё последним доковылял Олег Петрович. Он не был стар, но канцелярская сидячая, а если и ходячая, то медленно, с достоинством, его жизнь, не способствовала спринтерским навыкам.
- Куда вам? – спросил Богдан.
- На Лермонтовскую 2, - ответила Марина, и Богдан почувствовал её полное и круглое бедро.
Оно было тёплым.
Марина жила в кирпичном многоэтажном доме, практически на перекрёстке с улицей Пушкинской. Богдан вышел из машины, чтобы проводить её. Несколько молодых прохожих студенческого возраста остановились, один юноша показал на Богдана пальцем. Галантно держащий дверцу «Чайки» Богдан почувствовал себя неуютно под этим указывающим на него перстом.
Что и говорить, правительственная «Чайка» привлекала внимание почище любого навороченного джипа или презентабельных седанов «Mercedes» или «BMW». В Харькове их было как грязи. Единственное, что могло конкурировать с «Чайкой» - это расфуфыренный «Запорожец», лучше всего «горбатый». Со спойлером, тонированными стёклами, литыми титановыми дисками, резиной «Michelin» и противоударными дугами спереди, в районе багажника. Пожалуй, он даже был лучше: внимание привлекалось не только внешним видом; грохочущий его двигатель выгодно отличался от бесшумно работающего мотора «Чайки».
Марина вышла, и Богдан хотел, было захлопнуть дверцу, но вовремя остановился. В дверцу просовывалась причёсанная на пробор голова Олега Петровича. Вслед за Олегом Петровичем из машины как два молодца из ларца легко повыскакивали Коля и Толя.
От группки студентов, как решил Богдан, студентов ХПИ, отделилась хихикающая и гримасничающая девица. Она была в тесно облегающей, готовой при каждом её шаге взорваться по швам, мини-юбке и сетчатых колготках чёрного цвета. Она направилась к «Чайке». Коля преградил ей дорогу.
- Чего тебе? – сурово спросил он.
- Богдан Спиридонович, можно у вас взять автограф? - крикнула девица, подымаясь на носочки, через плечо Николая. - Ну, пожалуйста, - протяжным, клянчащим голосом добавила она.
- Иди к чёрту, - еле слышно сказал Коля, но налетевший порыв ветра донёс до Богдана звук его голоса.
- Коля, - укоризненно сказал Богдан.
- Богдан Спиридонович, да она же обкурена, лярва, - процедил через зубы, не открывая рта стоящий рядом секретарь так, чтобы не услышала Марина.
- Если она и обкурена то что, уже не человек? – укоризненно спросил Богдан, поворачиваясь к секретарю.
Секретарь что-то опять процедил, и было непонятно, соглашается он или нет.
- Коля, пропусти, - громко сказал Богдан. – Девушка, идите сюда.
Коля отступил в сторону и девица, окинув его пренебрежительным взглядом, мелкими шажками из-за стесняющей движения юбки подошла к Богдану.
Богдан смог получше увидеть её. Лицо было миловидным, если бы не чрезмерная косметика, несколько угрей на маленьком вздёрнутом, с серебряным колечком в ноздре, носу и бегающим глазкам; она была действительно обкурена.
- У вас есть на чём? – спросил Богдан, подавив нарастающее в нём отвращение.
- Не-а. Но можете здесь, - и она протянула ему маленькую потную ладошку, с обгрызенными ногтями.
- Ручку, - сказал Богдан.
Олег Петрович полез во внутренний карман и вытащил оттуда гелевую ручку с золотым колпачком.
Богдан черкнул подпись на ладошке, для этого ему пришлось взять девушку за запястье. От пота чернило немного расплылось, но подпись, тем не менее, просматривалась. Богдан отдал ручку секретарю и отвернулся. Пользуясь моментом Толя, взяв за локоть девушку, передал девицу Коле, тот подтолкнул её по направлению к группке студентов; охранники беспокоились слишком долгим пребыванием их подопечного на одном месте.
- Мерси, - крикнула девица и хихикнула.
Богдан пошёл провожать Марину.
- А вы справедливый, - сказала Марина, беря Богдана за засунутую в карман руку.
И хотя Богдану любительница автографов не понравилась, он был рад, что она им попалась.
- Ну, вот здесь я живу, - сказала Марина, показывая на тёмное окно на втором этаже, когда они остановились возле одного подъезда.
Богдану было всё равно. Богдану было сейчас плевать, даже если бы она жила в подвале. Ему страстно сейчас хотелось подняться к ней на чай. Хотелось не расставаться с ней. Но Марина молчала, сзади негромко кашлянул Толик.
- Я могу вам позвонить? - спросил Богдан.
Марина открыла сумочку и достала оттуда карточку. Там был домашний, рабочий и мобильный телефоны.
- Звоните сразу на мобильный, - сказала она и улыбнулась.
Богдану показалось, что она чего-то ждёт. Надо было что–то делать, как-то действовать. Как-то логически кончить вечер. Сказать «пока» и уйти? Может, ещё и пожелать «доброй ночи»? Глупо. Искромётно пошутить? Ещё глупее. Нет, она чего-то ждёт. Не слов, вроде. Поцеловать? Глупо, но логично. А если она не разрешает, не это имеет ввиду? Леший его знает. Так что же тогда? Хоть бы сказала что. Пожалуй, нужно целовать.
Богдан угловато потянулся и поцеловал её в губы. Они были мягкими и податливыми, как медовый воск. Марина не одёрнула их, не залепила ему пощёчину, она ответила ему не менее горячим поцелуем. С язычком и слюнкой…
Для него прошёл час, когда через несколько секунд Марина мягко отстранилась и тихо, как привидение, скользнула в парадное. Богдан постоял несколько секунд, усмиряя гормоны, потом быстро пошёл к машине.
Сзади раздался звук Колиного голоса:
- Богдан Спиридонович, машина в другой стороне.

*****

Богдан вёл двойную жизнь. С утра и до шести часов время тянулось медленно, и Богдан чувствовал скуку. Он уже доделал свой кусок работы и с омерзением взялся за напартаченую Теслей часть. Григорьич часто курил в одиночестве, и выпытывал в кого Богдан влюбился. Профессор Донченко всё также смотрел на работу Богдана, одобрительно хмыкал, но больше за оригинальность не хвалил. Скромный свой быт Богдану вдруг показался серым, и на ум приходили аллегории с прозябанием в мышиной норе. Зато вторая жизнь Богдана всё более захватывала и увлекала. Едва дожидаясь окончания работы, он быстро шёл на встречу с профессором и нереальной реальностью. Они по дружески разговаривали, и один раз Богдан спросил, правильно ли он действует, на что старик ответил, что в мире нет ничего правильного или неправильного, и что это инсинуации людей и попытки подстроить всё под себя. На его месте он бы вообще не лез бы в политику, но раз он всё-таки полез, то пусть знает, что для облегчения задачи правления министров он создал заведомо толерантными по отношению к игроку, просто запрограммировав их на это. Богдан поблагодарил его за это и спросил, как насчёт Марины. Профессор улыбнулся и сказал, что так тосковал за Мариной, что таки воссоздал её в своём проекте в виде телеведущей. Потом он хитро попросил, чтобы Богдан простил ему его стариковскую слабость. Богдан не менее хитро сделал старику как выдающемуся учёному комплименты, а потом как бы невзначай спросил, что если он смог по ходу воссоздать Марину, что программно очень сложно, то он, наверное, может и мысли читать. Старик, гордо улыбнувшись, сказал, что пока нет. Что, дескать, у него и так все, как на ладони. При этом он заверил Богдана, что вся информация, что касается его действий не выйдет за пределы лаборатории.
Богдан уже вовсю работал на компьютере. Проштудировал и поменял всю таможенную политику его государства. При этом он увеличивал ставки на те товары, которые заведомо приобретались состоятельными людьми. Уменьшал или в случае согласия оставлял без изменений ставки на товары, которые шли на нужды населения. Вручную регулируя тарифы, он также добивался защиты своего производителя. Если производителя не было, а товар был ходовым, ставка уменьшалась. Ввёл он также и абсолютно новый однопроцентный налог на доходы физических лиц, пользуясь принципом «с миру по нитке, нищему на сорочку». Вместо нищих здесь выступали инвалиды, и Олег Петрович вскоре доложил, что в народе этот налог получил название «инвалидский». По тому же принципу был введён однопроцентный налог на доходы уже юридических лиц. Эти средства планировалось направить на нужды госпромпредприятий. Секретарь сообщил, что трудовые массы, в общем, приняли нововведение, возмутились, правда, бухгалтера и наблюдательные советы крупных и средних фирм, в основном совместных.
Богдан обозвал бухгалтеров «профессиональными жлобами», а наблюдательные советы – «эксплуататорами», а потом сразу и «паразитами» и вообще «сволочами», и больше не захотел ничего слушать. Приходили министры, а финансовый сказал, что в бизнес-бомонде государства зреет недовольство его недавними указами. То же самое подтвердил Потерпевших, на которого и была возложена функция контроля за этим. Не забыл он поблагодарить за увеличение бюджета его ведомства. Богдан выслушал это со злорадной улыбкой: ему доложили, что поступления в бюджет резко возросли. Не удовлетворившись этим, он с подачи министра финансов и экономического развития задумал резко провалить курс валюты к национальной денежной единице. Это бы защищало от инфляции, давало выгоду предприятиям, работающим за гривну, и было бы весомым социальным шагом. Это, правда, било по карманам состоятельных граждан, держащие свои сбережения, как правило, в валюте и предприятий работающим на экспорт. Но Богдан не обращал внимания на выступления отдельных лиц по телевизору, в Интернете. Он понимал, что всем мил не будешь.
Несколько раз он встречался с Мариной. Они ездили в рестораны, но у Богдана уже всегда были наличные деньги. Кортеж его больше не сопровождал, ездил Богдан только на одной «Чайке» с охранниками, секретарём и шофёром. После ресторана Богдан отвозил Марину к дому, и ждал, что она его, наконец, пригласит, но она не делала этого. Сам он не решался. Это была на первых порах почти идиллия, но скоро Богдан начал терять терпение. Хотелось большего, хотелось быть рядом с ней. Очень близко. Наконец он сделал хитрый ход, рассчитывая на долгожданную близость, пригласив Марину к себе в резиденцию.
Вот и сейчас Богдан сидел за компьютером, играл в осточертевший Quake, смотрел на часы и поджидал Марину. Было уже семь тридцать, она должна была подъехать на предварительно посланной машине, к восьми.
Чувствуя лёгкий мандраж и чтобы взбодриться, Богдан выключил игру и в ожидании зашёл на порносайт. Страницы экрана запестрели картинками фривольного содержания. Просмотру мешали пытающиеся постоянно всплывать «левые» окна и Богдан активировал Pop-up Killer. Просмотрев несколько фотографий подробно и крупным планом освещающих процесс репродукции, Богдан почувствовал нарастающее возбуждение.
«Эдак можно и плохо кончить», - подумал Богдан и уже хотел выйти из просмотра, но в этот момент бог невесть почему не справившийся Pop-up Killer пропустил какое-то окно.
Это было досье жриц любви. Прилагалось всё необходимое: имя или псевдоним, фотография в обнажённом виде, параметры тела в сантиметрах, виды услуг, расценки в долларах США и контактный телефон, по-видимому, сутенёра. Богдан потянулся к интеркому.
- А что, Олег Петрович, проституция у нас запрещена?
- Официально да, Богдан Спиридонович.
- А порнография?
- Порнография запрещена, а эротика разрешена.
- А разница?
- Разницу устанавливает специальный комитет по морали.
- Это что, чинуши с попкорном и кока-колой просматривают всю продукцию?
- Да, а что?
- Ересь какая-то. Какая мораль? Сами, значит, просматривают, а другим не дают.
- Просмотр у нас разрешён, запрещено производство и распространение.
- А это что за нонсенс? Как же можно смотреть, если запрещен сбыт? Здесь, по-моему, создано поле для коррупционной деятельности.
- Я никогда не думал об этом. Можно сказать и так, - согласился Олег Петрович.
- Вот ты говоришь о морали… А против кого она направлена?
- Считается, что просмотр таких фильмов разлагает, воспитывает сексуальных маньяков, плохо сказывается на воспитании детей.
- Все мы немного сексуальные маньяки, - как заправский Казанова пошутил Богдан. - А ты знаешь, что запретный плод самый сладкий? Вот ты когда посмотрел голую бабу?
- В детском саду ещё. Мы всей группой смотрели на её фотокарточку.
- Вот видишь. Дети неизбежно узнают правду, так зачем её скрывать? А что касается сексуальных маньяков, то посмотри он такой фильм, выпусти пар, может, и Чикотилл с Оноприенками меньше было бы. В общем, продукт нужный и требуемый, потому что он природный. Мне кажется, нужно разрешать и изготовление и сбыт. Это, кстати, наполнит бюджет.
- В целом мне нравится ваша идея, Богдан Спиридонович. Тем более есть пример Голландии. Маленькая страна, но известна тюльпанами и как раз этим. И действительно, количество маньяков там не выше, чем в других странах. Но не забывайте о набожных, бабушках, и учительницах русского языка и литературы. Эти точно будут «против».
- Всюду эти церковники…. Что ли запретить их?
- Их много.…Это самая древнейшая профессия.
- Да шучу я. Это же люди, хоть и верующие, а у нас свобода слова и вероисповедания. Ничего, покричат и устанут, большинство всё-таки, думаю, «за». А насчёт самой древнейшей профессии ты это хорошо сказал. Но есть и другая. Ты то как сам? Доводилось, а?
- Были грехи…
- Вот видишь, мало того, что грешишь, так ещё и законы нарушаешь. А чтобы этого не было, нужно легализовать проституцию. Хватит им по заграницам шляться. Здесь на Окружных стоят, разводят антисанитарию. А вы мне про мораль проповеди читаете….Венерических болезней хоть отбавляй. Сутенеры, небось, заставляют без перерыва на обед и выходных работать. Пора брать это важную и нужную сферу деятельности под крыло государства. Нормальные дома создадим, регулярные медосмотры. Молоко за вредность обещать не буду, но отпуски, премии, бюллетени, гарантировать смогу. А так? Какие убытки терпим. Будут нормально работать, давать деньги в бюджет, охрану милицейскую поставим, чтоб чин по чину. А инвалидам, людям с физическими недостатками какое подспорье. Да на них же обычно даже уродина не клюёт, а человек живой, с физиологией. Со временем я смогу даже обеспечить им регулярные бесплатные вызовы на дом таких работниц.
- В Нидерландах, кстати, такое уже практикуется, - сообщил секретарь.
- Вот, видишь, - как ребёнок обрадовался Богдан. - Но это не сразу, - продолжил он. – Прежде расхлебаюсь с казнокрадами, взяточниками, и другими врагами народа. Нужно наконец навести финансовый и другие порядки в стране…Сам то что думаешь?
- Порядок навести не мешало бы…
- Да я не об этом. О проституции я.
- Узаконить не мешало бы, Богдан Спиридонович. А что, хоть и не новая, но идея, - голос секретаря утратил обычную упредительность и зазвучал экспрессивно, с лёгким мальчишеским задором. - Вы правильно заметили, она всё равно уже существует. И действительно, из-под полы торгуют собой, а налогов не платят. А бизнес то, высокорентабельный. Только на нём одном страну можно поднять. Смежные отрасли развиваться станут, производство плёток там, вибраторов, белья кожаного. И для народа лучше - импотентов меньше станет. Я «за», Богдан Спиридонович, - торжественно закончил секретарь.
- Ну, тогда подготовь указ «О порнографии». Исключить только насилие, а также участие детей до шестнадцати. Зоофилию, геев, лесбиянок оставить. Есть же такие категории.
- Кстати, Богдан Спиридонович, насчёт геев и лесбиянок.… У меня есть школьный приятель, он видный в своём кругу учёный, передовых взглядов, мы и сейчас с ним иногда на рыбалку ходим.… Так он говорит, что это не отдельные категории. Он говорит, что абсолютно все люди бисексуальны от рождения. Он, кстати, по пьяни мне это строго доказал.
- По пьяни говоришь…Ну и что же он говорил?
- Я не был пьян… Мне не с руки говорить… Но поверьте мне на слово...
- Тем более оставить. Создать все условия для создания киностудий, подпольные нещадно разоблачать. Теперь о проституции… Также запретить приём на работу детей до шестнадцати. При приёме обязать проходить медкомиссию и ставить на учёт. Создать специальные медкомиссии только из государственных медработников. Вызов на медкомиссию раз в месяц. Обеспечить охраной только из государственных охранных служб. Налоги взимать с хозяев по ставке как с игорных учреждений, её я потом утвержу… А вообще, зачем я на ходу выдумываю велосипед? Ты же говоришь, в Голландии он давно выдуман, так?
- Так точно, Богдан Спиридонович.
- Вот и приготовь мне документацию по тамошним домам терпимости и производстве порно. Я её проштудирую и аккомодирую к нашим условиям.
- Слушаюсь, Богдан Спиридонович. Это будет оптимальный вариант, - в динамике интеркома раздалась телефонная трель. – Богдан Спиридонович, Марина пришла, - сказал секретарь после нескольких секунд затишья.
- Хорошо, - сказал Богдан.
Он выключил компьютер и вышел из кабинета.

Марина шла легкой походкой, и цокот её каблучков по мраморному полу разносился эхом по зданию. Она улыбалась Богдану, и накрашенные её губы красным цветком выделялись на белом аристократическом лице. Она была одета в облегающую бёдра чёрную стрейчевую юбку, белую блузку с вышивкой ришелье, чёрные нейлоновые колготки и белые босоножки. Богдан почувствовал непроизвольное подрагивание в колене и одновременно какую-то непонятною слабость; хотелось сесть. Она была похожа на нимфу, нет, на сказочную фею, нет, ерунда. Она была похожа на святую, на Афродиту во плоти, на нереальную богиню, так непохожую на других некрасивых женщин в бесформенных балдахинах, с нимбами вокруг голов, больше напоминающие шлёмы скафандров, с крестами или с полуголыми младенцами в руках, изображёнными на фресках или иконах старыми мастерами. Богдан понял, что значит боготворить женщину. Ему хотелось упасть ей в ноги, подползти как уж и целовать ей ноги в белых босоножках и лодыжки в искусственных чёрных колготках. Он был готов лежать там вечность, и если и на земле есть рай, то это он и был бы.
Богдан тряхнул головой, отгоняя наваждение. Но наваждение не уходило, напротив, приближалось. Богдан уже видел ослепительно белые зубы, похожие на кораллы, чуть подкрашенные веки, густые, для контраста с лицом наведённые тушью, ресницы. Мысли его прыгали как у сумасшедшего, спроси кто-нибудь, как его зовут, он и не вспомнил бы.
- Приветик, - поздоровалась Марина, и Богдана обдало свежим дыханием.
Богдану пришлось прочистить горло, для того чтобы извлечь оттуда нечто членораздельное. Но Марина не слушала его, она протягивала сложенные трубочкой губы для приветственного поцелуя.
Богдан неуклюже клюнул. Марина засмеялась и пальцем вытерла передавшуюся ему помаду. При каждом её прикосновении сердце Богдана сладко замирало. Ему казалось подержи она ладонь у него на щеке хотя бы полминуты, и оно остановится насовсем. Но он, не задумываясь, дорого заплатил бы за это, всё отдал бы за свой инфаркт. Он был почти счастлив.
- Ты голодна? - немного погодя, когда смог перевести дух, спросил Богдан.
- И чёрта съела бы, - шутливо сказала Марина, но если бы она это сказала всерьез, Богдан готов был поймать его, ощипать и собственноручно зажарить.
Она, наверное, не знала, что прикажи она сейчас, Богдан сам бы в кастрюлю полез. Хотя, кто знает? Может, и знала. Но она не приказывала, а только загадочно улыбалась.
- Ну что, пойдём, что ли? – смущённо проговорил Богдан.
Ему хотелось сказать что-то значимое, но в голову лезли разрозненные фразы.
Они зашли в столовую, следом зашли охранники и вездесущий Олег Петрович. За столом уже стоял кем-то предусмотрительно поставленный второй стул, горели свечи. Богдан подхватил его и хотел галантно вытащить, но ножки стула с громким звуком царапнули пол, отдаваясь на туго натянутых нервах Богдана. Он выматерил себя в душе последними, которые нашёл, словами, коря себя за неуклюжесть и залился краской. Ему казалось, что все смеются над ним, охрана, секретарь, а самое главное Она.
- Пошли вон отсюда, - неожиданно рявкнул он.
Вздрогнул Олег Петрович, вздрогнула даже невозмутимая охрана и Богдан с ужасом увидел, как привскочила Марина.
- Я это не тебе, что ты! – импульсивно сказал Богдан Марине. – Я вам, - повернулся он к своим подшефным.
- Богдан Спиридоно…- начал Олег Петрович, мгновенно покрываясь испариной, но Богдан грубо и на этот раз не так громко прервал его:
- Вон.
Олег Петрович, быстрым взглядом оценив ситуацию, коротко кивнул охранникам и все вышли.
За дверью он негромко скомандовал:
- Быстро за пульт, и глаз с неё не спускать.
- Извини, Маринка, - сказал Богдан, когда они остались вдвоём, и погладил ручку девушки. – Тет-а-тет с тобой не дают побыть, сволочи.
- Ничего, ничего, - успокоила она Богдана, но обычно играющей на её устах улыбки не было.
- Вот возьми книгу, - пробормотал Богдан. – Это меню. Выбирай любое блюдо.
- Ты знаешь, что-то не хочется есть, - сказала Марина и обычная улыбка заиграла на губах. – Покажи мне лучше, где ты живёшь.
- Ты точно не хочешь есть? - спросил Богдан.
- Точно, точно. Может, потом.
Богдан шёл рядом с Мариной и чувствовал себя неуютно. Ему мучительно хотелось извиниться, но ведь он уже извинился. Марина держала его за руку и весело болтала, но он чувствовал, что что-то в ней переменилось. Какая то незначительная деталь ускользала от него, не давала покоя и, как козёл липку, глодала. Богдан попытался скинуть непонятные для него переживания, нервно закурив сигарету, но дым был слишком слабым наркотиком для него, курильщика со стажем. Богдан толкнул дверь, и Марина замерла на пороге.
Она с восторгом смотрела на люстру, на кровать, на телевизор, особенно на медвежью шкуру. Возле двери лежал ковёр, и Марина не выдержав, наклонившись, потрогала его шерстяное руно. Маленькая её ладошка сразу утопла в нём до запястья. С широко открытыми глазами она подошла к шкуре и, постояв на ней несколько секунд, села на кровать.
- Мягкая, - сказала она и немного попрыгала на перине.
Любовно провела рукой по прохладному шёлку.
- Тебе нравится? – спросил её Богдан, всё ещё стоящий в дверях.
- Царская обстановка, - сказала она, оглядываясь.
- Правда? – обрадовался он. – Кесарю – кесарево. Пошли я тебе покажу ванную.
Марина, не останавливаясь, прошла перед душевой, сауной и они вышли к бассейну.
- Клёво, - сказала Марина, присвистнув. – А вода тёплая?
- Конечно, - самодовольно сказал Богдан, так как будто он сам вырыл этот бассейн и пригоршнями напустил тёплой воды.
Ему нравилось, когда Марине нравилось.
- Хочу искупаться, - сказала девушка и начала быстро сбрасывать одежду на стоявший рядом пластиковый стул.
Богдан смотрел на неё как истукан. Было чувство удрать, но обнажающееся тело Марины действовало на него гипнотизирующе и он не мог сдвинулся с места, даже если его сейчас кололи бы ножами и палили огнём. Девушка, тем временем, сбросила всё и с разбегу бросилась в воду «щучкой», показывая часть тёмного, от поросших волосков, лона. Проплыв под водой, широко разводя ноги и руки и при этом, по мнению Богдана, ничуть не напоминая лягушку, она вынырнула у противоположного борта бассейна.
- Ну, иди сюда, - сказала она, улыбаясь.
Богдан подошёл к столику шагом идущего на эшафот и нерешительно остановился.
- Ну? – тихо позвала Марина.
Богдан резкими рывками посрывал с себя одежду и плюхнулся в бассейн.
Не дожидаясь его, Марина подплыла и впилась ему в губы. Богдан сначала почувствовал вкус качественной помады, потом он ощутил духовную близость его богини, её теплоту, её снисхождение, но потом он почувствовал что-то другое. Набрав в грудь воздуха, Марина нырнула, и Богдана сначала покоробило от этого, ведь он и так был счастлив, но потом его затопило другое чувство. Это была страсть и она росла.

Богдан лежал на кровати, и в который раз чувствовал тёплый бочок Маринки. Рукой он гладил её голову, на его лице блуждала блаженная улыбка. Он вспоминал себя совсем ещё юношей, когда он разглядывал стащенные у родителей журналы с эротическим и порнографическим содержанием, обязательные ночные поллюции после этого. Он вспоминал россказни школьных товарищей, которые с небрежным видом рассказывали, как они оприходовали девок и сколько палок они им кинули, и чёрная зависть шевелилась в нём как живая, и ему хотелось быть на их месте, хотя позже он узнавал, что это обычные мальчишеские выдумки и если секс и был, то заканчивался, как правило, преждевременным извержением или, если под действием алкоголя, то состоянием не стояния и облеванными простынями. Сам он не был уродлив, напротив, многие девушки находили его привлекательным и даже пытались идти на контакт, но проклятая робость сковывала его движения, ломала поведение и не давала возможности поддержать знакомство. И девушки, пожав плечами, отступали. Он корил себя последними словами, понимая, что ещё немного и у него начнут развиваться комплексы. Он вспоминал ночи на односпальной кровати, когда он думал о Женщине и занимался онанизмом, и эти литры нерастраченной любви, которыми можно было бы оплодотворить всю женскую половину на Земле и ещё бы осталось на потом…
Потом он вспомнил вчерашний вечер, любовь в бассейне, потом они перешли на кровать… Он вспомнил число раз, но это не поддавалось подсчёту, были отрывочные воспоминания, и все это собралось у него в один большой акт, удивлённый взгляд Марины, её слова «ну, ты и зверь». И если до этого он старался вести себя нежно в её лоне, боясь, чтобы что-то не повредить, то после этих слов у него вообще запала планка, он рычал и терзал её, как лев терзает добычу, но Марина только стонала, а иногда, когда он проникал слишком глубоко, то и всхлипывала и закатывала глаза. В такие моменты он помимо воли прекращал движения и с опаской смотрел на неё. В такие моменты его богиня была похожа на полоумную, и из-за недостатка опыта Богдан всерьез опасался за её рассудок. Но она успокаивала его и молила: «ещё». И он опять двигался, как большой мощный поршень ходит в цилиндре. Когда его член опадал, и становился похожим на раздавленный сморщенный червяк и Богдан сконфуженно прикрывал его одеялом, Марина одёргивала одеяло и губами вдыхала в него жизнь. Он опять рос, поднимался, как будто туда закачивали воздух, и через минуту толстый и пурпурным налитый, торчал как жезл милиционера.
Богдан с любопытством изучал мокрую вагину девушки. То, что он видел только на фотографиях и в кино, открылось ему в оригинальном виде. Эта пещерка, окружённая коротко стриженой порослью, манила его больше, чем все пещеры с сокровищами и лампами Алладина. Он с удивлением щупал и оттягивал половые губы, мягкими створками закрывающими вход в сокровищницу. С любопытством нажимал на обнаруженный им за складками маленький, похожий на пуговицу бугорок. При каждом его нажатии Марина извивалась, и Богдан звонил в кнопку клитора ещё и ещё. Потом она не выдержав, притянула его за волосы ко входу в влагалище и Богдан, хотя это ему и не слишком понравилось, языком и губами довёл начатое до её конца.
Время сошлось у него в точку и когда он, наконец, оторвался от девушки, оказалось, что прошло несколько часов. Марина сразу же уснула, и Богдан, наконец, добрался до своих сигарет. Потом он ещё час ходил по комнате в голом виде, заложив руки за спину, постоянно куря и снова переживая пережитое. Потом он нырнул в бассейн, тот с которого всё и началось, и лёг в постель. Поворочавшись с боку на бок с полчаса, и не решившись разбудить Марину, хотя он снова хотел близости, Богдан заснул.
Повернув голову на бок, Богдан посмотрел на спящую девушку. Её голова лежала возле его плеча, волосы разметались по подушке, во сне она немного посапывала. На дворе было солнечное летнее утро и в ярких его лучах Богдан вблизи смог разглядеть её лицо. Он смог заметить морщинки возле глаз, за ночь пожирневшую кожу на носу и лбу, и несколько коротких волосков, росших из родинки на щеке. Богдан отвернулся и встал.
«Боготворить можно только на расстоянии, - думал он, идя в ванную. - Пусть Афродита и умерла, но осталась прекрасная Елена».
Сейчас ему просто хотелось секса.

*****

Богдан сидел за столом у себя в кабинете и курил. Пепельница была уже добита до отказа, хотя он раз уже её вытряхивал. Часто заходил секретарь. Он подносил новые чаи, пустые стаканы он забирал. В один из таких заходов он сообщил, что звонил правитель Сумщины, дескать, он проездом из Донецка направляется к себе и по соседству, по пути решил заскочить. Осведомляется о возможности нанести неофициальный визит в целях знакомства.
- Пусть наносит, но недолгий, - сказал тогда Богдан.
Утром Богдан включил компьютер и положил перед собой наугад вытащенные из кипы бумаг документы, но близилось время обеда, а всё это оставалось нетронутым. Он тщетно силился сконцентрироваться на работе, но государственные дела не лезли в голову.
«Какое это паршивое чувство – любовь или что там такое, - думал Богдан, закуривая очередную сигарету. - Хуже ангины и скарлатины, честное слово. Сидишь как на иголках, сердцё бьётся, взгляд с поволокой, аппетита нет, во рту сухость, крепатура, - симптомы неутешительные. И таблеткой, как в случае ангины не отделаешься. Сидишь, в общем, и даже не знаешь, что хочешь».
Но Богдан знал, чего хотел, он хотел Марину и встречу с ней. С утра она ушла, но после обеда, в два часа, они договорились встретиться, и Богдан ждал. Ждал уже с семи часов утра.
Раздался звонок интеркома. Богдан, не глядя, нащупал кнопку. Она напомнила ему клитор, разве что она была не такая влажная.
«Ерунда какая, всюду уже клиторы мерещатся, - подумал Богдан. - К симптомам любви нужно ещё и отнести нарушение психики».
- Что? – сказал он в интерком.
- Богдан Спиридонович, - раздался голос секретаря, - здесь Филармонюк, Министр Культуры, на приём к вам просится.
Богдан поморщился, как от зубной боли.
- К чёрту Филармонюка. Опять деньги начнёт клянчить. Хоть бы один кроме министров финансов и экономики пришел, и мешок на стол бросил. На, мол, Богдан Спиридонович на государственные расходы… К чёрту Филармонюка, потом.
Секретарь положил трубку интеркома и вежливо улыбнулся сидящему в приёмной министру культуры.
- К сожалению, Богдан Спиридонович сейчас очень занят. Просил передать вам, Эдуард Эдуардович искренние извинения и просьбу прийти попозже.
Эдуард Эдуардович недовольно провёл рукой по волосам и вышел. Он уносил с собой предложение о создании галереи харьковского мастера, который волосами своей жены в течении двадцати лет вышивал монументальные полотна, они перестали умещаться в квартире и вот сейчас решил навечно выставиться. Об этом чудом узнал сначала директор музея народного творчества, который и связался с Филармонюком. Просмотрев несколько картин, как громом поразивших его воображение, Филармонюк быстро понял, что это, во-первых, новая достопримечательность города, так как мастер уже получил восторженные отзывы и предложения о продаже от зарубежных ценителей искусства. И, во-вторых, золотое дно для выставочников. Он торопился, так как местные частные галереи наперебой предлагали мастеру неплохие условия. Но мастер всё ещё колебался, он несмотря ни на что всё ещё благоволил к государству.
Богдан, уже почти взяв себя в руки, начал вникать в один из документов, когда позвонил секретарь:
- Богдан Спиридонович, Опанас Тарасович прибыл.
- Кто это? – чуть помедлив, и не найдя из своего окружения в памяти людей с таким отчеством, спросил Богдан.
- Это правитель Сумщины, я вам говорил…
- Ну, пускай заходит, - сказал Богдан и хотел, было, положить трубку, но секретарь быстро произнёс:
- Он не в приёмной. Он на подъезде и…, - Олег Петрович сделал паузу и продолжил, - …гостей такого ранга принято встречать лично.
Богдан хотел сначала что–то съязвить, но промолчал, только коротко сказав:
- Иду.
Богдан стоял в гараже и курил. Сзади тенью стояли охранники и немного суетливый Олег Петрович. Не успел он выкурить сигарету и до трети, как показалось три одинаковых машины. Это были «Мерседесы» чёрного цвета, с сильно тонированными стёклами, тонированными задними фонарями, и даже водитель первой машины был в тонированных очках. Процессия машин, боком подъехав, синхронно затормозила возле встречающих; средний броневик остановился аккурат рядом с Богданом. Блестящая, передняя его дверца открылась и на место, там, где когда-то лежала красная дорожка, выпрыгнуло какое-то человекообразное существо, больше похожее на гориллу. Богдан увидел, как кузов машины, освободившись от седока, поднялся чуть вверх.
Это был охранник с необычайно длинными руками, маленькой тыквообразной головой и большими надбровными дугами. Глядя на него, трудно было усомниться в правильности теорий Чарльза Дарвина.
Горилла быстро подбежала к задней дверце и проворно открыла её. Оттуда показалась нога в лакированном туфле, потом появилось невысокого роста тело, обтянутое английским сукном, потом вышел и весь его хозяин.
Это был сухонький мужчина сорока пяти лет, с круглым простаковатым лицом, и рыжими редкими волосками, непонятно как уложенными в причёску. Дорогой костюм его сидел не ахти, на нём лучше сидела бы фуфайка. На руках не было видно золотых цепей, массивных перстней или других знаков его отличия; было только скромное обручальное колечко да часы «Tissot» в кожаном ремешке, почти полностью закрытые манжетой полосатой рубашки. Он вообще не был похож на правителя; большие оттопыренные уши скорее придавали ему сходство с Чебурашкой. А дай ему в руки вилы, он был бы похож на фермера, разгребающего гной, откуда-то из Ромнов или Шостки.
Колоритная фигура, тем временем, подошла к Богдану и рывком, ну совсем по-сельски протянула веснушчатую руку.
- Опанас Тарасыч, - представился кадр.
Богдан пожал протянутую ладонь и назвал себя. Что–то царапнуло руку Богдана, и он удивлённо посмотрел на кадра.
- Штангой занимаюсь, так сказать, гирями, - сказал кадр, показывая ладонь с четырьмя крупными мозолями. – Девчата ж сильных любят, - добавил он и хохотнул.
Типаж был так смешон, что Богдан мимо воли улыбнулся. Этот тип, выйди он на экран в роли героя любовника, оставил бы без работы Чарли Чаплинов, Бенни Хиллов и комик-труппу «Маски шоу» в полном составе.
Кадр повернулся к своему охраннику, который лапой всё еже сжимал дверцу машины.
- Слышь, Горя, посмотри, там в багажнике торба.
Горя, наконец, отошёл от дверцы и заглянул в багажник. Почесав затылок, он вскоре достал оттуда холщёвую торбочку и подал хозяину.
- А я к вам, чтоб не совсем, как татарин, с презентом явился, - сказал Опанас Тарасович. – Коньяк, так сказать, - и с этими словами он за горлышко, тремя пальцами достал бутылку «Curvuasier».
Глядя на его внешность, а он с холщёвой сумкой был похож на батрака, Богдану было странно видеть его с заморским коньяком. Ему больше бы шло, если бы он вытащил из торбы кусок сала и луковицу.
- Спасибо, Опанас Тарасович, - сказал Богдан, принимая подарок. – Сейчас мы его и продегустируем.
- Охотно, - сказал кадр, хотя его и не спрашивали.
- Ну что, тогда прошу к шалашу, - сделал Богдан широкий приглашающий жест внутрь здания, беря кадра за локоть.
Он проникся к кадру искренней симпатией и уважением. Простоватый тон и непринуждённые повадки первого лица соседнего государства вызывали у Богдана симпатию, а уверенность в себе и подарок – уважение.
- Я, собственно, не надолго, так сказать, - сказал Опанас Тарасович, уже сидя в мягком кресле, скрестив ноги под стулом так, что было видно чёрные носки и небольшой кусок голой лодыжки с негустой рыжеватой порослью.
Он вертел головой как воробей и рассматривал убранство приёмного зала. Затем он зачем-то постучал по антикварному журнальному столику, перед которым сидел и удовлетворённо хмыкнул.
- На прочность проверяете? – спросил Богдан, как раз наливающий коньяк в хрустальные стопки.
Опанас Тарасович засмеялся, показывая дёсна и сморщивая лицо, потом сказал:
- Старая работа звучит не так, как весь этот новый бурелом в магазинах мебели. Уж можете мне поверить, - и он с чувством собственного достоинства кивнул Богдану.
Богдан с удивлением посмотрел на ценителя искусства, по его мнению, от сохи, беспечно болтающего одной ногой, заложенную за другую. Вместо лакированного штиблета, туда сильно просился лыковый постол.
- Рококо, барокко… - сказал Богдан, в последнем слове делая ударение на последний слог, и показывая свои скудные знания в области старины. – Ну что, сосед, тяпнем за знакомство?
- Охотно, - сказал Тарасович и, чокнувшись с Богданом, махом опрокинул стопку себе в рот.
Нисколько не сморщившись, он потянулся к предварительно разложенной секретарём снеди, и несколько секунд задумчиво почесав пальцами над балыками, корейками, шоколадами, сырами и икрой, взял огурчик, и, потрусив его солькой, куснул. Он так аппетитно им хрустел, что Богдан последовав его примеру, тоже взял маленький, весь в пупырышках огурчик, и предварительно занюхав, закусил им.
- Люблю, знаете ли, по-домашнему, - с полным ртом сказал Тарасович и вдруг неожиданно спросил:
- А водки, водки у вас нет?
- Есть, но я не буду.
- Ну, тогда и я не буду. Потом буду, когда приеду, - он коротко хохотнул. - Водка – это сила, а это всё, - он небрежно мотнул надкушенным огурцом в сторону дорогого «Curvuasier», - слюнтявое и жеманное пойло для недоношенных интеллигентов. Нет того единства, нет той атмосферы, - он устало махнул рукой. – Ну, где вы видели, я вас спрашиваю, чтобы в коньяке перчик плавал?
- Действительно, - сказал Богдан, подливая в стопки коньяку, - но зачем тогда, я вас спрашиваю, вы привезли именно коньяк?
- Водку и дурак привезти может, - сказал Тарасович.
- Логично, - сказал Богдан, - выпьем ещё по одной?
Тарасович покосился на стопку, но выпил. На этот раз он не закусывал огурцом, он вообще не закусывал.
Богдан закурил сигарету и предложил кадру.
- Не курю, - сказал он. – И вам по старой дружбе не советую. Каждая сигарета убавляет жизнь на пять минут.
- А коньяк, водка не убавляет? – спросил заинтригованно Богдан.
- Водка, молодка только прибавляет…- со знанием дела заявил Тарасович. – Богдан Спиридонович, я слышал вы пересмотрели льготные таможенные тарифы, действующие с соседними странами, дело бесспорно нужное для страны и народа, так сказать… Есть у нас предприятие «Химпром» на Сумщине. Выпускает пигменты всякие, но в основном двуокись титана применяемая во многих отраслях народного хозяйства. Традиционно мы поставляли нашу продукцию и в Харьков. Однако с недавнего времени, - здесь он сделал паузу, - ваши переработчики смотрят в сторону зарубежного титана.
- Я что–то припоминаю насчёт титана, но он практически не облагался. Я увеличил немного ставку.
- На семь процентов. Вы тем самым сравняли наши ставки и ставки зарубежных стран, - подсказал Тарасович.
- Но это не по всем позициям. А вообще я думаю совсем отменить льготное пересечение границ товарами исходя только из страны экспортёра, как, во-первых, непрозрачное и такое, что не выгодно государству. Но всё равно ваша продукция должна быть дешевле, чем заморская. Вы же рядом.
Опанас Тарасович сморщил лицо, что могло означать как улыбку, так и просто, и молча посмотрел на Богдана. Богдан посмотрел на немного суженые глаза кадра, и первая догадка осенила его.
- Вы что, дерёте дороже, чем зарубеж? – и вторая:
- Это что, ваше предприятие?
- Ну, моё, - согласился тип, и импульсивно наклонившись к Богдану деловито заговорил: – Богдан Спиридонович, мы начинаем приватизацию одного перспективного заводика по добыче нефтегазового конденсата или как его там, а вы знаете, что на Сумщине большие залежи и того и другого, так вот приглашаю принять участие в концессии, так сказать. Если же желаете живыми деньгами, то и здесь договоримся по-соседски…
Богдан смотрел на типа. Кровь прилила к его щекам, и на лице появился лихорадочный румянец. Симпатия и уважение к нему ушли в безвозвратное прошлое, на первый план выдвинулась ненависть и затопила Богдана до краёв.
- Богдан Спиридонович не продаётся, - со сжатыми зубами, тихо вымолвил он.
- Ну, зачем вы так сразу, продаётся, не продаётся…, - скривился тип.
- Богдан Спиридонович не продаётся не сразу, ни после, - так же тихо произнёс он. – Вон отсюда, сучий потрох, - гаркнул он.
Вскочила горилла, сидящая в отдалении, вскочили по сравнению с ним выглядящие как два детсадовца, Коля и Толя, но тип предупредил дальнейшие действия своего пятикантропообразного секюрити, подняв руку.
- Тихо, Горя, веди себя спокойно, не забывай, что в гостях, - улыбнулся он.
И уже обращаясь к Богдану:
- Я уйду. Но ты, сопляк, - кривой палец показывал на Богдана, а губы злобно скривились, - ещё пожалеешь об этом.
- Пшёл прочь, шкура, - прошипел Богдан и указал пальцем на дверь.
Тип ушёл, ушёл и Георгий. Сделав Богдану успокаивающий знак рукой, Олег Петрович вместе с охранниками отправились провожать гостей.
Богдан внутренне дрожал, словно в душе работала центрифуга. Чтобы как-то успокоиться, он плеснул себе коньяку и залпом выпил. Закурил.
«Что это я так перевозбудился, в самом деле? - подумал он. - Ну, предложил человек взятку, а ты и раскричался. Можно подумать, что такие предложения делают только тебе. Другие, может, и рады были бы. Но, каков стервец, страну продаёт, и всё так погодя, как на базаре. «Одного перспективного заводика», «нефтегазового конденсата или как его там», «участие в концессии», - вспоминал Богдан его слова. - Вот тебе и от сохи. Нет, людская внешность это только ширма, вывеска, на которой правдивые надписи появляются только изредка, истинное обличье скрывается намного глубже».

*****

Богдан только что позавтракал и сидел у себя в кабинете за чашкой кофе. Компьютер он ещё не включил, он думал о Марине.
Они встречались вечером, ехали в город, ходили по магазинам, оказалось, что Марина очень любила шоппинг. Часто заходили в бутики и ювелирные салоны. Марина подолгу выбирала вещь, консультанты сносили к примерочной охапки одежды, а Богдан в это время сидел на диване за чашкой чая или кофе, листая журналы. Он улыбался и кивал, когда ему нравилось тот или иной ансамбль, и Марина счастливо улыбаясь, скрывалась опять в гардеробной, и просто улыбался, когда он считал, что та или иная шмотка ей не идёт. Особенно он любил, когда она примеряла нижнее бельё, иногда в такие минуты, вдоволь насмотревшись, он входил в примерочную и овладевал ею. Консультанты ретировались к себе за прилавки и делали вид, что не замечают раскачивающейся шторы. Других посетителей во время таких посещений не было, на дверях администрация вешала вывеску «закрыто», реже «зачинено», как только они входили. Когда примерка оканчивалась через час или полтора, Богдан просил записать это на счёт его администрации, и они уходили с полными руками, под поддельные, завистливые улыбки консультантш и заверения посетить их ещё нервного взмокшего управляющего. Ложа «тряпки» в машину, Богдан недоумевал, как они могут поместиться у неё в квартире. Потом они ехали ещё по городу, и Марина с широко открытыми глазами часто просила остановить возле парфюмерного или ювелирного салона. Она подолгу рассматривала витрины с драгоценностями, но Богдан часто напускал на себя неприступный вид: счета только за наряды были внушительными. И всё же он купил ей небольшую золотую диадему с какими-то красными камнями и золотую цепочку тонкой работы с кулоном в виде Скорпиона, её знака зодиака. В концы хвоста и клешни животного были инкрустированы те же красные гранёные камешки. Она так жалобно тогда смотрела на него, что даже если бы у него и не было денег, то он был ладен, не пить, не есть, но купить побрякушки, тем более, они нравились ему и самому.
После шоппинга они шли куда-нибудь поужинать, так как оба имели зверский аппетит. Охрана и Олег Петрович были, стараясь незаметно, но постоянно рядом с ними. Охранники часто говорили секретарю, что «хозяин» пренебрегает безопасностью, и что тяжело вовремя и незаметно отшивать любителей автографов. Олег Петрович морщился и говорил, что скоро это пройдёт.
Марина поглощала пищу большими порциями, и весело смеясь, постоянно болтала. Богдан удивлялся её аппетиту, и смеялся, когда у официанта она просила ещё добавки. Болтовня ее, его не утомляла, напротив он был рад её видеть весёлой, и казалось, счастливой. Ещё она любила озорничать, а один раз она залезла к нему под стол.
Богдан, хоть у него иногда и не было с собой денег, больше не попадался так по-глупому, как в первый раз. Все счета присылались по почте, ведь он уже был известным и узнаваемым человеком.
После ужина они ехали к нему, и если шоппинг был продолжительный, то сразу ложились в постель. Иногда Марина предпочитала рядом, на медвежьей шкуре. Если силы ещё были, то они купались в бассейне, парились в бане, здесь не обходилось без любви, тараньки и пива. Устав от трудового дня и активного вечера, они ложились, и Марина, прильнув к Богдану, в его объятиях моментально засыпала. Богдан вдыхал её запах, тихонько гладил шелковистое, округлое плечо, а когда дыхание становилось мерным, с большой осторожностью высвобождал руку, стараясь не разбудить. Потом он тихонько вставал, выкуривал последнюю сигарету и ложился окончательно.
Утром Марина уходила на работу, а вечером они снова встречались, и цикл замыкался.

Зазвонил интерком. Это был секретарь, он сообщил о приходе министра экономики.
Тот вошёл запыханный, и с кислой миной пробормотав «доброе утро», и дождавшись приглашения сесть, сел. Хотя скорее не сел, а упал.
- Что вы как на пожар, Валерий Валентинович. Случилось что?
- Пожар и есть. Экономический разгорается.
Богдан посмотрел на него, он выглядел не так, как ещё недавно. Лоску, вне всякого сомнения, поубавилось.
- Говорите толком. Не мямлите, - и Богдан, скривившись, закурил сигарету в ожидании дурных новостей.
- Нефтетрейдеры цены в рознице поподнимали.
- Это на бензоколонках что ли? На сколько?
- На двадцать пять процентов в среднем.
Кулак Богдана с силой опустился на видавшую и не такое старинную столешницу письменного стола. Министр вздрогнул, как от выстрела. Глубоко затянувшись, пока хватило дыхания, Богдан спросил:
- С чего бы это?
- Говорят, мировые цены на сырьё повысились.
- А они повысились?
- На пять процентов, да.
Богдан затушил оставшийся от сигареты оплавленный фильтр и, вздохнув, укоризненно сказал министру:
- Только утро, а ты мне уже плохие новости принёс. А как день хорошо начинался…
- Ну, почему же, - живо отозвался министр, - есть и хорошие. На таможне резко сборы в гору пошли. Служба безопасности вовсю носом роет.
- И что все сразу повысили?
Министр молча кивнул.
- Сговорились все, что ли, - полушутливо провозгласил Богдан. - И чего им только не хватает, этим нефтетртейдерам, - миллиардеры давно уже, - задумчиво произнёс Богдан, потирая подбородок.
- Ясно что, следующих миллиардов, - отозвался министр.
- И зачем они им? – устало спросил Богдан.
- Этого никто не знает, - вскользь отметил министр, отрицательно помотав головой и доверительно подавшись к Богдану. – Невзлюбили они вас, Богдан Спиридонович. Бесятся. Ваша социальная политика задевает их за живое.
- А раньше они разве не бесились, не поднимали цены перед посевной и уборочной, которая, кстати, уже на носу, как им вздумается? – хмыкнул Богдан.
- Ваша правда, Богдан Спиридонович, - вежливо согласился министр.
- А я ведь все условия перед уборкой урожая создал, доллар опустил. Ну не проказники?
- Если для нас они и проказники, то от слова «проказа», - согласился министр. – Эдак они нам могут всю экономику заразить. Селян в который раз на колени поставить.
- Ты мне скажи, Валерий Валентинович, в госрезерве что-то плещется?
- Кое-что есть, но на донышке, мало. Причина – настолько банальна, что не хочется о ней говорить. Собрать урожай сможем по старым ценам, но это кардинально не решает проблему. Здесь вопрос стоит остро. Я бы сформулировал его так: что делать?
- Это ты меня спрашиваешь, что делать?
- Это они спрашивают, Богдан Спиридонович, что мы будем делать. Они сделали нам вызов и ждут нашего ответного хода. И здесь несколько средств, начиная от оставить, как есть, до того, чтобы всех пострелять и взять их заправки силой, благо нам парламент не мешает.
- А ты радикал, Валерий Валентинович, - заметил Богдан.
- Есть и другие промежуточные пути, например, договориться и я больше склоняюсь к ним.
Министр ушёл, а Богдан позвонил по нескольким телефоном, потом связался с секретарём и попросил его вызвать опальных нефтетрейдеров к нему на совещание. И не каких-то там представителей или пресс-секретарей, а именно глав бизнеса, его хозяев. Немедленно.
Через два часа зашёл Олег Петрович и деликатно кашлянул. Богдан оторвался от бумажек, полученных по электромейлу и для удобства распечатанных. Это были досье.
- Да-да, - сказал Богдан.
- Нефтяники прибыли, - коротко доложил секретарь.
- Хорошо, пускай подождут. Понервничают. А я выпью пока чайку. Принеси стаканчик.
- С вашего позволения, хорошая идея, Богдан Спиридонович, - одобрил Олег Петрович.
- Это не моя а, по-моему, Сталина, чёрт бы его побрал. Только что в голову пришла. Политика – это давление. Давят на тебя, давишь ты. Закон джунглей, за ширмой вежливости. В общем, давить этих гнид будем.
- Здесь ещё журналисты просятся. Пускать?
Богдан на несколько секунд задумался. В общем, его речи будут, судя по досье, весьма острыми, кроме того, он знал, что в любой момент в силу характера может сорваться и даже пройтись по матерям гостей. Он знал также, что на практике такие беседы остаются за закрытыми дверями. Но Богдану было не чего скрывать, он свято верил в своё правое дело. Ну а как же в него было не верить? Не для себя же, для людей. Кроме того, это была демонстрация прозрачности и публичности, да и убивался второй заяц: чтобы другим спекулянтам не повадно было. Богдан представил радость и благодарность простого человека, как он говорит своему соседу:
«Молодец, не допустил подорожания. Сразу видно, человек для нас с тобой старается».
И старик, а это с полным правом мог быть и молодой, одобрительно кивает.
Всё это время секретарь стоял молча, не двигаясь. Богдан, наконец, перестав мечтать, с уверенностью и каким–то внутренним, эфемерным чувством патриотизма, от которого хотелось плакать, твёрдо сказал секретарю:
- Зови. И чаю принеси, - добавил он.
Он старался чинно и не спеша пить чай, но рот норовил отхлебнуть побольше, а руки, подносящие стакан, сделать перерывы всё меньше. И хотя Богдан был у себя в кабинете, мысли перебывали уже в зале, и мозг уже начал прокручивать свою речь. Стакан был пуст, на донышке были видны только, во время блицпития не успевшие раствориться кристаллики сахара. Богдан взял пустой стакан с собой и вышел.
В зале было уже много телевизионщиков и газетчиков. Толпились операторы с камерами, штативами. Они были в джинсах, ношеных футболках и кроссовках. Здесь же были и фотографы, большинство с бородами. Корреспондентки были одеты опрятнее, чем мужчины, они сидели на стульях и постоянно вертелись как белки, и галдели как сороки. На острых коленях уже лежали наизготовку блокноты с отрывными листами и дешёвые ручки с символикой их агентств. Отдельно сидели три человека в дорогих костюмах и галстуках.
Когда вошёл Богдан, гам притих.
- Добрый день, - поздоровался Богдан с журналистами, в ответ раздались жидкие отклики, кто–то захлопал в ладоши, но его инициатива подхвачена не была.
Это непонятно почему несколько удручило Богдана, он не ожидал такой пассивности от журналистов. Поэтому он решил удержаться от заявлений в адрес прессы и перейти сразу к делам. Он подошёл к трём фешенебельным воротилам, и поздоровался с каждым за руку. Они сидели рядом друг дружкой, и у Богдана возникли аллегории с круговой обороной. Богдан сел за другим концом стола и посмотрел на них. Теперь их разделял только стол, вязки микрофонов, и цены.
- Правительство обеспокоено ростом цен на топливо, - начал он без артподготовки. – Вы знаете, на носу уборочная, а скачек цен резковат, резковат. Чем он, кстати вызван?
- Причины разные, - начал осторожно один из представителей троицы, по фамилии Круглопузов, на него же и похожий. – Одна из них, повышение цен на мировом рынке.
- На 5%. А откуда взялись ещё 20, а? – спросил Богдан.
- Но у нас же рыночная экономика, Богдан Спиридонович, - полушутя, полусерьезно сказал худощавый тип с длинными волосами, больше похожий на Иисуса Христа, чем на олигарха.
- С вашей рыночной экономикой, я вижу ей только угрозу, - сказал Богдан и на всякий случай сузил глаза.
Иисус хотел, было, что-то сказать и даже сделал шаркающее движение ногой, но третий участник переговорного процесса под столом тронул его за колено. Это был не глава, а простой представитель третьего игрока на рынке нефтепродуктов. Этот наёмник был с живым, умным, несколько крысиным из-за вогнутых внутрь зубов лицом, но расфуфырен был больше всех.
- Скоро наш завод закрывается на ремонт, - начал он печально, - и мы вынуждены были повысить цены, для того чтобы временно снизить спрос, но чтобы бензин и солярка всё-таки на время уборочной на наших заправках для аграриев был.
«Ты смотри, как повернул, собака, - подумал Богдан. - Патриот хренов».
- Ну а вы, господа хорошие, позвольте поинтересоваться, тоже на ремонт закрываетесь? – лилейно осведомился Богдан.
Иисус скривил губы, и что-то опять хотел сказать, но его опередил Круглопузов.
- У меня было много оборотных средств в долларе, давнишнее его падение съело часть этих средств. Поэтому вы временно подняли, - он подчеркнул слово «временно», - цены на заправках, чтобы компенсировать потери. Только и всего.
«Временно, - перекривил его Богдан. - А там твои слова позабудутся или ты найдёшь другую причину».
- А мой коллега, - кивнул он лысиной в сторону Иисуса, - по причине повышения зарплат и социальных выплат своим сотрудникам, по просьбе профкомов. Дело, как видите, нужное. Кроме того, они свою продукцию начинают всё больше экспортировать в дальнее зарубежье, вследствие чего на нашем рынке образовался некий вакуум.
- Хорошо поёте, Финисты вы мои. Но как это одновременно могло приключиться? Неужели совпадение?
- Похоже, что так, увы, - развёл руками Наёмник. - Оборудование износилось, мировые стандарты, всё более жёсткие требования…- пожаловался он.
- Ну, хватит, - оборвал его Богдан. – Здесь вижу чётко заговор я. Если вы до завтра не снизите цены до рекомендованных, придется натравить на вас Антимонопольный Комитет с санкциями и проверками. Выбирайте.
- Это произвол, - прорвался, наконец, Иисус, брызгая жёлчью и слюной. – Смотрите все, - вскакивая, крикнул он журналистам, - какими методами действует наше правительство. Это же форменный шантаж и вымогательство.
- Хамите, парниша, - зло сказал ему Богдан.
Он хотел сказать журналистам, что это они шантажисты и вымогатели, и что они вместе с прежними правительствами держали руку на горле целого народа, что это они… Но он ничего этого не произнес вслух, ему казалось, это было и так понятно.
- Даю вам время до завтра, - вместо, устало сказал он. – Будет для всех лучше, чтобы вы прислушались, тем более у вас и без повышений рентабельности зашкаливают.
- Мы будем жаловаться в Европейские суды, я не пойду на снижение по наглой указке, - никак не хотел угомониться Иисус.
Пресса тоже вовсю шумела.
- И последнее, - негромко сказал Богдан в основном ему. – У меня есть ваши досье, и ваше также, - кивнул он Наёмнику. - И рыльца там ваши по уши в пуху. Там и отмывание денег, дачи взяток в особо крупных размерах, и незаконные операции с недвижимостью, и даже, - обратил он свой взор к Иисусу, - изнасилования несовершеннолетних и их вовлечение в занятие проституцией.
В зале установилась тишина, какая бывает только в космосе.
- Это поклёп, - завопил побледневший Иисус. – Я подам на вас в суд за клевету, я…
- Для передачи дел в суд материалов, - продолжил Богдан, - скажу честно, мало. Но в случае чего, - он понизил голос, - можно и накопать. Итак, до завтра, - одним предложением устанавливая срок ультиматума и прощаясь, закончил свою речь Богдан и встал.
Выход из зала ему начали преграждать тыкающие в лицо микрофоны журналистки, но Богдан не желал давать интервью. Он всё сказал. Появившиеся Коля и Толя расчистили выход ему и Олег Петровичу, всё это время находящемуся возле хозяина так близко, как допускали обстоятельства, (он был на переднем крае журналисткой братии) и они быстро вышли из зала, где всё ещё кипели страсти.
Из-за спины Богдана, как заяц из-под куста выскочил министр экономического развития и поздравил Богдана.
- Богдан Спиридонович, всё видел, совещание было проведено блестяще. Поздравляю.
- Поздравишь меня с днём рождения, а пока пошли, посоветоваться нужно.
- Что-то не нравятся мне эти гуси, - сказал Богдан, когда они уже были в кабинете.
- Других нету, - пожал плечами министр.
- Что они, по-твоему, Валентинович, предпримут? - спросил Богдан.
- Пойдут на ваши условия, вне всякого сомнения. Что же ещё?
- Вот и я тебя спрашиваю, что же ещё они могут уткнуть?
- Вонять по всем телеканалам начнут, это точно. Возможно, даже в суд подадут. Если они дураки, то могут искусственно начать создавать нехватку топлива на своих АЗС, но это вряд ли, они всё таки олигархи, а не олигофрены.
- Вот об этом нужно поподробней. Ясно одно, пусть мы и щелкнули им по носам, но они нам всегда будут мешаться. Это же абсурд на стратегическом рынке иметь всего три калеки. Нужно создавать противовес. Ты понимаешь, о чём я?
- Как не понять, Богдан Спиридонович, - пожал покатыми плечами министр. – И кстати здесь денежная проблема не главное.
- А что же?
- Эти урюки развили весь комплекс, начиная от переработки, опт, и заканчивая розливом бензина и солярки на заправках. Закупают они только сырую нефть. При таком подходе конечная стоимость бензина будет минимальной. Во всяком случае, если мы откроем свою сеть заправок, то вынуждены будем всё равно за оптом обращаться к ним.
- Чёрт. А если брать готовый бензин за бугром?
- Будет дороже, чем у них.
- А если завод построить?
- Можно строить, конечно. И сеть заправок тоже. Но это миллиард и время. А у нас нет первого и мало второго.
- И какой дурак выдумал двигатель внутреннего сгорания, - в сердцах бросил Богдан.
- Ленуар. Ничего, ждать осталось недолго, Богдан Спиридонович. Лет сорок, а может и меньше, - успокоил его министр.
- А что тогда?
- Нефть начнёт заканчиваться, да и пора придумывать более прогрессивные технологии извлечения энергии. А то уже и экология хромает. В Америке, кстати, уже начинают строить водородные заправки.
- Идея хороша, тем более топливо возобновляемое, - оживился в Богдане младший научный сотрудник. - И всё равно найдётся какой-то пень, который начнёт спекулировать. Самое лучшее, мне кажется, накручивать колёса у автомобиля… Но что же будем делать с нашим настоящим?
- Предлагаю, Богдан Спиридонович, пока оставить всё, как есть. Хвосты им мы пока поприжимали, а будут дёргаться - поприжимаем ещё. За это время пустим экономику, заработаем денег, а там и видно будет.
- Ну, хорошо, Валентинович, пока убедил, - сказал Богдан и на прощание подал министру руку.
- Не переживайте, Богдан Спиридонович, - напоследок сообщил министр. - Всё это по большому счёту суета сует.
«По большому счёту – да. Но живём мы то в маленьком», - думал Богдан, глядя вслед бодро удаляющемуся министру.

*****

Богдан выскочил из сауны, красный, будто ошпаренный и, поднимая тучи брызг, бросился в прохладную воду бассейна. Широко выбрасывая руки, он подплыл к Марине, хотя можно было и подойти: дно было мелким.
- Сегодня ты какой-то странный, - сказала Марина, внимательно вглядываясь ему в лицо.
- Сегодня встреча была напряжжжж…, - успел сказать он, когда Марина впилась к нему в губы и поцелуем затушила остаток предложения.
Богдан замолчал, отдавая поцелую только свои губы. В мыслях своих он был далеко.
- Ничего не понимаю, - сказала Марина, оторвавшись от уст Богдана. – Целоваться с тобой, всё равно, что с бифштексом.
- Извини, - сказал Богдан и потрепал её по руке. – День был тяжёлый, вот я и расслабился.
Марина кивнула мокрой головой, но было не похоже, чтобы она ему поверила.
- Но сегодня же не понедельник, - попыталась пошутить Марина, но смогла вызвать у Богдана только кривую улыбку.
- Нам царям, не только по понедельникам тяжело, - только и смог косноязычно пошутить в ответ Богдан.
- Бедненький, - прониклась сочувствием Марина. – Тебе нужно развеяться, я помогу. Смешно закрыв глаза, она нырнула.
Богдан стоял и ждал, он знал, что сейчас будет. Он уже привык к тому, что Марина часто ныряла и хваталась за его выступающую часть всем, чем попало. Через несколько минут Марине худо-бедно удалось выровнять его член. Они вышли из бассейна и на медвежьей шкуре занялись сексом. Во время акта Богдан видел у себя перед носом медвежью голову с, казалось, укоризненно смотрящими глазами. Они не были, разумеется, настоящими, но взор этот пристыдил его, и у Богдана почему–то возникло ощущение, что они сношаются втроём. По его просьбе они перебрались на кровать, где уже ничего не мешало, и любовные утехи смогли сначала отвлечь и потом и завлечь его. Это был другой мир, где не было ни денег, ни тем более алчных нефтетрейдеров со своими бензоколонками. Это было сладострастное течение, и оно поднимало его наверх.
Полежав минуту, и спускаясь вниз, Богдан встал и пошёл к бассейну, где на пластмассовом столике стояло начатое ими пиво. Марина от пива сонно отказалась, она уже полуспала. Богдан до подбородка заботливо укрыл её одеялом, и она тут же повернувшись на бочок, свернулась калачиком.
Богдан из горла щедро отхлебнул «Рогани» и в голом виде пошёл покурить. Спать не хотелось и он, от нечего делать, тихонько включил телевизор.
Военный с мужественным лицом с криком «За Родину, за Сталина» поднимал из окопов батальон но, схватив пулю в сердце, ещё минуту не мог упасть; американский натуралист в шортах и футболке дразнил крокодила куском мяса перед мордой и, отдёргивая руку перед самой пастью, гордо смотрел в камеру; дородный пастор-негр с круглым, как блин лицом расхаживал по сцене перед внемлющими прихожанами, рядом копируя интонации и махая руками, бегал щуплый переводчик; ковбой с сигареткой в зубах, лихо стреляя из двух пистолетов, на полном скаку косил толпы бандитов; чудовище с капающей слюной из усыпанной иглами пасти откладывало слизливые яйца в машинном отделении космического корабля; две женщины-ведущие, стоя в студии ток–шоу, внимательно слушали небрежно развалившегося на диване для гостей панка с синим ирокезом, в кожаной косухе и заляпанными грязью армейскими ботинками; вот корчась и паясничая походкой Чарли Чаплина пробежал комик, через секунду кто-то уже залепил его физиономию тортом, - всё это довелось просмотреть Богдану, пока он перестал переключать каналы. Шла передача о каком-то затонувшем корабле. Корабль-поисковик таскал за собой сонар, и на экране бортового компьютера появлялось двухмерное изображение останков. Посмотрев ещё немного, Богдан узнал, что это «Бисмарк» и переключил опять. Это был повтор, он уже видел эту передачу.
Внимание Богдана привлёкли новости, на оказавшемся харьковским, канале. Показали часть ихней встречи, потом интервью давал Круглопузов. Он был сдержан в выражениях, хотя и во время интервью мелькнуло «давление», «неправомерность» и даже «охота на ведьм». Рядом сидел позеленевший Иисус, от комментариев он воздержался. Потом показали студию и миловидная дикторша, сверяясь с бумагами, упомянула слова «противостояние», «осложнения» и «чем это всё кончится». Репортаж закончился, начался спорт, и Богдан выключил телевизор. На спортивные достижения ему было плевать, а политический репортаж опять зажёг в нём какую-то тревогу.
Бутылка пива в руке была пуста, и спать не хотелось. Он подумал о том, что со времён вступления в должность серьезно не выпивал. Это бы сняло тревогу, да и вообще было прекрасным средством против бессонницы. Он поставил пустую бутылку на пол, накинул махровый халат и пошёл к бассейну, где был прекрасный бар, лучше, чем в любом гостиничном номере. Взяв сигареты с собой, он твёрдо решил напиться.
Богдан проснулся, когда стоял уже глубокий полдень. С силой разомкнув тяжёлые заплывшие веки, он сделал усилие, чтобы не закрыть их снова. Богдан повернул тяжёлую голову, чтобы посмотреть есть ли кто рядом. Марина, по-видимому, ушла, на подушке осталась только пара светлых волос. Он свесил ноги с кровати и минуту так посидел. Каждое биение сердца раскалывало голову, как будто череп долбили зубилом. Он припомнил, что утром его будил секретарь, но когда Богдан зарылся головой под подушку, ушёл.
Его тошнило. Он вспомнил, что вчера сначала выпил немного водки. Душа развернулась и захотелось ещё. Он выпил всю бутылку - это была его болезнь. После нескольких грамм алкоголя в нём просыпалась тяга. Он с трудом вспомнил, как добрался до постели. Это были отрывочные воспоминания, как у больного склерозом. Такие моменты Богдан не любил больше самого похмелья. Он ненавидел себя, как ненавидел яркий свет за окном, шум капающей воды в кране, и тяжёлый запах перегара, стоящий в опочивальне. В такие моменты хотелось повеситься.
Богдан сунул ноги в тапки и хотел, было, подняться, но на тумбочке слипшийся глаз узрел что-то нехарактерное. Это был клочок бумаги с придавленным граненым стаканом с водой, уголком. Он взял бумажку, но с неё скатилось что-то продолговатое и упало на шкуру. Богдан наклонился и поднял предмет. Это была таблетка в виде капсулы. Довольно большая. Мутным взглядом он взглянул на бумажку. Там стояло единственное слово: «Примите».
Богдан бросил таблетку в рот и, не глотая, опасаясь вызвать рвотный позыв, разжевал. Быстро, мелкими глотками запил водой из стакана.
«Вот так и травят, - подумал Богдан. - И подсыпать ничего ни надо».
Но снадобье пока не действовало, лучше или хуже пока не становилось, и Богдан решил освежиться. Он тяжело прошёл к бассейну, но следов своего застолья на столике не обнаружил. Неуловимая горничная до блеска убрала его, не плавала также в бассейне и пустая бутылка, которую Богдан после распития зачем-то туда швырнул. Но это не был акт хулиганства или агрессии, он более или менее чётко вспомнил, что сначала хотел всунуть туда записку, содержание которой, однако, в памяти воссоздать не смог. Для этой цели он приспособил салфетку, но поскольку рука плясала, а перо больше рвало бумагу, чем писало, то он всунул записку недописанной.
«Боже мой! И это первое лицо государства», - подумал он, отгоняя воспоминания, которые жгли, как каленым железом.
Он упал в бассейн, и не предпринимая каких либо усилий, чтобы плыть, всплыл на поверхность. Встал на ноги, чувствуя себя лучше. Вода взбодрила тело и частично смыла жгучее чувство стыда, а собственный вес не давил на него так нещадно, как на суше. Хотелось похмелиться, но этого он никогда себе не позволял, так как считал, что это прямой путь в алкоголики. По-жабьи проплыл по бассейну, больше отгоняя воду, чем плывя. Он чувствовал себя всё лучше и лучше, голову больше никто не долбил, а чувство тошноты уступало странному в подобной ситуации чувству голода.
«Неужели таблетка?» - подумал Богдан.
Когда он, поплавав вволю, наконец, вышел на сушу, то чётко понял, что действует таблетка. Было необычайное чувство лёгкости во всём теле, не свойственное даже в нормальном виде. На миг ему даже показалось, что он сможет взлететь, если энергично захлопает руками. Это чувство Богдан охарактеризовал бы как синдром супермена.
Энергично почистив зубы, и бодро насвистывая «Сердце красавицы склонно к измене» он побрился. С осторожностью надушил лицо. Там не было ни одного пореза - ничего не щипало и нещадно не пекло. Он с удивлением посмотрел на свои руки. Они дрожали в пределах нормы.
Хмыкнув, Богдан зашёл в спальню, одеваться. Ничего не напоминало о недавней попойке. Ничего, кроме запаха перегара в помещении.
Одевшись в импозантный костюм и канареечного цвета галстук, Богдан вышел. За дверью его поджидали охрана и Олег Петрович.
- Добрый день, Богдан Спиридонович, - услышал Богдан, вместо обычного «доброе утро».
- А какой сейчас час?
- 12. Обедать будете? – ответил Олег Петрович.
- Да. Хотя вместо того, чтобы обедать, я сейчас должен блевать. Твои проделки?
- Мои. Таблетки.
- Это ты мне не кремлёвская таблетку подсунул?
- Нет. Кремлёвская таблетка – это простой электростимулятор, разработанный в восьмидесятых специально для престарелых вождей. Так что годится только при хронических запорах. А здесь на основе метадоксила, фенамина и ещё нескольких фармвеществ, - удовлетворённо произнёс Олег Петрович. – Через 20 минут поднимает даже мертвецки пьяного человека. Ельцин, говорят, ими как хлебом питался.
- Интересно, на чём основано их действие?
- Точно не знаю, Богдан Спиридонович. Вроде на связывании спирта... Точно не знаю, - повторил он.
Он знал. Он просто не хотел говорить что фенамин – это амфетамин.
- Фееричное зелье, - пробормотал Богдан. – Я, так как сейчас и при жизни-то себя не чувствовал. Вот в народ бы такое пустить.
- Дорого, Богдан Спиридонович. 100 баксов таблетка. Да и нужно ли? Окончательно ведь сопьются. Сама по себе сродни наркотика ведь.
- Ладно, разберёмся. А сейчас, приступлю-ка я к приёму пищи. Чувство такое, будто из Поволжья вернулся. У кого из народов самая мясная кухня в мире?
- У нас, в том числе, - ответил Олег Петрович, смотря в сторону.
Он думал о том, что вообще-то препарат должен был наоборот снизить аппетит. Про себя он решил давать его Богдану только в крайних случаях.
И уже повернув голову и посмотрев на Богдана, спросил:
- Сала не хотите?
Богдан плотно пообедал украинским борщом на рёбрах с салом и луком, салатом на основе телячьих почек, варёно-толчёной картошкой с запеченной в муке и яйцах свиной отбивной, и если бы был десерт с использованием мяса, он бы его взял. Десерта Богдан не брал.
- Славная трапеза, а сало – пища богов, - сказал он, когда перестал, наконец, глотать. – Всё-таки мы, хохлы, в чём, в чём, а толк в еде мы знаем.
- И этого у нас не отнять, - добавил пафосно Олег Петрович.
- За исключением 22, 33, 47-го годов, - сбил пафос на патетику Богдан.
- Как там цены на заправках, Петрович? - спросил он секретаря, когда они уже шли на работу.
- Поопускали, как шёлковые. Правда, не до рекомендованных, чуть выше. Народ подбивают. С самого утра под стенами бунтуют.
- Что такое? – от неожиданности Богдан остановился.
- Говорят, недемократично вы повели себя. Да вы не волнуйтесь, Богдан Спиридонович. Всем мил не будешь.
- Как же так, кормилец? Я же для них старался. Неужели они хотят покупать бензин по завышенным ценам?
- Едва ли, - согласился секретарь. – Но там много покупных пенсионеров и зелёной молодёжи, фанатично блюдущей букву демократии. И заметьте, у обеих категорий автомобилей не имеется.
- Но что же они хотят?
- Встречи с вами.
- Пойду, - решительно сказал Богдан и ускорил шаги.
- Да вы что, Богдан Спиридонович. Старушки только пошамкают, а вот молодёжь - это максималисты, которые не слушает никого, кроме себя. Там же есть настоящие фанатики, а фанатизм всегда опасен!
Но Богдан не слушал его, сквозь привратную охрану он выскочил уже на улицу. Его встретила разношёрстная толпа с флагами и транспарантами. При его виде толпа всё это подняла и зашумела. Здесь были надписи «Богдан – грязный шантажист», «Нет диктатуре» и даже «Выходи, подлый трус». Несколько молодчиков лет двадцати с небольшим держали гроб, обитый чёрной бязью. На его боку красовались наклеенные из красного картона буквы, в совокупности формирующие надпись «Демократия».
- Вы зря хороните демократию, друзья, - громко обратился он к толпе. – Я только за неё.
- А чем же считать ваш вчерашний ультиматум? - из толпы вышел молодой человек в костюме и холодным, не скрывающим амбиций, лицом. – Это что, по-вашему, демократия?
Богдан на секунду замялся. Человек был прав, это по определению был не демократический акт.
Рысью подбежали Коля и Толя, и стали не сзади как обычно, а зашли чуть вперёд. Последний, как водится, правда вместе с оцеплением подтянулся Олег Петрович, тоже оставляя Богдана чуть позади.
- Признаю, это было не совсем демократически, - продолжил Богдан. – Да, это было административное воздействие. Но их действия грозили катастрофой для нашей экономики, ростом цен, ещё большему обнищанию населения. Что мне оставалось делать?
- Действовать рыночными методами, - самоуверенно заявил человек из толпы.
- Да вы поймите, это было практически невозможно. Вы же знаете, в каком плачевном состоянии мне досталось государство. Бюджет дыряв, везде казнокрады, кругом взяточники …
- А вы, конечно же, ангел, - съязвил человек.
- Да что вам не нравится, молодой человек? – в сердцах бросил ему Богдан.
- Мне не нравятся ваши методы, - маска с лица человека спала, обнажив неприкрытую вражду. – Сегодня заправки, а завтра кто? Все вы прикидываетесь чистенькими и святыми. А сами только в свой карман и смотрите. А зачем доллар обрушили? Съели народные средства. Сколькими миллионами разжились, скажите честно, а? Вы мошенник и трус. Вот и сейчас вы спряталась за спины.
- Да поймите же вы, чудак, - начал Богдан, проходя сквозь оцепление.
- Сами вы чудак… - не дал ему закончить парень.
- …На букву «м», - крикнул из толпы старушечий голос.
- Зря вы так, ей богу. И гроб зря принесли…- он не успел договорить, как над толпой взметнулась чья-то рука.
Стоявший ближе всех и обладающий поразительной реакцией Коля метнулся по направлению к сделавшему резкое движение. Это был провинциального вида тщедушный парень в джинсовой куртке и траурной повязке на рукаве, в числе последних ещё недавно держащий гроб. Коля быстро как мог, схватил экстремиста за плечо. Но тот уже успел что-то метнуть. Крупное утиное яйцо ударило в грудь Богдану и, разбившись сырым желтком и сопливым белком, замазало рубашку пиджак и галстук. Быстро сориентировавшись, Богдан крикнул охраннику:
- Коля, это провокация. Уйди от него, - но было поздно.
Молодчики с криком «наших бьют» с глухим стуком бросили пустой гроб, и окружили Колю. Старушки завизжали и, начав отступать, поломали ряды толпы. Началась суматоха. Кто-то лягнул Богдана по печени. Богдан почувствовал боль и ненависть. Сделав выпад, он успел ударить большого верзилу в ухо, прежде чем тот успел укрыться в толпе. Наконец к нему пробрался, раздавая направо и налево несильные тумаки Толя. Сзади стоящее оцепление, орудуя резиновыми дубинками, расчистило толпу и, пройдя мимо Богдана, вызволило Колю. И хоть под глазом у охранника был уже приличный бланш, он не поддавался эмоциям и бил в полсилы, скорее защищаясь, нежели нападая.
Вскоре толпа побежала, на месте демонстрации оставляя затоптанные знамёна и транспаранты, а также гроб со сбитой на бок крышкой. Богдан увидел неизвестно откуда взявшихся папарацци, возбуждённо снимающих побоище. Один с работающей камерой бежал вслед за отступающими экстремистами.
Богдан покорно и опустошённо дал увести себя Анатолию и несколько потрёпанному Николаю в здание.
- Как же так, - бормотал он про себя, присев на стул дежурного. – Ничего не понимаю. Для них же старался.
- Богдан Спиридонович, вы зря так серьезно к этому относитесь, - обеспокоено проговорил Олег Петрович. - Это же был фарс, неужели вы не понимаете.
- Но зачем им это?
- Чтобы выпендриться, ясный пень, - возбуждённо проговорил секретарь в несвойственном ему тоне. – Может быть, некоторые и искренне обижены падением доллара, который несколько уменьшил их сбережения. – Но большинство, для форсу. Чтобы их показали по телевидению. Чтобы похвастаться перед своими тёлками и товарищами по партии. Тот, что бросил в вас яйцо точно пойдёт вверх по партийной линии. Это всё называется популизм.
- Это называется экстремизм, - сказал обычно молчащий Коля, потирая разливающуюся под глазом гематому.
- И в этом вся молодёжь, - поддержал его секретарь. – Так что зря вы выходили к этому быдлу.
- За последнее время я слышал столько антинародных речей, от вас, от министров, что мне начинает казаться, что в этом есть доля правды, - сказал Богдан, скорчив гримасу от кольнувшей ушибленной печени. – Но что же мне было делать?
- Делайте что хотите, но не обращайте внимания на народ. Это не ваши избиратели, мы, слава богу, не парламентская и не президентская республика. Эта людская масса – это временная коалиция. Она не будет никогда всем довольна, потому что у каждого её участника только свои шкурные, отличные от других, интересы, и было бы архиглупо ей угождать и вообще разговаривать. И раз разговор зашёл так глубоко, то я вам скажу, что зря вы потакаете демократии. Демократия – это анархия и фальшивка. Народ создан быть рабом, ему нужно кому-то подчиняться. Вспомните, если даже человеку и не кому подчиняться, он придумывает себе богов и создаёт себе иных кумиров.
- Но я не бог, - вскинул голову Богдан. – И всё это звучит слишком страшно, чтобы быть правдой. Но вы в кое-чём и правы. У меня болит печень и безнадежно испорчен прикид.
Богдан посмотрел на мокрое пятно на груди и застрявшие в шерстяном пиджаке кусочки скорлупы:
- А, между прочим, их этого яйца могла быть и уточка.

*****

Богдан стоял возле зеркала в массивном позолоченном обрамлении с фигурками толстеньких ангелов, летающих то ли вблизи плюща, то ли винограда, и смотрел в него. На него смотрело его же лицо, но ему казалось, что что-то в отражении изменилось за последние несколько дней. Зеркало не было кривым - его кабинет не был аттракционом. Оно не было смешным, а наоборот казалось суровым и даже жестким. Странно, обычно всем он казался мягким, и иногда комичным, даже себе. Он сначала подумал, что виной тому нахмуренные брови, но они не были таковыми. Более того, ни один лицевой мускул его не был напряжён, но лицо не казалось безмятежным. Это могло объясняться только изменениями в душе.
«Странное дело, измениться так быстро, - думал он, оттягивая кожу под глазами. - У меня всё есть, а безмятежности нет».
Он отпустил растянутую кожу и увидел круг под глазом. Мотнул головой, отгоняя всё.
Но этим жестом можно было отогнать только муху.
«Чёрт побери, пожалуй, мне даже хуже, чем раньше, - подумал он. - Каждая собака хочет править миром и даже не задумывается, каково это? А это же наказание какое-то. Так что же получается, не нужно никуда и стремиться? Но так тоже плохо. И так плохо и так плохо. Правы в этом мои министры и секретарь. Так что же делать? Может плюнуть на всё и погрязнуть в своих низменных и высоких желаниях? Но тоже что-то не пускает».
Богдан вспомнил Марину. Она ничего не сказала, ни одним словом не упрекнула за то, что он нажрался, если говорить по правде, как свинья. Они гуляли по городу, и она была также желанна, но когда они посетили магазин обуви, и Богдан, чувствуя за собой какую-то вину, купил ей прекрасные босоножки из крокодильей кожи, то с удивлением обнаружил чувство похоти к стоящей раком и моющей витрину уборщице средних лет. И вообще в их отношениях натягивалась какая-то ниточка. Но какая?
Богдан отошёл от зеркала, и чуть отодвинув тяжёлую портьеру, взглянул в окно. На площади перед зданием, там, где и вчера, шёл митинг. Но уже не было старушек и вчерашних юнцов. Здесь были в основном работники заправочных станций в своих комбинезонах, несколько меньше было людей в штатском. Это были руководители среднего звена, они и руководили мероприятием.
Ещё с утра ему принесли весть, что директора бензинового бизнеса поопускали своим сотрудникам заработные платы, под предлогом резкого сокращения своей рентабельности. Всю вину, как водится, они свалили на него. Пикетирующие вымогали вернуть всё на круги своя, разрешить подъём цен, и вообще отказаться от ручного управления. Богдан не вышел к забастовщикам - всё ещё болела ушибленная печень, а вчера вечером был даже понос. Видя это, толпа начала звереть под умелыми действиями своих начальников, которые бегали из фланга в фланг и заводили своих подчинённых. И сейчас пикетирующие стояли под его резиденцией и, облив бензином, жгли его чучело.
Богдан отошёл от окна и сел за стол.
Он достал сигарету. Это была последняя, хотя утром пачка ещё была в блоке. Закурив, он задумался опять. Он был на распутье с самого утра. Что делать? Этот ход бензинщиков был как удар под дых, нет, ниже. И оттого хуже. Ведь его требование не повышать цены в принципе исполнялось. А не пересматривать зарплаты, такого условия он не ставил. И его очередное требование даже ним самим воспринималось как придирка и преследование. Была также информация, что Круглопузов может инициировать повышение цен на перевозки на подконтрольных ему маршрутных линиях. Но пойти на новые переговоры, а потом и на уступки было для Богдана унижением. Он представил себе их елейные хари и его чуть не парализовало. Он чувствовал себя заложником.
Утром министр сказал, что правитель себе не принадлежит и это тоже было слабым утешением для Богдана. Ведь даже бомж принадлежит сам себе.
Но у Богдана не было других сильных козырей, а эти Круглопузовы, Иисусы были слишком грозной силой, с которой приходилось считаться даже правителю.
«Как могли допустить, - горько думал он. - Как могли допустить».
Богдан услышал сигнал вызова и поднял трубку. Секретарь сказал, что звонит Круглопузов и просит с ним разговора.
- Просит – это хорошо, - сказал Богдан Олегу Петровичу.
Он был рад, что тот перезвонил, перебрав инициативу, таким образом, на себя. Ещё немного и Богдан начал бы дымиться.
- Алло, Богдан Спиридонович? - раздался нарочито бодрый голос Круглопузова.
- Я, - ответил Богдан.
- Богдан Спиридонович, я должен, прежде всего, вам сказать, что мы и сами не рады вот такой нехорошей ситуации. Это всё-таки наша страна и наши люди, мы ведь не какие–то приезжие, которые хотят только нажиться и свалить.
- Конечно, вы - патриоты, которые мечтают помочь своей стране, но не знают, как, - не удержался от колкого замечания Богдан.
- Зря вы так, Богдан Спиридонович. Да - мы бизнесмены, а бизнесменам свойственно зарабатывать…
- Но не преступным путём сговора, пользуясь монопольным положением.
- Монополию не так уж легко и создать. Это большой труд и огромные средства. Кроме того, государство само допустило это. Были бы не мы, были бы другие. И они тоже повышали бы цены, пользуясь положением. Это закономерно. Да и скажите честно, а разве сами бы вы не повышали на нашем месте?
- Я – нет. Что вы хотели, зачем звоните?
- Встретиться нужно, Богдан Спиридонович. Поговорить, но не как в прошлый раз, а в нормальной обстановке.
- Это в какой такой?
- Без журналистов, без прессы, за чашкой чая или бокалом вина, по душам, так сказать.
С уст Богдана готово было сорваться проклятие, но не сорвалось. Так вот зачем они выслали толпу своих рабочих. Они выжидали его ответного хода. Не получив его, они предприняли очередной. Зашевелились, гаврики. Боязно. Хорошо, что он не вышел к толпе.
- Что?Где? Когда?
- Сегодня вечером, - и он назвал адрес.
- Хорошо, но пусть ваш третий тоже соизволит прийти лично, а не высылать своих замов или пресс-секретарей. В общем, явка обязательна, - и он кинул трубку.

В назначенное время «Чайка» подъехала к массивным воротам с сидящими на столбах декоративными львами с оскаленными пастями. Перед этим они довольно долго ехали вдоль высокого, метров пяти забора, похожего на крепостную стену, через который ничего не было видно. Он был увит колючей проволокой и камерами наружного наблюдения.
Шофёр открыл боковое стекло и что-то сказал в переговорное устройство. Массивные ворота под действием электропривода начали раздвигаться, а пасти львов медленно закрываться.
Охрана заметно нервничала, ёрзал на месте Олег и Петрович.
- Зря мы встречаемся не у себя, Богдан Спиридонович, - в который раз заметил он. – Негоже вам на выезды разъезжать. Не солидно и опасно.
- Рассуждаешь как трусливый заяц, Олег Петрович. Ты посмотри лучше, какие виды чудные стоят.
Машина ехала по гравиевой дорожке по направлению к трёхэтажному особняку в стиле модерн, на красной черепичной крыше которого, в небо торчала параболическая спутниковая антенна. По обе стороны дороги были зеленые, коротко подстриженные лужайки, в которых уже заводили свои вечерние симфонии цикады. Вдоль дорожки росла аллея с выкрашенными белой известью стволами. Это были в основном вишни, но строго через три дерева встречались также селекционные груши и яблони, с как раз наливающимися крупными плодами. Богдан узнал яблоки. Точно такие он пацаном крал в колхозном саду, когда приезжал в село к бабушке по материнской линии. Это был сорт «Слава победителям», груши он индифицировал как «Бера». Значительно дальше этой аллеи, по левую и правую стороны дороги, Богдан увидел берёзовую и дубовые рощи соответственно. В конце аллеи возле крыльца в особняк, был разбит круглый палисадник, с ухоженно растущими пионами и хризантемами по периметру. В центре изливался подсвеченный снизу огнями фонтан с миниатюрной нефтяной буровой установкой в центре, выполненной из бронзы. Она была действующей: кувалда его мерно двигалась, но вместо нефти из-под земли била вода. Её пили бронзовые львы, опустив в фонтан морды по краям бассейна.
- Чёрт подери, а неплохо устроился, - сказал Богдан, с интересом разглядывая поместье. – И любовь к животным налицо.
Машина полукругом обогнула палисадник и остановилась возле крыльца. Здесь уже стояли две машины. Одна из них была роскошный «Bentley», другая – спортивный «Ford Mustang» с откидным верхом.
Между тем, на крыльце уже наметилась встречающая делегация. Кроме трёх магнатов на крыльце присутствовали несколько охранников с рациями.
Едва гравий под колёсами «Чайки» перестал шуршать, к ней почти бегом спустился Круглопузов и открыл дверцу Богдану. Одет он был по-домашнему. Чёрные брюки, оранжевая хлопчатобумажная джинсовая рубашка, и серый кашемировый свитер на пуговицах, едва обтягивающий его огромное брюхо. Физиономия его лоснилась, на нём была написана радость встречи. Он был похож на кота, только что проглотившего жирную крысу, и оттого подобревшим. Или нет, плохое сравнение. Лучше: он вёл себя так, словно к нему приехала любимая тёща. Чёрт, тоже плохое. Ну ладно.
Дверца была открытой, и Богдану не оставалось ничего другого, как выйти. Он почувствовал раздражение и хотел дать монетку Круглопузову, но передумал в последний момент.
- Добрый вечер, Богдан Спиридонович, - расплылся в улыбке Круглопузов. – Рад видеть вас у себя в гостях. Как вам мой участочек? Понравился, али нет?
- Заборы низковаты. И не хватает вышек с ВОХРой и прожекторами.
- Мне нравится ваше чувство юмора, Богдан Спиридонович. Я рад, что вам понравилось. Ну что ж, пожалуйте в домик.
Богдан поднялся с Круглопузовым по лестнице на крыльцо.
- Ба, знакомые лица, - обратился Богдан к Иисусу.
Тон был сама язвительность.
- Добрый вечер, Богдан Спиридонович, - промямлил тот, протягивая влажную, подрагивающую руку и стараясь не смотреть в глаза.
Иисус выглядел как, словно его только что сняли с креста. Весь его давнишний пыл куда-то пропал, вместо лица была словно посмертная маска. Распушенные на последней их встрече его волосы, теперь были стянуты в пучок обычной резинкой. Хвост висел безжизненно и засаливал воротник дорого пиджака. Глядя на него, Богдан подумал о том, что «Мустанг» точно принадлежит не ему, так как ничего спортивного в Иисусе не было. И вообще он мало походил сейчас на человека, скорее на утопленника или лучше на утопленную мышь.
Богдан повернулся к владельцу спорткара. Это был загорелый кавказец лет пятидесяти с фигурой борца, чёрной окладистой бородой и ломаным русским.
- Тигран Левонович, - признался тот.
- Очень приятно. Царь, - любезно ответил Богдан. – Скажите милейший, вы давно у нас на Слобожанщине?
- Патнацать лет, а что?
- Пятнадцать лет, большим человеком стали, а язык не выучили. Бизнесу не мешает?
Богдан увидел, как глаза Тиграна Левоновича вспыхнули жёлтым огнём. Затем вспышка прошла.
- В бизнесе язик не главнае.
- Ну что ж, вам виднее. Все в дом, - призвал он всех. – Со мной пройдёт моя охрана, ваша останется на улице, - выдвинул он требование.
Богдан с олигархами зашли в дом и сели возле круглого стола под белоснежной скатертью, который был сервирован под чай на четыре персоны. Олег Петрович и охранники разместились в отдалении, недалеко возле входной двери. На столе уже стояли фарфоровые чашки, чайник, заварочница, и посудинка под кусковой сахар. Были также серебряные щипцы, ложечки, миндальное печенье и прочая дребедень необходимая для изысканного чаепития.
Все нерешительно молчали, поэтому Богдан скомандовал:
- Наливаем.
Себе он наколотил чай в первую очередь.
- Ну, так зачем вызывали? – спросил он, когда уже все были при чаях.
- Богдан Спиридонович, - начал на правах хозяина Круглопузов. – Как я вам уже признался по телефону, сложившая ситуация нам и самим не нравится. Ведь мы всё-таки резиденты, дети нашей Родины.
- И он тоже?- кивнул Богдан в сторону кавказца.
- У меня ребонок здес родилса, - ответил тот, как будто это что-то доказывало.
- Действительно, Богдан Спиридонович. Тигранчик хоть и не местный, но много сделал и делает для нашей страны. Недавно профинансировал реконструкцию собора. Сейчас вот делает капремонт одной из харьковских школ.
- Откупаешься. Грехи замаливаешь, значит, - повернулся Богдан к Тиграну.
- Пачему ви мне на «ты»? - возмутился тот.
- Ну, вы же любите всем «тыкать», - раздражался ещё больше Богдан.
- Богдан Спиридонович, - вмешался в разговор Иисус, пытаясь повернуть разговор в другое русло. – Мой коллега пытался сказать, что мы хотим мира, а не войны. При прежних правителях мы просто тихо мирно обо всём договаривались, и я предлагаю действовать также.
- Что? Договориться? Мне, правителю от имени многомиллионного народа с тобой, педофилом и растлителем малолетних? Да как ты смеешь, собака?
Коля и Толя зашевелились, с опаской поглядывая на дверь и окна.
- Что это вообще значит? – распаливался Богдан, ещё больше. - Договор - это значит уступки, - сам ответил он. - Это мне надо вам дать поблажку в налогообложении или несколько гектарчиков заповедной землички, вместо ваших повышений, так что ли? А потом, договорившись, выкурить трубку мира? Не будет этого, – и он, сжимая пальцы в кукиш, резко махнул рукой.
От этого движения чашка опрокинулась и чай, вылившись на скатерть, подмочил печенье и образовал большое пятно в четверть стола.
Круглопузов и Иисус молчали, опустив взор ниц. Бешено вращал глазами и сжимал кулаки только Тигран. Ярость захлестнула Богдана, и он дошёл до такой степени, что был бы рад, если бы Тигран кинулся на него. Ему хотелось физическому выходу чувств, хотелось драки, хотелось сломать большой, похожий на парус нос горца. Но тот не двигался.
Несколько секунд прошло в безмолвии, когда Богдан уже более сдержанно произнёс:
- Вот что я вам скажу, господа хорошие. Я наметил масштабные преобразования в нашей многострадальной стране. Они направлены, наконец-то, на улучшение жизни наших бабушек, дедушек, их детей и их внуков. Со своей неуёмной жаждой наживы вы мне мешаете. Если хотите договориться, то договаривайтесь вместе с собой. Сбрасывайте цены до рекомендованных, а они для вас весьма рентабельны, возвращайте оплату своим рабочим и, как один из вас выразился, тихо мирно работайте. В конце концов, без рабочих вы не будете зарабатывать. Не следует также повышать цены и в других принадлежащих вам отраслях. И вообще никаких больше подобных ходов. Все повышения цен, а ведь есть и объективные причины, вроде повышения мировых, впредь будете согласовывать со мной. Кроме того, придётся потесниться на рынке. Будем строить свой НПЗ и сеть государственных заправок. Рассчитывая с карандашом в руке вашу рентабельность, я понял, что это довольно выгодный бизнес и для государства. Рассчитывая объёмы рынка, а он постоянно растёт, я вижу, что мы вполне поместимся на нём и вчетвером. Как видите, я довольно справедлив. Если всё это исполните, то так и быть, обещаю закрыть глаза на ваши былые прегрешения и не трогать вас. Но упаси вас господи торговаться с властью, то есть со мной, или ещё хуже, оказывать на неё давление и наводить клевету. Напущу налоговую, службу безопасности, другие проверки, в ходе которых, глубоко убеждён, вскроется много интересных для следствия уголовных фактов. Помните, безгрешен только бог, да и то под сомнением. А собрать доказательства можно всегда, было бы желание, господа Корейки вы мои.
Богдан встал:
- Засим прощаюсь. Очень было приятно познакомиться с вами, Автандил Шмавонович. Привет Нагорному Карабаху.

- Ну, как я? - спросил Богдан секретаря, когда они уже садились в машину.
- Вспыльчивы вы очень, Богдан Спиридонович. И с «чуркой» жёстко обошлись.
- Ты мне ещё скажи, что я расист, - укоризненно сказал Богдан. - Я просто против паршивых овец любой национальности. А как я могу любить «чурок»? Любовь – чувство спонтанное, отсюда и выражение «сердцу не прикажешь». За один месяц я встретил двух лиц кавказской национальности. И что же? Первый был бандит и вымогатель Карапет, второй этот не меньший бандит Тигран. А ты его досье читал? Да у него же курьеры с Ирана, транзитом через Кавказ сотни килограмм наркоты в задницах своих чёрных сюда завозили. Крёстным ходом сюда шли, пока я границу не прикрыл. А ты говоришь жёстко… Нет чтобы поддержать шефа…
- Мы, Богдан Спиридонович, за вами готовы хоть в огонь, хоть в воду, хоть в медные трубы… Но вы спрашиваете, я отвечаю. Всё таки вы на такой, будем говорить, должности, где выгодней попридержать эмоции, кой-где пожёстче, но кое-где и сгладить острые углы…
- Ладно, ладно, - остановил его Богдан.
Он и сам знал это. Но знал он также, что не будет этого. Не тот у него оказался характер.
Когда машина выехала из ворот, Богдан обернулся назад. Пасти львов открывались в оскале.


*****

С момента встречи в верхах прошла почти неделя. Заправки разобрали митингующую толпу своих рабочих и уже вовсю отпускали бензин и солярку в ценах, отличающихся от доконфликтных, всего на пять процентов. Это была победа, и Богдан её даже отпраздновал с Мариной бутылкой харьковского «Советского Шампанского» и коробкой конфет, производства харьковской бисквитной фабрики. Потом был, как водится бурный секс, и Богдан впервые познал анальный.
Министр культуры Филармонюк наконец-то прорвался к нему на приём, благо теперь работы было меньше: приструнив бензинщиков, Богдан приструнил всех. Крупным частным компаниям были разосланы негласные рекомендации свои ценовые шаги сверять с правительством, и из местных никто и не пикнул. Возмущались только заграничные инвесторы, показывали какие-то бумажонки, подписанные прежними правительствами. Но Богдан заявил, что он их не подписывал, и что речь вообще идёт только о том, что правительство хочет держать руку на пульсе экономики, а не где-нибудь в её кармане и узнавать всё последними. Те, через переводчиков, закинули ему что он, наверное, будет вмешиваться в ценовую политику административными методами. Богдан не растерялся и сказал, что если надо, то, как любое правительство, они будут и вмешиваться. А что касается администрирования, то такова специфика страны. И лучше всем до этого не доводить. Инвесторы не захотели угомониться и, не поскупившись, выплеснули раздражение на голубой экран. Но это было Богдану, как с гуся вода, телевизора он в последнее время не смотрел.
Богдан пожурил Филармонюка словами «а где ты раньше был!» и они быстро обтяпали дело с мастером-вышивальщиком. Под галерею было оперативно выделено помещение в сердце Харькова, на самой большой европейской площади – площади Свободы, с распределением будущих доходов 40:60 в пользу мастера.
Через час выставка открывалась и его, как первое лицо, пригласили на открытие. И вот сейчас Богдан, напялив по такому случаю фрак, сидел у себя в кабинете, раскладывал на компьютере пасьянс и дожидался Марину - они шли вместе. Секретарь доложил о её приходе, и Богдан вышел её встречать. Она была в шикарном костюме в народном стиле с вышивкой и со стразами. Шла быстро и смотрела немного смущенно.
- Как говорят любящие переводить всё на деньги американцы: крошка, ты выглядишь на миллион долларов, - поприветствовал её Богдан.
- Настоящую красоту нельзя оценить в деньгах, - с улыбкой ответила Марина. – Ты не слишком обидишься, если я не поеду с тобой?
- Нет. А что случилось?
- Позвонил директор, говорит, приезжай на экстренный выпуск новостей. Через час выхожу в эфир, будут показывать тебя. Но если хочешь, я не поеду.
- Отчего же? Если нужно, езжай. Тем более мероприятие это формальное, скучное, - Богдан действительно так думал, и ему было всё равно, поедет она с ним или нет.
- Ты не обижаешься, милый? – виновато спросила Марина, заглядывая Богдану в глаза.
- Ну, разве на такую красоту можно обижаться? – с улыбкой спросил Богдан.
Даже стоящий рядом Олег Петрович в новых скрипучих туфлях залюбовался Мариной.
«Хороша, стервь», - подумал он про себя.
- Ну, тогда до вечера, - и чмокнув Богдана в губы, Марина засеменила из-за узкой внизу сковывающей шаг юбке прочь.
Богдан облизал губы. Было ощущение, как если бы его поцеловала сестра. Если бы в лоб – то так ещё целуют покойника.
- Ну что пойдём и мы? – задал риторический вопрос Богдан.
Все были в сборе: Богдан, Олег Петрович, Толя и Коля. Коля и Толя по случаю были в белоснежных рубашках с накрахмаленными жёсткими воротничками под бабочку. Верхние пуговки были елезастегнуты, с трудом опоясывая мощные шеи. Оба были в сшитых по спецзаказу пиджаках цвета электрик.
Четыре человека спустились в гараж. Там уже поджидал кортеж с заглушенными, но горячими двигателями.
- Ну, я же говорил Петрович: без этих верениц, - проворчал Богдан. - А ты что?
- Особый случай, Богдан Спиридонович. Массовое мероприятие. Людей море. Прекрасный шанс для… - он помолчал, подбирая слова, - для диверсий. Бережёного и бог бережёт, Богдан Спиридонович.
- Но, тем не менее, бережёный всё равно, в конце концов, погибает, - лукаво улыбнувшись секретарю, произнёс Богдан.
- Это да. Но лучше, в конце концов, чем по-глупому, - не растерялся тот.
Богдан со свитой сел в «Чайку», и кавалькада тронулась. Путь их следования был оцеплен регулировщиками и кортеж миновал перекрёстки без остановки на светофоры. Поэтому путь они преодолели быстро, тем более что ехали они из центра в центр. Машина остановилась возле небольшого здания, у входа в который хаотично толпились телевизионщики и зеваки. Единственно, что было организовано, это туннель посреди толпы, ведущий к входным дверям, обеспеченный крепкими парнями из оцепления. Журналисты, увидев подкатившую «Чайку», рванули к ней за интервью, но государственная служба безопасности была проворней.
Богдан, выйдя из машины, увидел яркие фотовспышки, от которых слепило глаза. Из толпы послышались какие-то вопросы, через головы оцепления потянулись микрофоны на выдвижных штативах, и Богдану в тесном смокинге на миг показалось, что он Джонни Депп, и что он на Каннском кинофестивале. Но он не был Джонни Деппом, рядом не было прекрасной Ванессы Паради, а славянские, почти варварские лица секюрити и новая табличка на фасаде здания с кириллицей точно обозначала географию происходящего.
«Нет, это не Канн. И даже не Берлинале», - подумал Богдан и вслед за хмурившимся Толиком прошёл на вход.
В небольшом уютном фойе их уже поджидали Филармонюк во фраке и с бокалом шампанского в руке, и сам мастер в клетчатой рубашке и с закатанными по локти, рукавами.
- Богдан Спиридонович, здравствуйте, - поздоровался Филармонюк.
Он был в приподнятом настроении, так как чаще обычного приглаживал волосы.
- Разрешите познакомить вас с виновником торжества. Тихон Новиков – наш отечественный Сальвадор Дали.
Богдан пожал большую ладонь, болтающуюся на тонком почти детском запястье с большими выпуклыми венами. Что-что, а эти руки, больше похожие на клешни рака, были уже примечательны. И вообще его внешность была довольно необычной, особенно лицо. Русые волосы с проседью, зачёсанные назад, когда-то могли ему придавать вид плейбоя. Но сейчас лицо было сильно измождённым и имело жёсткое и даже циничное выражение. Мешки под глазами, угрюмые складки возле короткого, чуть приплюснутого носа, горизонтальные морщины на лбу плюс нездоровый цвет лица накидывали к его сорока четырёхлетнему возрасту ещё лет десять сверху. Серые немного мутноватые глаза устало, но в тоже время и живо смотрели из-под приспущенных век. Он походил на человека, видевшего много на своём веку, но не утратившего, однако, интереса к жизни. Вдобавок, одет он тоже был плохо. По фермерски клетчатая, поношенная рубашка с закатанными рукавами, чёрные, облегающие узкие чрёсла, джинсы сильно мешковато сидящие там, где должны были быть ягодицы, чёрные кроссовки «Reebok» азиатского производства со светоотражающими вставками, да и серебряный, от времени позеленевший серебряный крест на плоской груди, - вот был и весь его гардероб.
Он стоял, чуть ссутулившись и, заложив руки за спину, молчал, открыто глядя на Богдана. Рядом снимали операторы нескольких официально приглашённых крупных телекомпаний, и чтобы не молчать, Богдан спросил:
- Ну что, дружище, вы довольны помещением?
- Конечно, ведь я сам давал рекомендации, каким оно должно быть, - ответил Мастер. – Я удивлён, что государство его вообще выделило и без обычного бюрократизма.
- Ну, государству тоже нужны деньги, а Харькову новые достопримечательности. Между прочим, почему вы добивались концессии именно с государством?
- Ну, вы же сами говорите, что деньги государству не помешают. Есть надежда, что часть пойдёт на народные нужды. Кроме того, мне кажется, что гарантии государства всё-таки значат больше, чем заверения коммерсантов. А я хочу, чтобы мои работы после моей смерти остались здесь и не ушли за рубеж.
- Ну, до своей смерти, я думаю, вы ещё потворите, - сказал Богдан.
- У меня рак, так что творить мне осталось недолго, - впервые улыбнулся Мастер. - Да и ценность работ с определённым количеством только уменьшается. Появляются трудности с запоминанием названий.
- Послушайте, старина, неужели нечего нельзя сделать? Я имею в виду ваш рак, - сказал Богдан, и последнее предложение резануло его по ушам.
- Уже нет. На вашем лице отпечатался ужас, но боятся его не надо. Ведь это средство для умерщвления человека. Не было бы рака, отказали бы почки, печень, на худой конец был бы инфаркт или инсульт. Странные вы, люди. Живёте и не знаете, такое впечатление, что смертны. И когда она подходит, удивляетесь. А между тем, по каждому ныне живущему человеку плачет могила, а по беременным две.
- Всё это так, старина. Однако мой инстинкт самосохранения не хочет слушать вас и думать о смерти. И я думаю, в этом есть своя прелесть. Ведь, наверное, тяжело знать, что умрешь через год или полчаса.
- Господа, господа, - забормотал Филармонюк, стараясь вывести беседу из мрачных материй. – А не пройти ли нам и не взглянуть на репродукцию? Богдан Спиридонович, вы ведь видели только парочку работ, и то на фотографиях.
- Действительно. Любопытно взглянуть, хотя я и ни черта и не понимаю в искусстве.
- Искусство - это громкое слово, - скривился Мастер. – Его вообще нет. Есть только работы. Если эти работы раздуть, то они будут так называемым искусством. А раздувание это, заключается, прежде всего, в привлечении внимания любыми способами. Это может быть и содержание работ, привлечение критиков и другие трюки. Например, этот мой ход с раком, был бы сильной пиар кампанией. Если бы у меня его не было, было бы целесообразно его выдумать. Или ударить сейчас вас в лицо, - сказал он, обращаясь к Богдану. – Это бы вызвало живой интерес в обществе ко мне, а значит и к моим работам. Вот такими ходами я смог бы даже снискать себе славу гения, разумеется, после своей смерти. При жизни такой титул редко дают.
- Интересно, что, по-вашему, гений? – осведомился Богдан.
Этот малый говорил странно, цинично, но что-то в нём импонировало Богдану.
- Гений – это эксцентричный талант.
- Считаете ли вы Дали гением? – вмешался со своим вопросом Филармонюк.
- По определению да. А по сути это сумасшедший, по которому психушка плакала. Его единственная заслуга, что он не плохо рисовал. И взял он ни сколько своим изобразительным талантом, сколько сумасшествием. Так что не надо меня сравнивать с ним, я другой. Мои работы хоть и выполнены в несколько сюрреалистическом стиле, но всё же имеют под собой здравые, на мой взгляд, и может быть, даже научные основы.
- Своими речами вы подогреваете мой интерес, - сказал Богдан. - Когда же мы доберёмся, чёрт подери, и оценим первый шедевр?
- Ещё несколько метров, но сначала вам придётся перерезать ленту,- сказал Мастер.
И действительно, вход в зал преграждала красная символичная лента, натянутая на двух полированных стояках из нержавеющей стали. Работник выставки поднёс поднос с тремя ножницами. Богдан взял первые, свои разобрали Мастер и Министр Культуры.
- Ну что? Режем? – спросил Богдан и, не дожидаясь ответа на свой риторический вопрос, под съёмку камер сначала разрезал ленту, а потом вторым надрезом вырезал из неё маленький кусочек.
То же самое сделали и Мастер и Филармонюк. Они положили ножницы и три кусочка ленты на поднос - теперь путь в галерею был свободен.
Наконец они вошли в зал, и Богдан осмотрелся. Стены представляли собой кирпичную кладку из красного кирпича с нерадиво наляпанными прослойками цементного растворами между. На ней висели работы Мастера, к каждой из которых с потолка спускался электрический закрученный шнур, заканчивающийся лампочкой в газетном абажуре. На миг ему показалось даже, что он попал в разгар ремонта. Богдан недоумённо посмотрел на Мастера и Филармонюка.
- Если бы с потолка капало, я бы подумал, что нахожусь в подвале пятиэтажки своего отчима.
- Так задумано, Богдан Спиридонович. Стилизация под нищету. Любители искусства такое любят.
- Хорошо. Начнём осмотр, - с этими словами Богдан подошёл к первой работе.
Она представляла собой льняную канву тысяча на семьсот в массивной бронзовой раме. На ней был запечатлён единорог видом сзади. Он стоял в траве, бил копытом, а голова его с винтообразным рогом была повёрнута на зрителя. Рядом подле него на стульчике сидела женщина монголоидной расы, во всяком случае, с раскосыми глазами и в подставленное ведро доила за массивное вымя.
- Неожиданный ракурс, - пробормотал Богдан.
- Моя первая работа, - сказал Мастер. – Я уже не помню даже, что хотел ею сказать.
- Может быть ничего?
- Я ж говорю: не помню.
- Может, вы вспомните, хотя бы, сколько вы её делали?
- Это я помню. Год. Волосы моей жены до рабочей длины отрастают ровно год.
- И что потом?
- Я их срезаю и начинаю новую работу.
- И что, она ходит с голым черепом?
- Зачем? В парике.
- Интересно, - пробормотал Богдан, почёсывая свой подбородок. – Продолжим осмотр.
На втором холсте был изображён натюрморт, представляющий собой смесь фруктов. Полнощёкий персик был надкушен, вместо яблока вообще валялся огрызок, на крупной грозди винограда сиротливо болтались три ягодки, рядом выплюнутые косточки. В нетронутом состоянии были только сливы, но и над ними уже начинала виться мошкара. Весь этот натюрморт лежал на столе, заправленным скатертью, на заднем плане виднелось распахнутое окно с видом на фруктовый сад. На деревьях висели спелые плоды.
- Это кто ж так потрепал натуру? – спросил Богдан.
Мастер промолчал.
Не дождавшись ответа, Богдан перешел к третьей работе. На ней крупным планом был вышит двигатель внутреннего сгорания. Но не только. Здесь был и аккумулятор, и генератор и трамблёр. Здесь было всё, что скрывается под капотом «Жигулей» первой модели, так как был вышит передок с поднятым капотом, и фрагмент переднего колеса именно этой машины. Богдан узнал «копейку» по круглым фарам, и двумя характерным шишкам на бампере. Но и это было ещё не всё. Рядом с капотом стоял пожилой мужчина в берете и очках в толстой оправе и, склонившись над машиной, по локоть копался в моторе. Оставшееся пространство полотна занимал кусок ствола дерева, и ветки с иголками хвои.
- Как называется сей шедевр? – спросил Богдан. – Постойте, попробую сам угадать. Он называется «руководство по починке ДВС». А может просто и изящно: «Заглох»?
- А вот и не угадали. Он называется утро в сосновом лесу. А чтоб вам было легче угадывать, можете смотреть на эту табличку, - и с этими словами Мастер ткнул пальцем в прямоугольник со своей фамилией, годом работы и названием.
- Помилуйте, голубчик. А где же здесь лес? Где утро? Где медведи, в конце концов?
- Лес полностью не поместился, - сказал Мастер, указывая на фрагменты хвои. – Медведи в нём. А то, что утро, можно заключить по росе на траве, - и он небрежно ткнул в чахлое растение практически под колесом автомобиля.
Присмотревшись, Богдан действительно увидел несколько капелек росы.
- Роса может быть и вечером. Это может быть и дождь.
- Нет, это не дождь, капля только на растении. Кроме того, видите, на клеммы аккумулятора накинут только один конец провода, ведущего к лампе. Вот она. Раз один конец, значит она не включена, но была, раз пенсионер её вообще достал. Значит, светает, а не темнеет. Это утро, - заключил Мастер.
- Прямо криминальное расследование.
- Каждая незначительная деталь указывает на многое.
Богдан, как зачарованный, прошёл ещё мимо морского берега с накатывающейся на него огромной высоты волной. Вода отошла от берега, обнажив чудовищный каменистый провал. Богдан взглянул на табличку и увидел название «Прибой». Он прошёл мимо работы с вышитыми трупами в советской и немецкой формах, густо усеявших дымящую землю собой и своими конечностями. Между них шмыгали мальчишки и обыскивали солдат. Один, на переднем плане, воровски озираясь, советскому офицеру плоскогубцами вырывал зуб, по-видимому, золотой. Мимо обнажённой полной женщины с миловидным, добрым лицом, возлежащей на диване, которая держала на поводке стоящего на четвереньках голого мужчину с высунутым языком. Произведение называлось «Преданность», хотя Богдану больше бы импонировало название «Подкаблучник». Он подолгу смотрел на работы, и чем больше он на них смотрел, тем больше они его притягивали. Особенно ему понравился одно произведение, большого формата. На этом холсте был библейский сюжет. Был изображён крест, но вместо Иисуса на нём был распят сам Мастер. На нём была тазобедренная повязка, голову венчал терновый венок. Руки и ноги Мастера в нужных местах было пригвождено гвоздями, а тело было очень худым, было видно даже выпирающие рёбра. Сходство с Иисусом Мастеру очень сильно придавала борода и длинные, чуть вьющиеся волосы. Вообще, глядя на измождённый, очень натуралистический образ, Богдан понял, что это самый лучшая кандидатура на мученика, по сравнению с актёрами из кинофильмов и персонажей на фресках и иконах, которую он когда-либо видел. Однако голова Мастера не была понуренной, как на классических сюжетах. Наоборот, лицо его было приподнято в небо, в глазах мука, а рот открыт так, вроде он что–то говорит.
- Что вы там бормочите, не могу понять? - обратился Богдан к Мастеру.
- Проклятия, что же ещё? Это же какой сын, простит такого отца - монстра? Это какой нормальный отец отдаст своего родного сына на растерзание во искупление каких–то грехов? И, между прочим, заметьте, как грехи были, так и остались.
- Прекрасно сделано, хотя я и не вижу тут никакого сюрреализма, - признался Богдан. – Стоп, а это что такое? – и он указал на небольшой крестик на полотне, к которому тянулись две тонкие линии.
- Это моё украшение, - и с этими словами Мастер подёргал цепочку у себя на шее. – При фотографировании забыл снять, да так и вышил. Чем не сюрреализм?
- А, так вы по фотографии вышивали?
- Да. Сколотил у себя на даче крест, поставил на огороде, залез на него, а жена и сфотографировала. Правда, пришлось потом при компьютерном монтаже в руки и ноги гвозди присобачить. Не вбивать же их было на самом деле?
- Конечно, иначе бы вы точно Христа переплюнули. Он то, вроде, креста себе не сбивал. А венок?
- Крыжовника наломал.
- Ладно, о тазобедренной повязке спрашивать не буду, - усмехнулся Богдан. – А как там с охраной? - спросил он Филармонюка, жалостливо смотревшего на распятие.
- Предусмотрена, а что? – тот с трудом оторвал взгляд от работы.
- Как бы эксцессов с верующими возле этой иконы не вышло, - озабоченно проговорил Богдан. – Пожалуй, прикажу усилить охрану парой крепких ребят.
- А может закрыть цепочку и крестик какой-то тряпицей? – спросил Филармонюк.
- Будет слишком реалистично. Ещё паломники со всего света чего доброго молиться потянуться. Они же, бедолаги, не знают, что вы, - Богдан обратился к Мастеру, - изрыгаете проклятия. Со стороны смотрится как мольба о спасении. Нет, оставим все, как есть и поставим усиленную охрану.
Не дойдя до конца выставки три экспоната, Филармонюк сделал предупреждение Богдану, что скоро будут запускать посетителей, а пресс-конференция ещё не сделана. Богдан, как можно быстрее прошёл две работы, но это было непросто, так как они отпускали не сразу. Подойдя к последней, он замер. Она поразила его своим содержанием. Он прочитал название на табличке. Она называлась «Ничего» то же самое было на полотне.
- Глубокая мысль. Вы превзошли самого себя.
- Да нет, - улыбнулся Мастер. – Просто не успел закончить.
- Вы знаете, - сказал Богдан, - мне очень понравилась ваши работы. Идя сюда, я думал увидеть какие-нибудь идиотские подсолнечники, бессмысленные пейзажи, или на худой конец нехитрые автопортреты. Вместо этого я увидел глубокие сюжеты, на мой взгляд основанные на реализме. Но скажите, почему вы писали свои работы не краской? Вы, наверное, закончили какой-нибудь текстильный институт?
- Написать краской любой может. Ведь краской картину написать можно за два часа. А я всегда хотел быть исключительным, ведь я таким и был. Поэтому я писал, - он махнул рукой в сторону шедевра «Ничто» и дальше к «Единорогу», - всю эту ерунду, даже не ниткой, а волосом. На это я положил всю свою жизнь, и повторить меня может, только кто-нибудь с немыслимым терпением и, не занимаясь ничем другим. То есть я неповторим. И останутся после меня не только кости, как я того и хотел. Я практически бессмертен. Кроме того, вышивка была всегда присуща нашему народу, - закончил он.
- Вышивка у нас до этого была в форме петушков, розочек и Тарасов Шевченков. Вы подняли её на новый уровень, Маэстро. Жаль всё-таки только, что работы не цветные.
- У жены на лобке…
- Богдан Спиридонович, пора сказать несколько слов, - сказал Министр Культуры и красноречиво постучал себя по «ходикам».
- Да, пойдём, - и Богдан взял Мастера под руку.
Она была такой худой, что у Богдана кольнуло в сердце.
Он подошёл к микрофону на импровизированной сцене, перед собравшейся прессой и сказал:
- Раз, раз…
Усиленный высокими сводами его голос раздался в зале.
- Дорогие друзья, - внезапно он запнулся.
Он показался себе нелепым в своём фраке, несуразным перед стоящей в зале и иногда откровенно скучающей публикой, перед этим скопищем незнакомых журналистов.
А были ли это его друзья? Враньё. Ему хотелось вернуться к Мастеру и с ним говорить. Он единственный кто не был нелеп, хотя когда он начал только просматривать его работы, именно такими они ему и показались. А почему он что-то должен вообще говорить? Неужели он, правитель, не может сам решить, когда ему говорить, а когда нет? Конечно может.
- Конференция окончена, - сказал Богдан и спустился с трибуны.
Он подошёл к сгорбившемуся и одиноко стоящему рядом с Филармонюком Мастеру. На лицах прессы было недоумённое выражение, она стояла, застыв на своих местах, и Богдан сказал министру, чтобы тот убрал репортёров; он хотел побыть с Мастером наедине.
- Конференция окончена, господа журналисты, - звонким голосом кричал Филармонюк, выступая навстречу журналистам, для пущей ясности показывая им скрещенные руки, - конференция окончена.
С недовольными лицами журналисты стали собирать технику, создавая аудиторный шум.
Хотелось курить, и Богдан полез в карман за сигаретами. Он предложил одну Мастеру. Мастер задумчиво вытянул и вставил фильтр в полные губы. Мужчины закурили, а служащий галереи, тот самый, который приносил им поднос с ножницами, принёс пепельницу в виде башмака.
Богдану хотелось что–то спросить, о чём-то поговорить, но Мастер курил молча, а он не мог подобрать нужных слов. Затягивалась неловкая пауза, когда, наконец, Мастер первым заговорил:
- Ну, мне нужно идти.
- Как? – изумился Богдан. – Вы не встретите хлынувшие толпы почитателей вашего таланта?
- Нет у меня никакого таланта. Есть извращённое сознание, упорство и усидчивость. В принципе здесь я уже больше не нужен. Я всё сделал, что мог. И работы мои начинают жить своей жизнью.
Он глубоко затянулся, красный тлеющий ободок подполз близко к фильтру и Мастер глухо и надтреснуто закашлялся. Богдан, желая прекратить кашель, дружески похлопал Мастера по спине. Это через время помогло, и Мастер поблагодарил Богдана. Богдан же, пользуясь удобным случаем, решил спросить Мастера ответа на вопрос, не дающий ему покоя, но это было непросто.
- Послушайте, старина, а у вас… Господи, как бы это лучше спросить? …Рак чего?
- Лёгких, - не глядя на него, Мастер плюнул на окурок и бросил его в ботинок пепельницы. – Ну, до свидания, - и он протянул ему широкую ладонь.
Хлопнула входная дверь, Мастер ушёл. Богдан печально глядел ему вслед. Он не хотел, чтобы тот уходил, и теперь ему тоже было здесь нечего делать.
«Вот дурак, - обругал он себя, - мог бы и довезти его. Чай, на машине».
Он махнул дипломатично стоящим чуть поодаль охранникам и Олегу Петровичу: «уходим». Богдан надеялся догнать Мастера, но когда они вышли на крыльцо, то его уже не было: он бесследно растворился в толпе, стоящей по обе стороны от двери. Поднимался ветер. Богдан по коридору, сдерживаемому оцеплением, за Толиком пошёл к машине. Он думал о том, что надо «пробить», есть ли в Харькове или в мире специалисты, способные каким-то образом излечит рак лёгких. Мастер был выдающимся сыном своей страны, и нельзя было допустить, чтобы он умер. Ведь ему всего сорок четыре и нужно сделать всё возможное, чтобы спасти его. Заплатить любую цену, если есть средство, если нет, то собрать крупнейших учёных в Харькове и срочно профинансировать исследования.
С этими мыслями Богдан почти дошёл до машины, когда что-то попало ему в правый глаз.
«Соринка»,- успел подумать он, как вдруг машина с открытой Толей дверцей стала уходить куда-то вниз, промелькнуло серое здание на противоположной стороне улицы, потом появился и застыл кусок неба с собирающимися грозовыми тучами; Богдан лежал на земле.
Он увидел разряд молнии, потом лица своих охранников, Олега Петровича с открытым в крике ртом, но звука не было.
«Ну, совсем как в немом кино», - подумал Богдан.
Они подняли его, но ему это не понравилось. Было недоумение, зачем они куда-то его несут? Он никогда и не думал, что так приятно, так сладко лежать на пыльном потрескавшемся асфальте и смотреть в красное небо. Было чувство умиротворённости и лёгкости, сравнимой с невесомостью; хотелось взлететь. Он заметил, как небо поменялось на обивку потолка «Чайки», но она тоже была в красных оттенках. Затем красная пелена начала спадать, резкость зрения теряться. Всё становилось матово – белым.

*****

Богдан тупо смотрел на профессора.
- Идёмте, нужно отпраздновать, - сказал старик и подал Богдану руку.
Богдан машинально взялся за сухонькую кисть и при помощи неё поднялся с кресла.
- Что отпраздновать? – тупо спросил он.
- Вы как сонный, честное слово, - сказал профессор и пощёлкал перед глазами у Богдана. – Зрачки реагируют, хотя и расширены. Так что не морочьте мне голову и идите за мной. Богдан проследовал вслед за белой фигурой, ведущей на кухню. Богдан узнал её. Это была та самая кухня, где он впервые увидел Маринку. Он, наконец, понял, где он. Он – в самой первой реальности.
Стол уже был сервирован. На блюдцах лежали бутерброды с колбасой и шпротами, был наломан плитками шоколад с лещиной и фрукты в виде винограда и яблок. Из напитков стояла бутылка запотевшего крымского шампанского «Новый Свет» и закарпатского коньяка «Тиса».
- Что со мной произошло? – спросил Богдан профессора, натужно откручивающего проволоку из горлышка шампанского.
- Как, вы не поняли? – метнул взгляд Изыч из-под кустистых бровей. – Вас убили, это и празднуем, - и он, кряхтя, начал выколупывать пластмассовую пробку, искоса поглядывая на Богдана.
- Убили? – переспросил Богдан. – Это так неожиданно.
Профессор засмеялся и отставил бутылку; сильно охлаждённая, она не поддавалась ему.
- Смерть так и приходит. Неужели вы думали, что она вручит вам извещение или повестку со словами «Иду на вы»?
- Нет, но всё равно это как-то… Не было ни боли, ни страха…
- Это счастье, мой юный друг. Обычно смерть любит помучить, - согласился профессор. – Откупорьте, пожалуйста, бутылку.
Богдан, как сомнамбула, взял потную и от этого скользкую бутылку, и как чеку гранаты, дёрнул за пробку. Раздался хлопок, от которого Богдан вздрогнул, и часть шампанского под воздействием сжатой углекислоты вылилась на брюки Богдану.
- Экий вы нерасторопный, - сказал профессор и, забрав бутылку с двумя третями шампанского, разлил по фужерам. – Да не волнуйтесь вы так. Ваша смерть, по нашему контракту, заканчивает ваши обязательства, и вы получаете деньги, - с этими словами он откуда-то достал пухлый конверт и бросил его на стол перед Богданом. - Ну что, выпьем за окончание вашей миссии, - провозгласил Изыч и поднял фужер.
Богдан чокнулся с ним и чуть отпил пузырящейся жидкости.
- Вот вы говорите, что меня убили. И кто же меня замочил? – спросил Богдан.
- Зачем вам это теперь? – спросил профессор.
- Просто интересно.
- Снайпер. Пуля попала вам аккурат в правый глаз. Неприятное зрелище, даже на мониторе, - профессор содрогнулся. – Но это всё в прошлом, кушайте.
Богдан взял бутерброд и откусил кусок. Его вкуса он не почувствовал. Его смерть не выходила у него из головы.
- Круглопузовы заказали?
Профессор кивнул.
- Вот сволочи, - ругнулся Богдан и залпом проглотил всё шампанское.
Профессор промолчал, он разливал остатки шампанского по бокалам.
- А вы тоже хороши. Вместо того чтобы меня предупредить, сервировали в это время стол, видя как киллер становится на позиции.
- Но, но, зачем вы так говорите? - сказал профессор. – Упреждать вас, такого уговора у нас не было. Кроме того, смерть, как вы сами убедились, не является сама по себе чем–то страшным.
- Это правда, - согласился Богдан. – Это удивительно, но мне она показалась сладкой и даже, не побоюсь этого слова, приятной. Только я не понял, почему я всё видел? Ведь если вы утверждаете, что пуля попала в правый глаз, то она должна была войти и в мозг. И видел в красном цвете?
- Да, она попала в мозг, - сказал профессор, жуя бутерброд. - Но оставшаяся его часть ещё с минуту поработала. А что касается красного, то это была кровавая пелена, застилавшая вам оставшийся левый глаз из разбитого правого. Не больше и не меньше, - заключил он.
- Любопытно, - сказал Богдан, допивая шампанское и поглядывая на коньяк. – А что подразумевалось под белым? Неужели моя душа летела в рай, а вы завернули её на полпути? Кроме шуток, у меня действительно сложилось впечатление, что я поднимаюсь и что это не конец. Помню, было даже любопытство.
- То есть вы ставите вопрос ребром, есть ли жизнь после смерти? – лукавые глаза профессора зажглись ещё и интересом.
- Ну, ребром - не ребром, а вот интересно, продолжил бы я существовать после смерти или мне, как Богдану, пришёл полный конец.
- Интересная тема, но без коньяка трудно обговариваемая. Наливайте.
- Куда? Нет стопок.
- Наливайте в фужеры и лейте побольше. Так вот, да и нет. Дело в том, что ваше тело, будем говорить оболочка, после вашей смерти представляло бы известную ценность. Это строительный материал и энергия для последующих поколений.
- Знаю, знаю. Меня сожрали бы черви и проросли растения.
- Похвально. Так что можно сказать, что вы бы всё-таки перевоплотились бы в будущей флоре и фауне. Но это, на мой взгляд, относится к телесной оболочке. Что касается духовной оболочки или если хотите души, то должен вас огорчить, хотя на самом деле это радость. Мне кажется, что это был бы полный, как вы изволили выразиться, конец. Чтобы подойти полно к этой проблеме нужно, ну, во-первых, выпить…
Они чокнулись до трети налитыми коньяком бокалами, и выпили, кто сколько. Изыч крякнул, заел вытащенной из бутерброда шпротинкой и продолжил:
- Прежде всего, давайте разберёмся, что такое душа. Душа – это сознание человека или его «Я». Согласны?
- Пока, да, - сказал Богдан, начинающий хмелеть.
- Прежде всего, давайте разберемся, откуда она берётся, ведь интересное явление, у компьютера, робота её нет.
- Чёрт его знает.
- Я и сам толком не знаю, но мне кажется что она, лучше назвать это осознанием, что я это я, проявляется с развитием человека. Ведь мало кто себя помнит в два года, в год или в утробе матери. Я себя вот начинаю помнить с четырёх лет, и то очень редкими кусками. Тут вопрос, на каком этапе проявляется душа против того, как младенцы тоже умирают.
- Стоп, стоп. Мне кажется, младенцы и даже эмбрионы обладают душой. Другое дело они не умеют говорить и ни черта не понимают. И то, что вы себя не помните ранее четырёх лет, я думаю, связано с этим. Вы упустили возможность не сохранения информации, то есть вы забыли себя в этом возрасте. Так что, думаю, вы неправы, что осознание появляется с развитием человека. Я полагаю, оно появляется сразу и, принимая во внимание что компьютер, робот действительно не обладает чувством «Я», то душа - понятие программируемое.
- Хм, верно подмечено, и выглядит как правда. Но всё равно, если бы души продолжали бы существовать после смерти, то как существовали бы души умерших младенцев? Ведь как вы подметили, они ещё не успели разобраться в окружающем мире, но это уже тоже люди. И если да, то тут было бы противоречиво неравенство осознаний себя в другом мире. А души волков, мышей, комаров и червей тоже тогда должны были бы продолжать существовать. А это же какая масса и опять неравенство? Я вижу небольшую разницу между ними и людьми. Хотя, этот мой тезис, в общем-то, допускает существование душ после смерти, пусть и неравное. Но мотивы? А зачем собственно спрашивается осознание кому-то перевоплощать в другой мир? Ведь наше осознание приковано к этому миру и к этому уже погибшему телу. В другом мире есть смысл воскресить новое осознание, чтобы оно потихоньку приспосабливалось или изменить старое, но это хлопотно и вообще означает гибель старого «Я». Кроме того, то что мы не помним себя в прежних жизнях, как раз и доказывает то, что душа вселённая в нас – новая, либо если она изменённая старая, то старая погибла, так как не осознаёт прежнее. Вообще, даже если отбросить это всё, и принять что мы будем перевоплощаться, то спрашивается сколько? У древних фигурирует цифра семь и другие мистические числа. Почему семь, а не двадцать семь? Так вот есть цифровой ряд от одного раза, конечное число раз и до бесконечности. Конечное число раз отпадает, так как оно приравнивается к единице. Бесконечность тоже сомнительна, хотя и, хм, возможна. И вообще в существовании самого термина переселении душ я вижу довольно примитивную сугубо людскую логику и психологию. Есть паническое устремление сохранить себя даже после смерти, так как она рано или поздно, но всё равно приходит. Отсюда и человеческие устремления жить вечно. А всем этим банально заправляет инстинкт самосохранения. Так что я думаю, то, матово-белое, что вы видели, будучи убитым, это предсмертные галлюцинации. Ну, как?
- Всё это довольно умозрительно, - откликнулся Богдан.
Последнюю часть речи он слушал, спустя рукава. Его волновало сейчас не загробная, а реальная жизнь. Он думал о том, что больше не увидит Маринку, не примет мер против зарвавшихся нефтетрейдеров, и не продвинет сексиндустрию. Он с ужасом думал о своей работе в институте, которую делал в последнее время, стиснув зубы. Контроллер – плод коллективной работы отдела был готов, но Богдан смотрел на мигающий огоньками ящичек как на посмешище. Не было интересно ему это боле. Психика и интересы Богдана сместились, и это начали замечать в коллективе. Он уже не помогал Тесле, покрыв его трёхэтажным матом тогда, когда намедни в игре его лягнули по печени. Сидя в запыленной лаборатории, Богдан остро начал ощущать свою никчемность, которая спадала только, когда он вечером шёл и игрался в правителя.
- А как оно ещё должно быть? Однако признайтесь, логично? – услышал он голос профессора.
- Пожалуй, однако, не отвечает на вопрос, зачем формируется осознание, почему я – это именно я и галлюцинации. Кроме того, вы рассматриваете только либо есть, либо нет, а где гарантии, что нет промежуточных вариантов?
- Прекрасный тост. Действительно, все мы психологически делим на чёрное и белое, на ад и рай, а ведь есть оттенки. Вы чертовски правы, но с душой я тоже прав. Я это чувствую.
- Послушайте, профессор, воскресите меня, - чётко произнёс Богдан.
- Зачем? Потом вы попросите ещё и ещё.
Богдан перегнулся через стол и схватил профессора за отвороты халата.
- Воскресите меня ещё один разок, вы же можете, - рявкнул Богдан, встряхивая старика.
- Ну, хорошо, хорошо, но только без рук, - произнёс профессор, поправляя мятые лацканы, когда Богдан, наконец, отпустил его. – Я и сам это хотел вам предложить. Однако знайте, это всё очень опасно. Это наркомания, только виртуальная. Попавший сюда раз захочет попасть сюда ещё и ещё. В конце концов, он плюнет на реальность и будет сидеть в виртуальности, как наркоман под кайфом. Я даже день назад думал уничтожить всю эту работу и заняться сборкой кубиков-рубиков.
- Процесс пошёл, ничего изменить нельзя. Не вы, так другие. Уже известны случаи болезненного пристрастия даже к Интернету.
- Да, вы правы. Я подумал точно также. Итак, человечество вступает в фазу, когда прогресс начинает поворачиваться к нему обратной стороной. Друг мой, мы на пике, с чем вас и поздравляю, - и он отхлебнул лошадиную дозу коньяку и, не закусив, продолжил. - Но скоро начнётся деградация. Этот процесс был закономерен и прогнозируем, но клянусь богом, я не знал, что он начнётся так скоро. Можно было бы попытаться остановить прогресс, но это было бы чистым безумием. Но с другой стороны, какое мне дело до человечества? Тем более что, так или иначе, но оно всё равно плохо кончит. Я стар, но во мне остался интерес, он то и не даёт мне умереть. Мне интересна правда жизни, хотя почти уверен, она ужасна, и нормальному человеку, вроде вас, лучше её и не знать. Правда, какое мне дело до вас, вы, так или иначе, всё равно умрёте? Но вы мне симпатичны и я хотел чтобы вы прожили более или менее нормально. Но поздно, вы – наркоман, я это понял по вашим горящим глазам, когда вы меня схватили за грудки. Поэтому мы продолжим испытание. Но раз я втянул вас в это, я и помогу вам. Этот конверт вы забираете, и я предлагаю бросить свою работу и перейти ко мне. Я стану платить вам семь тысяч гривен ежемесячно, а вы целый день будете в симуляторе, пока до следующей смерти, а там посмотрим. Признаюсь, очень увлекательно наблюдать за вами, это намного лучше, чем все фильмы мира. Ну что, согласны?
- Спасибо, профессор. Вы очень добры.
- Нет. Я всегда говорил, что я эгоистичный монстр, но мне почему-то никто не верит. И вообще это всё означает ваш скорый конец или место в психушке, так что благодарить меня не надо. А чтобы скомпенсировать потерю вас вашим родственникам я изменил своё завещание и в вашу пользу. Ваша доля несколько миллионов. Это пыль – но людям нравится.
Богдан оторопело смотрел на него.
- Но не вздумайте убить меня, хотя вы и не сможете. Все деньги мира не смогут дать вам то, что даёт моя адская машинка. Ведь ваше княжество это только частный случай. Она даёт ВСЁ, что хочешь. Это машина желаний.
- Кстати вы были не правы.
- Вы о чём?
- Переселение душ возможно. Ваш симулятор вполне может с этим справиться.
- Да, но это не наяву.
- А кто точно скажет, где разница? – спросил Богдан, прищурившись.
Губы профессора дёрнулись, но в течение тридцати секунд оттуда так ничего и не вылетело. Богдан приложил ладонь к уху, но звука всё равно не было. Профессор молча смотрел на Богдана.


*****

Профессор, как и обещал, закинул Богдана раньше трагедии на день.
Он сразу вспомнил тот вечер, когда они с профессором отмечали его убийство. После последней известной реплики Богдана, Изыч изменился. Патлы его разметались, он стал похож на безумца.
- Какая здравая идея, молодой человек. Как я сам об этом не подумал! – твердил он, прикладываясь к коньяку. – А вдруг мы и на самом деле живём не наяву? – спрашивал он себя. – Это возможно, - тут же сам он отвечал и запивал догадку коньяком. - Но это наносит удар по всем моим устоям, которые я собирал всю свою жизнь. Одной фразой вы заставляете меня, старика, пересмотреть все мои убеждения, и как настоящий учёный я не могу отмахнуться от вас и поднять на смех, защищаясь. Что если симулятор был уже создан до меня, и я просто его воссоздал! Что если мы живём и творим, как во сне? За это надо выпить.
С этими словами он наливал себе, забывая налить Богдану.
Дело принимало скверный оборот и осложнялось тем, что он не закусывал. Старик банально напивался.
- А откуда в меня стреляли? - спросил Богдан, стараясь отвлечь Изыча от высоких материй, а также почерпнуть ценную для себя информацию.
- Из дома напротив, откуда же ещё, - заплетающим языком произнёс профессор и тут же добавил, - боже мой, может быть, мы и не живём вовсе.
- А из какой квартиры? – спросил Богдан.
- А вот это дзуськи, - и он показал Богдану фигу. - Вам, молодёжи, всё скажи. Думайте сами, - и он с невидящим взглядом продолжил бормотать про бесконечность, про тёмную материю, дальше пошли формулы.
Богдан с жалостью смотрел на профессора. Пора была заканчивать этот разгул его мысли. В бутылке плескалось ещё грамм сто коньяка и, прежде всего его стоило забрать у Изыча. Но он твёрдо сжимал бутылку рукой, похожей на корень женьшеня. После нескольких попыток Богдан с удивлением понял, что не может вырвать коньяк из цепких лап учёного.
Поэтому пришлось действовать хитростью.
- Который час? – спросил Богдан профессора.
Для того чтобы посмотреть на часы, Изычу нужно было на миг оторвать ладонь от бутылки, но Богдану этого было достаточно, и он не мешкал.
Было пол второго ночи.
- Пора закругляться, - решил Богдан, вслух об этом сказав.
К его удивлению профессор утвердительно мотнул головой, не обнаружив возле себя коньяка.
Богдан помог Изычу снять халат и надеть курточку. Он нашёл ключи в кармане профессора и, потушив свет, закрыл кафедру. Жёстко взяв спотыкающегося профессора под руку, он повел его на выход. Профессора водило как рыбу на леске, вдобавок в фойе Института он решил запеть. Он затянул известную в своё время композицию ВИА «Земляне».
- И-ии снится нааам не рооокот космооодромааа, - гулко раздался козлетон профессора. Два сонных охранника удивлённо вышли из будки.
На улице Изыча инстинктивно потянуло к своему «Volvo», но Богдан удержал его. Сейчас стоило удержаться от самостоятельных поездок. Куда более безопасным было взять такси.
- Где вы живёте, какой адрес? - спросил он поникшего профессора.
Но очевидно песня окончательно изнурила профессора, он спал. Богдану пришлось усадить спящего профессора на парапет, прислонив для равновесия к бетонному буртику, и вернуться к охранникам, чтобы узнать адрес. Здесь же он позвонил по городскому телефону в службу такси и вернулся к телу профессора.
Через десять минут к крыльцу Института подъехала серебристая «Daewoo Lanos» со светящимся оранжевым плафоном с шашечками такси на крыше, и длинной антенной радиосвязи на кузове. За рулём сидел парень лет тридцати в очках.
Богдан нащупал в кармане конверт с деньгами и, взяв под мышки, поднял профессора.
- Старичок буянить не будет? - спросил парень, когда Богдан загружал профессора на заднее сиденье.
- Нет, он смирный, - сказал Богдан, усаживаясь рядом и захлопывая дверцу. – На Тарасовскую 6а, пожалуйста. И не гони, как вы любите.
Парень внял его просьбе, и «Daewoo», плавно покачиваясь на мягкой подвеске и шурша колёсами, через пятнадцать минут остановилась возле дома, конфигурацией похожего на такие же шашечки, какие были на плафоне такси.
Попросив подождать, но только после уплаты тридцати гривен, Богдан снял похрапывающего профессора с заднего сиденья и пошёл к дому. Он быстро нашёл нужное парадное, благо имелись таблички с номерами квартир. Однако на металлической входной двери был кодовый замок, и она была заперта. Стоя с уснулым профессором возле подъезда, Богдан чувствовал себя идиотом. Он не знал, что делать. Ситуация разрешилась сама собой, дверь открыли с той стороны юноша с гитарой и с девушкой. Богдан с профессором зашёл и по номерам квартир на первом этаже определил нужный этаж. Он не ошибся и уже через минуту звонил в, с виду ветхую, деревянную дверь. Её открыла полная пожилая дама, с чёрными усиками на верхней губе.
- Мадам Рубинштейн? – осведомился Богдан.
- Да, но что это с Яшей? – спросила она.
- Перепил малость, - сказал Богдан.
- Странно, я его видела таким только один раз в жизни: в первую брачную ночь.
- Куда сгружать? – спросил Богдан, было поздно.
- Вы спрашиваете?! В кровать, я думаю.
Богдан зашёл в квартиру, с удивлением глядя на вторую дверь. Она не была ветхой, она была бронированной. В самой квартире был сделан евроремонт, на подробности Богдан не обращал внимания. Богдан помог старухе раздеть старика и заботливо положил в широкую двуспальную кровать. Мадам Рубинштейн подбила под подбородок профессора одеяло. Во сне он причмокнул и повернулся на бок. У него было младенческое выражение лица.
Развернувшись, Богдан пошёл к выходу.

Профессор выполнил обещание, и Богдан был загружен на день раньше трагедии. Но мешкать не стоило, будущее было известно. Богдан вызвал секретаря и они с охранниками поехали на площадь Свободы.
Олег Петрович предложил кортеж и оцепление, но Богдан только заговорщицки усмехнулся.
- Кортеж и оцепление обеспечите мне завтра. Подготовите также бронежилет. В меня будут стрелять.
Богдан руководил действиями. Когда шофёр хотел остановиться в произвольном месте, Богдан попросил его протянуть и остановить машину в том месте, где она была в тот злополучный день. Он точно его запомнил, так как между передним и задним колёсами была решётка водослива.
Едва «Чайка» остановилась, он торопливо вышел из машины. На фасаде здания ещё не было таблички, а так же не было оцепления перед входом, всё это будет завтра. Богдан подошёл к крыльцу, следом за ним шли охранники и Олег Петрович. Не зайдя в здание галереи, Богдан круто развернулся и пошёл к «Чайке», как тогда. Охранники и секретарь недоумённо проследовали за ним. Стоп, перед ним тогда шёл Толик, и Богдан, остановившись, вывел его на передний фланг.
- Иди медленно, - сказал он Толику, сам всматриваясь в противоположное здание.
Это был пятиэтажный административный корпус, и в нём насчитывалось не менее тридцати окон.
«Из какого из них? - думал Богдан, прячась за Толю. - Очевидно из центральных, раз снайпер не стрелял сразу, как я вышел. Вероятно, Толик закрывал мою мишень. А когда он посторонился, открывая дверцу, я стал виден в прицеле и киллер убил меня. Но остаётся пять этажей и крыша».
Богдан приказал открыть дверцу «Чайки» Толе, а сам закурил, пристально всматриваясь в тёмные окна, словно надеясь там увидеть тень своего убийцы.
- Богдан Спиридонович, позвольте поинтересоваться, что мы здесь делаем? – спросил секретарь, наблюдая за довольно странными действиями своего шефа.
- Завтра в меня будут стрелять вон из того здания, - сказал Богдан задумчиво.
- Но с чего вы взяли, Богдан Спиридонович? – спросил секретарь.
- Приснилось. Бог сказал. Кстати, клёвый дед и тоже, между прочим, еврейской национальности. Правда выпить любит, ну а кто не любит.
Богдан задумчиво поднял взор к небу. Олег Петрович тоже машинально задрал голову.
- Да не смотри ты туда по-старинке, - засмеялся Богдан. – Не там ищешь. В тебе он и в каждом из вас. Ясно?
- Вы выражаетесь непонятно для меня, Богдан Спиридонович. Меня религия и святой дух не интересует. Меня интересует ваша безопасность. Если вам приснился сон, что вас убьют, то нужно его проверить, - на полном серьезе сказал секретарь. – Чем чёрт не шутит, может быть, он вещий. Ведь такое уже было. Но вы нам ничего не говорите, и меня озабочивает собирающаяся толпа народу, при виде вас. Ещё немного и она пойдёт к вам клянчить пенсии, субсидии и автографы. А вот это уже по-настоящему небезопасно, и не дожидаясь завтра.
- Ладно, ладно, Петрович, - сказал Богдан, положив руку на плечо верного секретаря. – Ещё немного и пойдём. Вот ты Коля, если бы был киллером, откуда из того здания в меня стрелял?
Коля ничего не ответил, но вопрос на этот ответ уже не был так актуален. Богдан, как в замедленной съёмке смотрел на проезжающую мимо и резко притормаживающую синюю «шестёрку» с тонированными стёклами и заляпанными до неузнаваемости грязью номерами. Стекло задней дверцы было до упора открыто, и там прорисовывался тип в маске. Сначала появился автомат Калашникова (это был АК-103), затем чуть высунулся он сам. Коля бросился на Богдана, закрывая его своим телом до того, как автомат дал длинную, скорострельную очередь, похожую на треск швейной машины. Под тяжестью тела охранника Богдан упал, но успел увидеть, как одна из пуль попала в правую руку Олегу Петровичу, откинув назад фонтан брызг крови, а стоящий дальше всех по фронту стрельбы Толик упал на асфальт целым и невредимым.
«Что за шутки?!» - подумал Богдан, придавленный телом Коли.
Резко взвыл ВАЗовский двигатель; шестёрка, отстрелявшись, начала уходить. Лежащий на земле Толик профессиональным движением выхватил «Макаров», и в следующую секунду был уже на ногах. Вскинув пистолет, он начал прицельную стрельбу в заднее стекло шестёрки. Пистолет пролаял три раза, после третьего выстрела Толик попал, стекло покрылось мелкой сетью трещин и распалось бы, если бы не сдерживающая плёнка. Набравшая ход «шестёрка» вильнула и, выехав на встречную полосу, врезалась в ехавшую навстречу на приличной скорости «Audi А6». От столкновения в «Audi» сработала подушка безопасности, с силой ударив по лицу молодого водителя. В «Жигулях» не было подушек, водитель не был даже пристёгнут ремнём, и его голова и грудная клетка при лобовом столкновении машин безвольно ударилась об руль, нажав на клаксон. Но боли он не почувствовал, он уже был мёртв. Пуля Толи, разбив заднее стекло, вошла ему затылок, запачкав мозгами ветровое стекло и болтающуюся на зеркале заднего вида мягкую игрушку.
Толик, как породистая борзая, уже бежал к месту аварии, далеко выбрасывая ноги. Задняя дверца «Жигулей» начала открываться и из неё на мостовую выпал тип в маске и автоматом. Подбежавший Толик, схватив его за грудки левой рукой, помог ему чуть подняться, но правой опять уложил на асфальт, сильно ударив кулаком в лицо туда, где из-под маски чётко обозначался выпуклость носа.
Из «Audi» выбежал водитель и под звуки клаксона «Жигулей» бегал перед разбитым передком своей иномарки.
- Я же только вчера её купил и не успел даже застраховать, - причитал он, обхватив голову руками.
Богдан неподвижно лежал под телом Коли. Он думал, что убит и ждал смерти. Он ждал чувства умиротворённости, лёгкости в теле, но этого не было. Вместо этого давила тяжесть Коли и была ещё тупая, распространяющаяся до плеча боль в области груди. Где–то сзади истерически визжала женщина. Её звук неприятно резал уши.
«Наверное, я всё-таки жив», - подумал Богдан.
Он увидел лицо Олега Петровича на фоне неба с белыми лёгкими облачками. Тот держался за руку.
- Богдан Спиридонович, вы живы? – спросил он.
- Чёрт его знает, Петрович. Сам не могу разобрать.
Секретарь присел на корточки и здоровой рукой перекатил Колю с Богдана. Коля был мёртв. Бронежилет не спас его. Одна пуля пробила ему сердце, попав со стороны спины и выйдя из груди. Крови в этом месте было мало, глаза начали подёргиваться стеклом, и как показалось Богдану, в них стояла лёгкая укоризна.
- Вы ранены, Богдан Спиридонович, - с ужасом сказал Олег Петрович, не обращая особого внимания на Колю.
- Да, действительно, - сказал Богдан, осматривая себя.
Он был ранен в двух местах. Одна пуля прошла сквозь бицепс, чуть поцарапав мякоть и рука больше кровоточила, чем была ранена. Вторая пуля сидела неглубоко между рёбрами, в правой половине груди. Эта была та самая пуля, прошедшая через сердце Коли и остановившая его.
- Не двигайтесь, - сказал секретарь, когда Богдан хотел встать. – Я сейчас вызову «скорую».
Богдан обессилено откинулся на асфальт. Силы покидали его вместе с хлещущей кровью.
«Как же так? - думал он. - Убить меня должны были только завтра. Неужели профессор зло подшутил надо мной? Зачем он изменил будущее?»
Внезапная догадка осенила его.
«Да ведь это я сам изменил его. Я – со своим знанием будущего. Я поехал на это место, хотя в прошедшем я не ездил сюда до открытия галереи. Этим самым я изменил его и в том числе поведение киллеров. Как я уже знаю, у них было твёрдое намерение убрать меня. И они решили не дожидаться завтра. Своим появлением, вылазкой сюда я бесповоротно изменил ход событий. Но как они быстро смогли подготовить убийство? Они, наверное, следили за резиденцией или у меня в окружении есть крыса».
Истерические причитания женщины не давали возможности думать.
- Кто там так душераздирающе кричит? – спросил он секретаря.
- Очередь убила несколько прохожих. Мать плачет над ребёнком лет семи - восьми, - сказал Олег Петрович. – Но молчите, вам нельзя разговаривать.
Подошёл Толик. Он посмотрел на Колю и отвернулся. Богдану стало почему-то очень стыдно. Со своими ничтожными ранами он показался себе жалким симулянтом и закрыл глаза. Но крик матери и образ Толика со слезой, ползущей по глубокому шраму, проникал в душу даже с закрытыми глазами и Богдан был рад, когда, наконец, его погрузили на носилки и задвинули в карету скорой помощи.

*****
Богдан лежал в палате с телефоном, телевизором и милой медсестрой в коротеньком халатике на голое тело. Вчера он очнулся в четыре утра после операции и полдня страдал от действия наркоза и невозможности безболезненно пошевелиться. Время от времени он засыпал. Грудь вместе с рукой была перебинтована, поэтому возникало ощущение скованности. Он был слаб, так как потерял достаточно крови. Сейчас был вечер, возле него стояла капельница с воткнутой в вену иглой и капля за каплей потихоньку возвращала в него жизнь. Но раствор глюкозы или что там было, всё же было побочное средство. Девушка в белом халатике – вот что было продумано. Когда она делала ему укол, то он был согласен ещё на сто. А когда она ему ставила капельницу, наклонившись над ним то, несмотря на общую слабость, чертовски хотелось жить. Здоровая рука сама протянулась и ущипнула её за упругую ягодицу. Она была без трусиков.
- Экий вы прыткий, Богдан Спиридонович, - сказала ему девушка с лёгкой усмешкой, кокетливо отодвигая задик. – Вчера вы были более сдержанны.
Богдану захотелось провести рукой между её обнажённых загорелых ножек, но она уже ушла.
«Надо будет спросить, как её зовут, - подумал Богдан. - Хотя это и не так уж важно».
Сейчас Богдан лежал под капельницей и смотрел в ровный белый потолок без признаков трещин. До этого он смотрел на дверь с надписью WC. По всем канонам за ней скрывался туалет, вероятно совмещённый с ванной.
Вообще, палата не была похожа на те комнатки в медицинских учреждениях общего типа, где ему приходилось раза два лежать в своей жизни, а санитарочка так была не похожа на тех ворчащих и громыхающих инвентарём и суднами медсестёр, которые скорее годились в медбабушки.
Кроме того, не было этого страшного казённого запаха и запаха больных, кашляющих и стонущих на койках рядом с тобой; у Богдана было ощущение, что он лежит не в госпитале, а в гостинице, и не в палате, а в одноместном гостиничном номере с прислугой.
«Гм, так и болеть можно», - подумалось ему.
В коридоре он услышал голоса, они приближались. Их было три, один ему был известен. Это была пока безымянная девушка, его медсестра. Два других были незнакомыми мужскими. Судя по тембру, они шутили между собой.
Дверь в палату бесшумно открылась, и на пороге предстали двое мужчин в белых халатах и домашних тапочках без задников. Последней вошла девушка и закрыла дверь.
Один из них был непомерно толст с белой седой бородой, добродушным выражением лица, как у сенбернара или английского пастора, и очках в чёрной прямоугольной оправе с погрызенным правым наушником. Войдя, он сложил короткие ручонки в замок на объёмистом пузе. Второй был молод, лет тридцати, худой, с волосатой впалой грудью и несколько усталым выражением лица.
- Добрый день, Богдан Спиридонович, голубчик, - поздоровался басом Сенбернар.
- Здрасьте, - ответил Богдан.
- Ну, как вы себя чувствуете? - спросил он, подходя поближе.
- Сносно, доктор, сносно, - сказал Богдан, опасаясь, чтобы тот не сел ему на кровать.
- Ну и хорошо, - Пастор остановился возле самой кровати. - Я заведующий отделением неотложной хирургии Живодёров Генрих Карлович. Это Резунов Карп Поликарпович, он оперировал вас.
Беспричинный смех напал на Богдана. Богдан тщетно пытался придушить его, опасаясь чтобы от этих судорог не порасходились швы.
- Я вижу, вы в приподнятом настроении, - с улыбкой отметил Заведующий, вращая большими пальцами сплетённых на пузе рук, друг вокруг друга.
Этот архаичный жест ещё больше насмешил Богдана, и он уже чуть не корчился от смеха на своей кровати.
- Удивительно резвый больной, - констатировал Живодёров и уже обращаясь к медсестре:
- Параска Опанасовна, милочка, вы не давали ему ничего запрещённого?
Новый приступ смеха чуть не разорвал Богдана изнутри.
«Да, удружил Изыч с именами», - подумал Богдан, опять трясясь от смеха от которого уже ломило всё тело.
Масла в огонь подбавляло и то обстоятельство, что он, по сути, первое лицо государства хихикает как школьница.
- Нет, Генрих Карлович, - с улыбкой, грудным голосом сказала Параска, - он проснулся уже очень живым.
- Побольше бы нам таких пациентов, - сказал доселе молчащий доктор Резунов, чем вызвал опять приступ смеха у Богдана. – Во врачевании тела очень важно состояние души, а смех лечит, - продолжил доктор, не обращая внимания на утирающего здоровой рукой слёзы Богдана.
- Однако коллега, я опасаюсь, чтобы это неуёмное веселье не привело к повторной операции, - обратился Заведующий к доктору.
- За это не беспокойтесь, Генрих Карлович, - спокойно ответил доктор. – Вы ж знаете, все швы сварные. Пускай гогочет.
Внезапно Богдан успокоился.
- Сварные? – спросил он. - Вы хотите сказать, что заварили меня как лопнувшую трубу?
- Можно и так сказать, - согласился доктор Резунов. – Новый метод, придуманный и воплощённый в оборудование киевскими учёными из Института электросварки. Мне больше всех нравится. Хотя кроме этого и классического штопанья нитками, есть ещё и метод склеивания тканей. Но этот самый лучший. Шов прочен, исключается возможность абсцесса, и время регенерации сведено к минимуму.
- Спасибо доктор, - искренне поблагодарил Богдан своего хирурга.
- Не за что. Операция была не сложной, хотя вы и потеряли много крови. Я кстати принёс вам подарок.
С этими словами Карп Поликарпович полез в боковой, накладной карман и вытащил оттуда что-то небольшое. Сделав шаг к кровати, он подал предмет Богдану. Богдан посмотрел на ладонь. Это была пуля. Сморщенный кусочек металла чуть холодил ладонь. Глядя на него было даже непонятно как можно убить несколькими граммами. Среднестатистическое человеческое тело может вместить в себе килограммы вещества, а тело Толи не смогло разместить всего восемь грамм. Но дело кончено же было не в массе, а в импульсе поступающего вещества. И эти ничтожные граммы, помноженные на большую скорость пули, как раз и дали тот убийственный импульс, который трагически оборвал жизнь Коли, и чуть не прервал его собственную.
- Так что поздравляю вас.
- С чем? – поинтересовался Богдан.
- Со вторым днём рождения.
«Третьим, - подумал Богдан. - Если и дальше так пойдёт, я начну путаться в датах».
- Мне пора идти на операцию, - сказал доктор Резаков. – Возможно, зайду ещё.
- Идите, Карп Поликарпович, идите, батенька, - сказал заведующий и проводил доктора взглядом до двери. – Прекрасный специалист, - сказал он, когда дверь закрылась. – К нему едут на практику даже из-за рубежа.
- Да, наша страна славится специалистами и…, - Богдан хотел сказать «блядями», но при Параске удержался.
Это считалось плохим, ругательным словом, которое даже вырезают из книг. И хоть слово «проститутка» или «продажная женщина» не вырезают, Богдан всё равно промолчал.
- У меня два вопроса доктор, - продолжил Богдан. - Где я нахожусь и когда выйду?
- Вы в бывшем номенклатурном госпитале, сейчас для VIP персон, а выпишем мы вас, когда вылечим. Если всё пойдёт нормально, а оно так и пойдёт, то дней через десять.
- Десять? Что ж так много, доктор?
- Мы не на базаре, Богдан Спиридонович, и торг здесь не уместен, - ласково отрезал Генрих Карлович. – Странные вы люди – больные. Ещё вчера вы были при смерти, кстати, попади пуля не в правую половину грудины, а в левую, всё могло бы кончиться намного плачевней…
- Конечно больные – странные люди, - согласился Богдан. – Положение обязывает, а меня – ещё и высокое.
- Потерпите, потерпите, батенька, - увещевал заведующий. – Я думаю, государственные дела недельку потерпят.
«Хорошо бы, да только уж очень они нетерпеливы, - подумал Богдан. - У них нет выходных и праздников, и бюллетень мой вряд ли их остановит. А ещё заказчиков покушения припирать надо».
Богдан вслух, однако, не спорил. Он чувствовал себя утомлённым, хотелось спать. И он закрыл глаза.
Уже в полудрёме Богдан почувствовал, как Параска вынула иглу капельницы из вены и, положив ватку с запахом спиртика, согнула в локте его руку. Через минуту он спал.

Проснулся он по полудни, когда не по-осеннему яркое солнце затопило подоконник, и по стенам прыгали солнечные зайчики. Было тяжело, но так, когда много переспишь. Богдан выпростал ноги из-под одеяла и встал на них. Они были как ватные, но всё-таки держали. В груди что–то тянуло, хотелось обратно сесть, а потом и лечь, но Богдан, несмотря на это, направился к водяному клозету, именно так, он знал, переводилась аббревиатура WC; стоило привести себя в порядок.
Щёлкнув подсвеченный в темноте неоновым огнём выключатель, Богдан зажёг свет. За дверьми оказался унитаз, раковина с зеркалом и ванночка для омовений. На вешалках висели чистые до хруста вафельные полотенца для различных частей тела. На подставке возле зеркала находились маленькие, упакованные в обёртку мыльца с символикой госпиталя на манер гостиничных, одноразовые упаковки с шампунем, и даже упаковка с целлофановой шапочкой, дабы не замочить волосы. В стакане стояла запечатанная зубная щётка, паста «blend-a-med», одноразовые бритвенные станки, гель для бритья «Nivea» и одноимённый лосьон после бритья.
«А в гостинице-то такого нет», - подумал Богдан.
Он почистил зубы и посмотрел на свою трёхдневную щетину, вспоровшую бледное лицо, и оттого казавшейся грязной. И хотя слабость одолевала его, побрился. Было желание покупаться, но проклятый бинт был завязан где-то сзади, в общем Богдан не нашёл ни его начала, ни конца. Наложив лосьон, он вышел из туалета. В палате его уже поджидал заведующий отделением Генрих Карлович, в ожидании расположившись на стуле.
- Добрый день, Богдан Спиридонович, - приветливо поздоровался он.
Богдан приготовился к тому, что его сейчас будут корить.
- Ходим? Прелестно, - Живодёров, казалось, был напротив, даже обрадован.
- Вы не ворчите на меня? – удивился Богдан, забираясь под одеяло.
- Ворчать?! Помилуйте, голубчик. Если бы вы сами не выбрались из кровати, то мы бы вас силой выпихнули оттуда.
- Новое слово в медицине? – слабо спросил Богдан; ходьба подкосила его возле самой кровати.
- Оно не такое уж новое. На западе «сердечники» на следующий день после инфаркта встают. А у вас, поди, третий пошёл. Кроме того, запрещённое лечит. Правда это не означает вседозволенность. Ну-с, как вы сегодня?
- Хорошо, только есть хочу, - сказал Богдан, после бритья чувствуя голод.
- Я так и думал, - удовлетворённо сказал заведующий, откинувшись на спинку стула. – Пора подкрепить вас, а заодно и вывести токсины.
С этими словами он достал из кармана небольшую рацию.
- Олеся, кушать в пятую.
Через минуту дверь палаты открылась и в неё вошла высокая мулатка в, казалось нереально белоснежном халате на её кофе с молоком цвета коже, в накрахмаленном чепчике, из-под которого выбивались курчавые сколотые волосы и лёгким макияжем. Перед собой она катила тачку с одной единственной тарелкой.
- Добрый день, Богдан Спиридонович, - поздоровалась негритянка.
Богдан промолчал. Он был поражён, так как видел медсестёр – негритянок только в кино.
- Это ваша сегодняшняя медсестра, Богдан Спиридонович. Зовут Олеся. Прошу любить и жаловать.
- А Параска где? – тупо спросил Богдан.
- Её смена закончилась, они работают через день. Будет завтра.
Олеся вкатила тачку с торца кровати, причём ножки оказались по обе стороны, а тарелка с супом прямо перед Богданом. Олеся помогла Богдану приподняться и облокотиться спиной об подушку. Бесшумно вышла.
Богдан сидел с открытым ртом.
- Вы кушайте, Богдан Спиридонович, подано уже, - сказал заведующий, по своему обыкновению, вращая большими пальцами рук.
- А хлеб где? – спросил Богдан, беря ложку.
- Потом будет. Видите ли, это не совсем суп. Это бульон жизни или старт-суп, как мы его называем. Разработан в нашем славном Харькове когда-то для космонавтов, между прочим. Он состоит не из лапши или перловой крупы, как другие, он «сварен» из точно вымеренного числа белков, жиров, аминокислот, и других ингредиентов, необходимых для хорошего пуска желудка и вообще нормальной жизнедеятельности. Кстати, на вкус тоже неплох. Попробуйте.
Богдан отхлебнул из ложки. Он действительно был неплох и даже напоминал по вкусу мясной бульон. Пах он тоже не отвратно.
- Ничего вроде, - сказал Богдан, пробуя ещё.
Единственное что омрачало блюдо, это был неприглядный внешний вид, напоминающий клейстер для поклейки обоев.
- Это называется, знай наших, - довольно сказал заведующий. - Я иногда сам употребляю его просто так, ибо он очень удобоварим. Организм не тратит почти никаких сил, дабы расщепить его. Очень энергетичная, на первый взгляд, бурда.
Доев до дна, Богдан и в самом деле почувствовал прилив сил и чувство сытости, так вроде он съел целую баранью ногу, но без застрявшего между зубов мяса при этом.
- Вот и чудненько, - сказал заведующий. – Сейчас придёт Олеся, заберёт посуду, сделает вам внутримышечно и поставит капельницу. А потом пустим к вам посетителей, ваш секретарь с охранником уже второй день просится, под дверями отделения постоянно ошиваются. Девушка приходила.
- Марина… - сказал Богдан.
- Да, кажется.
- Сейчас я ухожу, но если понадоблюсь, можете всегда вызвать меня вот этой кнопкой, - и он указал на большую выпуклость на пульте, вделанную над изголовьем в стену. – Вот этой кнопкой, - он показал на меньший пупырышек, - вы можете вызвать в любое время медсестру.
С этими словами он вышел. Вместо него, хотя Богдан в кнопку и не звонил, зашла Олеся. С собой она принесла ампулку, шприц, систему и бутылочку. Она помогла ему перевернуться на живот, причём проделала это практически без помощи Богдана. Сняла верх пижамной штанины, обнажив Богданову ягодицу. Богдан инстинктивно напрягся, слыша, как она ломает ампулу и загоняет её содержимое в шприц.
Нет, Богдан не боялся уколов. Они были практически безболезненны. Но всё равно, ягодица, а ведь это мышца, сжималась помимо его воли. Богдан тщетно мысленно приказывал мышце расслабиться, он не хотел выглядеть при хорошенькой медсестре слабаком и боягузом уколов, но чёртова ягодица сжималась в камень всякий раз, как предстоял укол.
Он не видел, как она смочила пальцы спиртом и погладила ему ягодицу, как котёнка. Она сначала дёрнулась, но потом, под действием ласки обмякла, чем и воспользовалась хитрая Олеся. Через несколько секунд всё было кончено, ранка обработана ваткой со спиртом. Она надела ему штанину и легко перевернула, как младенца, на спину.
- Вот и всё, а вы боялись, – с улыбкой пожурила его девушка, выбрасывая использованный шприц, и пустую ампулу со сломанной головкой в мусорное ведро.
- Это у меня с детства, - сказал Богдан и под одеялом развёл руками. – Я даже плакал от реакции Манту.
- Мужайтесь, Богдан Спиридонович, вам предстоит ещё один укольчик в вену, - сказала девушка, в улыбке показывая большие, крепкие, словно из слоновой кости, зубы.
- Постараюсь, - сказал Богдан; уколов в вену он не боялся.
- Хорошо, а пока поработайте кулачком.
Что-то в сказанном показалось Богдану пошлым, и он вяло посжимал-поразжимал пальцы.
Богдан представил картину и её название: первое лицо государства работает кулачком.
Олеся, между тем, пережала ему жгутом руку выше локтя и, смочив место прокола, ввела иглу в выпуклую вену. Богдан видел её наклоненной над собой, видел её точёную ляжку в парах сантиметрах возле своей иглоукалываемой руки, но так и не решился погладить её, хотя очень хотелось. Цвет кожи мулатки сбивал его с толку, хотя она была такой же девушкой, как и все.
Закрепив лейкопластырем иглу и отрегулировав скорость капельницы, девушка забрала тачку с пустой миской и закрыла за собой дверь. Едва она за порог, Богдан крутанул колёсико на шланге, увеличивая напор. Было бы неудобно лежать под капельницей час. Ни повернуться, ни в туалет сходить, не говоря уже о неприятном ощущении инородного тела в своей вене. Капли закапали одна за одной, и Богдан ощутил лёгкое жжение в вене. Пришлось капёж поубавить.
В это время дверь начала открываться, и Богдан увидел на пороге Олега Петровича с Толей. Они были оба в накинутых на плечи халатах, пустые рукава болтались в разные стороны при их движении.
- Богдан Спиридонович, здравствуйте, - торжественно сказал Олег Петрович прямо с порога. – Нам, наконец, разрешили свидеться с вами.
Глаза его светились такой неподдельной радостью, и даже собачей преданностью, что Богдану показалось, что он сейчас броситься лизать его руку. В руках он держал букет роз уже в вазе и с водой.
- Привет, Петрович, Толя, - обрадовался Богдан пришедшим.
Но секретарю этого было мало и он почти подбежал к лежачему и потряс своей левой рукой левую руку Богдана. Вторым поздоровался Толя.
Богдан жестом пригласил их сесть на два стула, стоящих рядом с кроватью. Богдан увидел согнутую в локте, перевязанную руку секретаря, продетую в шнурок на шее.
- Что, кирпичи перебивал? - пошутил Богдан, указывая на гипс Петровичу.
- Нет, так сейчас модно, Богдан Спиридонович, - засмеялся секретарь. – Правда побаливает и уже почесывается под гипсом, а так удивительно не меткий стрелок попался. Можно даже сказать горе-киллер.
- Это не помешало ему убить Колю и ребёнка, - помрачнев, сказал Богдан.
- Ребёнок – да, а Коля знал, на что идёт, - сказал секретарь. – Такова судьба телохранителей.
- Прошу помянуть их память вставанием, - поддавшись эмоциям, неожиданно для себя сказал Богдан.
Секретарь и Толик встали, а Богдан понял, что ляпнул неосторожно. Для того чтобы встать, ему нужно было несколько минут и большие предосторожности, ведь он лежал под капельницей. Решая не вставать, Богдан чуть приподнялся на кровати. Но так было очень неудобно и выглядело очень гротескно, что, не выдержав и пяти секунд, Богдан опустился на подушку. Вслед за ним сели его протеже.
«Идиот – из серьезного акта и тут сделал посмешище. Хотя, - он вдруг с интересом подумал, - обычно минута молчания не выдерживается и наполовину. Вот бы ради интереса с секундомером померить. Похоже, живые не любят стоять долго. Мне кажется максимум, на что могут рассчитывать мёртвые, - это секунд на двадцать, не больше. Так что комедию ломаю не один я».
- А что киллер, - спросил Богдан, - допрашивали уже?
- Да, Богдан Спиридонович, - сказал секретарь, - уже вовсю даёт показания.
- Надеюсь, вы обошлись с ним без ваших методов? – спросил Богдан.
- Каких это? – не понял секретарь.
- Ну, без вырывания ногтей и удушения целлофановым кульком, я знаю…
- Ну что вы, Богдан Спиридонович, - шутливо обиделся секретарь. – Толик при задержании, правда, сломал ему нос, а так это прошлый век. Один укол – и он рассказал нам, как его дразнили в детсаду и имя своей первой учительницы.
- И как же?
- Тигран Левонович. И иже, вы их знаете, я думаю, с ним.
После небольшой паузы он добавил:
- Вообще, заказчик - не чисто Тигран. Но киллер показал на его человека, я пробил по ментам.
- Надо припирать заказчика на Тиграна, - сказал Богдан.
- Это непросто, он лёг на дно за рубежом, кроме того, так мы не выйдем на Круглопузова и третьего. Убеждён, они тоже принимали такое решение.
- Что предлагаешь?
- Убрать всех троих и дело с концом, - тихо сказал Олег Петрович, причём слово «убрать» звучало однозначно.
- А моей первой учительницей была Марья Ивановна, и она учила меня добру и справедливости. А ведь то, о чём ты говоришь, Петрович, не к добру.
- Зато справедливо, Богдан Спиридонович. Не мы первые начали. Я вам как на духу скажу, я сомневаюсь что, действуя законными путями через следствие, суд мы добьемся, чтобы настоящие преступники, не исполнители понесли наказание. Даже в самом лучшем варианте, я думаю, мы не накопаем и под Тиграна, не говоря уже о Круглопузове и третьем. Можно, конечно, начать рыть по экономическим преступлениям, но это долгая и очень дорогая песня. Они наверняка создали длинную цепочку, ведущей от исполнителя до самого верха. И достаточно разорвать одно звено и все усилия насмарку. Они пойдут на это, раз пошли на ваше покушение. Я думаю, тот подставной заказчик за рубежом уже едва ли жилец. Наши ребята выехали вслед за ним в Америку, уже засекли следы, чтобы взять, но пока не находят.
- Пускай ищут, нужно обязательно взять. Мне не хочется огорчать Марию Ивановну неудом по поведению.
- Тут ещё одно обстоятельство, - сказал доселе молчащий Толик. – Пока они живы, они могут предпринять новые попытки покушений. Мы поставили перед входом в палату охрану, агенты наблюдают за госпиталем, но опасность не миновала.
- Мне надо подумать, - заворочался под одеялом Богдан. – Всё это очень непросто.
- Я понимаю, - сказал Олег Петрович, - но и вы поймите, закон создан для простых людей, а вернее для их масс, а правитель должен пользоваться своим, иначе он беспомощен и связан, как египетская мумия. – Мы пойдём, вы же отдыхайте. Толик – фрукты.
Толик достал из пакета маленький пакетик, в котором были персик, виноград, слива и апельсин. Они были тоже, как цветы Олега Петровича, «упакованы»: предварительно уложены на блюдо с ножкой. Толик поставил натюрморт на тумбочку, рядом с цветами, пакеты скрутил в трубку и забрал с собой.
- До свидания, Богдан Спиридонович, - сказал на прощание Олег Петрович. – Проведать вас мы зайдём уже завтра.
Они ушли, под потолком паук плёл невидимую паутину. Богдан смотрел на него широко открытыми глазами и думал.
«Они меня хотели убить и один раз даже убили. Но могу ли я ответить тем же, уподобляясь им? Это же средневековье. Но как-то наказать я их должен, не могу же я отпустить их. А отомстить за Колю, а за ребёнка? Они преступники, должны сидеть – это ясно, и я их должен как-то засадить. Так, для этого нужны улики, свидетели. Но кто станет против них свидетельствовать? Ведь это же самоубийство, они убили меня, они могут убить свидетеля, даже двух, если какой-то сумасшедший и согласится пойти в суд, и всё рассыплется. Они воздействуют на потенциального свидетеля страхом, а я чем могу? Только убеждениями и увещеваниями, максимум страхом за неуплату налогов или другие тёмные делишки. Но это ведь откровенный шантаж, да и мой страх за неуплату налогов или подобный не идёт ни в какое сравнение со страхом перед смертью. А это неравенство. Официальный Закон действительно связывает мне руки. А суд? Они подкупят или напугают присяжных. Набрать своих? Это попахивает фарсом. А улики? Их ведь ещё и набрать надо. Прослушка, внедрённые агенты, но у них и свои контрагенты имеются. Это тупик, я запутался. Что же это получается, Зло сильнее? И чтобы уравнять шансы мне нужно переступить закон? Но ведь на карте их хоть и паршивые, но жизни. Может тогда отпустить их? Но они не успокоятся, как пить дать. Опять заколдованный круг получается. Кругом одни круги и тупики, но почему нет ни одной прямой линии?» - так думал Богдан, ерзая на кровати и испытывая тягостное, казалось изнутри раздирающее чувство.
Это было чувство распутья, и оно шаталось, как гнилой зуб.
Пришла Марина. Она сидела рядом с ним, держала его за руку, но Богдану это было неприятно. Он с удивлением смотрел на неё. Что–то умерло в Богдане. Не было больше Прекрасной Елены, она тоже умерла. Нос Марины показался теперь ему слишком маленьким, ушные раковины неправильной формы, а запах духов приторным и чересчур обильным, от него даже крутило в носу. Это была опостылевшая женщина. Он вспомнил их ночи любви в последнее время. В них не было больше никакого таинства, и Богдан, занимаясь сексом с Мариной, чувствовал себя так, словно пилит бревно. Ясными глазами смотрел он теперь на неё, слушал её приглушённые стоны, и ему казалось, что она делает это не так, как раньше, что она симулирует.
Он вспомнил счета за подарки, сумма которых перевалила за двести тысяч, он всё чаще отказывал Марине или старался убедить её на более дешевые товары. Марина соглашалась, но Богдан чувствовал нехорошие флюиды. Один раз он застал её копающейся в своём пиджаке. Она сказала, что она забыла деньги дома и ей нужно мелочь на проезд. Неужели она была с ним ради денег? Но её сладострастные стоны, которые казалось, слышало пол Харькова? Почему она не пришла к нему в больницу раньше? Она сказала, что была в командировке, но почему не позвонила? Телефон в палате есть, вот он на тумбочке, зелёный как тина, с красными на дисплее циферками. Он спросил. Она ответила, что не знала номера.
Богдан закрыл глаза. Он не хотел видеть эту женщину. И уже давненько. Но как сказать ей об этом? Как прогнать её по-людски? А может не по-людски? Можно было сказать «вон отсюда, сука» или просто «прочь», а можно было пуститься в долгие объяснения, заходя издалека…
Когда он открыл глаза, в палате никого не было. Что и говорить, Марина была не глупой женщиной. Богдан благодарно закрыл глаза опять. Ему снились кошмары. Его убивали и он кого-то убивал. Всё было очень отрывочно и сумбурно, как кинокадры из разных фильмов ужасов.
Он проснулся среди ночи с потным челом и включил телевизор. Синее мерцание озарило комнату; показывали чёрт знает что. Спать не хотелось и Богдан попереключал каналы. Его внимание привлёк фильм по Набокову «Лолита». Джереми Айронс как раз сношал юную героиню с заплетёнными рыжими косичками и ярко-красными ногтями ног.
Богдан выключил телевизор, включил ночник и позвонил в маленькую кнопку. Олеся открыла дверь через двадцать секунд, Богдан считал. Она не была заспанной или сонной.
- Иди сюда, - сказал Богдан.
Девушка пружинящей походкой пантеры подошла к кровати. Богдан приглашающе откинул полог одеяла.
Олеся слегка улыбнулась и развязала пояс халатика на талии. Он бесшумно скользнул на спинку стула. Богдан смотрел на крупную экзотическую девушку и ему начало казаться, что он матрос команды Васко да Гаммы, сошедший на берег Южной Африки за питьевой водой после долгого плавания.
Чуть скрипнула кровать, негритянка, как обезьянка, проворно забралась под одеяло. Богдан ощутил горячее дыхание у себя на плече и тёплое тело совсем рядом. От него пахло кокосовой стружкой и слонами. Он повернулся и протянул руку. Наконец он снова обрёл прекрасную Елену.
Через час он заснул, ему снились голландские буры, берега слоновой кости, бедуины и алмазная лихорадка.
Богдан проснулся около девяти. Пошарив рукой рядом с собой, он не нашёл Олесю. Она ушла, на стуле не было её халатика. На подушке не было её волос, и только приятная опустошенность и глубокая мужская удовлетворённость говорила о её недавнем присутствии.
Богдан встал, зачем-то кряхтя, и пошёл в туалет умываться. Фыркая и отплёвываясь, умылся холодной водой, потом спокойно побрился горячей. Услышав электронную трель телефона из палаты, он закрутил кран и, не вытираясь, пошёл взять трубку. Звонил Олег Петрович. Бодрым голосом он поздоровался и сообщил, что заказчика больше нет. И хоть ребята и застали его ещё тёпленьким в одном дешёвом мотеле, он был мёртв. Секретарь не стал уточнять способ убийства.
- Твою мать, - выругался Богдан в трубку. – Извини Петрович, не твою, конечно, - прибавил он.
- Здесь ещё одна неприятность, Богдан Спиридонович, - бодро сказал Олег Петрович, не обращая ни на что внимания. – Перекупщики мяса на рынках цены взвинтили…
- Что?! Лежачего бить? – выдохнул Богдан в трубку. - Ах вы, шакалы позорные, мало всё, никак не наедитесь. Скопом значит, на лежачего решили накинуться, ничего святого, твою мать, блядь…
- … Пока на двадцать процентов. Но думаю, прощупывают…
Богдан подумал о нефтяниках:
- Ничего пока не делайте, - сказал он более сдержанно. – Разберёмся.
Настроение было испорчено, его не было с самого пробуждения. Тело под бинтами невыносимо чесалось и Богдан начал психовать. Богдан лёг на кровать и от нечего делать взял персик из натюрморта, принесенного Толей. Персик был краснощёк, с шершавой кожицей.
«Наверное, крымский», - подумал Богдан и укусил его.
Липкий сок брызнул из проколов и потёк по Богдановому подбородку, рукам, капая на одеяло.
«Грёбаный фрукт», - подумал Богдан и выругался.
Он швырнул надкушенный персик в мусорное ведро и встал из кровати. Вымыв лицо и руки от неприятной патоки в туалете, Богдан вернулся к кровати. Повернув одеяло на сто восемьдесят градусов, чтобы пятно оказалось в ногах, нервно лёг.
Он вспомнил, что ему нужно думать о Круглопузовых. В этот момент он готов был их расстрелять к чёртовой матери, но в этот момент в дверях появилась Параска, и мысли его перескочили.
- Доброе утро, Богдан Спиридонович, - поздоровалась с улыбкой девушка.
- Привет, - ещё зло буркнул Богдан, хотя оно начало понемногу попускать.
- Плохо спали? – лицо девушки озабоченно исказила гримаска.
- Мало просто, - сказал Богдан, вспомнив про Олесю. – Олеся ушла?
- Да. У неё закончилась смена.
Девушка закрыла дверь и подошла к нему. В неё в руках он увидел ножницы.
- Что, ногти обрезать мне будешь? – спросил он, уже почти успокоившись.
- Нет. Бинты снимать, - с улыбкой сказала девушка. Лицо её опять разгладилось.
- Хорошо, а то в этих тряпках я чувствую себя, как вонючая мумия, пролежавшая несколько тысяч лет в земле. Зудит страшно.
Этот зуд появился у Богдана прошлой ночью. Будучи с Олесей, его кидало в жар и пот.
- Сейчас мы это поправим. Приподнимитесь на подушки, пожалуйста.
Параска что–то срезала на спине Богдана и начала осторожно разматывать грязноватый рулон. По мере размотки он становился всё чище, но под конец на нём начало проступать какое-то жёлтое пятно, перебившееся на слои.
- Ну вот, - сказала девушка.
Богдан понурил голову и посмотрел себе на грудь. Он увидел небольшой рубец, формой похожий на лунный кратер под коркой, смазанной чем-то оранжевым. Волоски в этом месте были выжжены, как после извержения вулкана. Пахло копченой уткой. То же самое было на руке, хотя рана была больше похожа не на лунный кратер, а на разрыв земной коры.
- Какие мерзкие язвы, - сказал Богдан и хотел почесать грудь.
- Не стоит, - задержала его руку Параска. – Сначала нужно помыть. Пойдёмте со мной.
Она помогла Богдану встать с кровати, хотя в этом и не было особой нужды. Без бинтов Богдан почувствовал себя намного легче, они больше не сковывали движения, и повела за собой в ванную. Закрыв пробкой слив ванны, медсестра открыла воду в кране.
- Попробуйте температуру, - попросила она.
Богдан сунул руку под тугую струю.
- Нормально, - сказал он заинтригованно.
- Тогда раздевайтесь, - приказала девушка с неизменной, но искренней улыбкой.
- Что, совсем? – спросил Богдан.
- Ну, да.
- Значит полностью, - пробормотал Богдан, почесал затылок и снял трусы.
Не то, чтобы он стеснялся, но всё-таки он стеснялся. В ванной ярко горел свет, и Богдан при нём почувствовал себя каким то уязвлённым, не защищённым, что ли. Было такое ощущение, что стоишь в час пик на улице в костюме, галстуке, но босиком.
Взгляд Параски скользнул по животу Богдана, потом чуть вниз, но выражение лица не изменилось. Оно было весёло-деловое.
- Ну что вы стоите, Богдан Спиридонович, как маленький. Садитесь в ванну.
Богдан переступил через невысокий борт ванны и сел на её дно, выпростав поджарые ноги.
Параска достала из почти потайной ниши складной стульчик, мочалку в целлофане и тюбик мыла. Разложив стульчик, она села на него, на мочалку налила жидкого мыла и начала тереть ею Богданово тело, минуя ранки. От горячей воды запотело зеркало, а вода в ванной стала скоро грязной. Богдану от этого стало немного стыдно, но Параска, похоже, не обращала на это особого внимания. Она открыла слив и вытирала мыльную пену мягкой губкой, смачивая её проточной водой, смотря за тем, чтобы она не попала в ранки.
Богдану было приятно. Стыд ушёл вместе с мутной, почему-то с маслянистой плёнкой, водой, и он чувствовал себя гнедым жеребцом, которого готовят перед ответственными бегами. Богдан вдруг подумал о том, что ведь всё могло пойти и по-другому. Он вдруг представил себя дряблым скользким трупом, лежащем на металлическом столе с подставкой под головой, которого санитар в брезентовом переднике и резиновых сапогах шлангом омывает холодной водой. От этих мыслей Богдан поёжился.
- Что, холодно? – заботливо спросила Параска.
Богдан отрицательно помотал головой.
- Пока нет, - добавил он.
- Хорошо, теперь встаньте. Мне нужно закончить процедуру.
Богдан упёрся руками в края ванны и хотел подтянуться на руках, демонстрируя свою спортивную мощь, но в груди рану потянуло, простреленную руку чуть не скрючило, и Богдан если что и показал, то только свою немощь.
Наконец он при помощи ног встал в ванне на полный рост. Девушка уже ждала с намыленной губкой.
Богдан инстинктивно дернулся, когда губка прикоснулась к его пенису.
- Не бойтесь, мне надо помыть его, - девушка осторожно, без резких движений водила по его причинному месту.
Губка пролезла дальше в промежность, потом опять вернулась.
Богдан почувствовал приток крови, что делать? Ну, а что тут было делать? Пенис набухал всё больше и больше и, наконец, начал приподниматься.
- Какой он у вас, однако, непоседливый, - игриво сказала Параска.
Богдан только развёл руками. От этого, достаточно резкого движения, крайняя плоть соскользнула, и наружу выпрыгнула малиновая, как шляпка подберёзовика, головка.
Параска прекратила, наконец, мылить и начала смывать пену струёй прямо из душа. Это была последняя капля. Член стоял колом, готовый лопнуть, под углом сорок пять градусов к горизонту, как дуло гаубицы готовой к стрельбе. Богдан скрежетнул зубами и, схватив за волосы Параску, притянул её к своему орудию. Медсестра не сопротивлялась, горячая её слюна смешалась с несколькими каплями маслянистой прозрачной жидкости, вытекшей из прорези, и через две минуты Богдан кончил. Семя ударило, как из брандспойта и Богдан с трудом подумал, что Параска сейчас захлебнётся. Но нет, девушка, даже не поперхнувшись, проглотила всех сперматозоидов. Она, даже не прополоскав рот, как ни в чём не бывало, взяла в руки душевой шланг и направила струйки на увядающий конец Богдана. Он выглядел потрёпанным и свисал как собачье ухо. Девушка протянула руку и ладонью начала смывать остатки. Движения эти, однако, больше походили на поглаживание. Богдан понял, что она хочет продолжения. Член, между тем, под воздействием её умелых ласк прекратил падение и начал опять набирать силу. Богдан забрал из её рук душ, закрутил воду и ступил босой ногой на холодный кафель. Открыв дверь, он глянул в палату. В ней никого не было, задвижки на палате дверей тоже. Богдан голый, мокрый, с торчащим пенисом в два шага подскочил к стоящему возле стенки штативу капельницы и схватил его. В таком виде он чувствовал себя Тарзаном, а медсестра была Элен. В три шага он подлетел к двери, и размашистым движением, скинув ножки, засадил длинную подставку под скобу двери, далеко заводя её под стену. Этот засов должен был на время задержать… А пока Богдан опрометью кинулся в двери ванной, откуда с испуганным интересом выглядывала Параска. Схватив её на руки, и чуть не издав грудной клич, Богдан кинулся с ней к своей кровати. С силой швырнув её туда, он как коршун упал следом. Кровать прогнулась, но выдержала. Богдан на секунду замер, повернув голову к двери. Ему показалось, что кожа на его черепе зашевелилась и голова повела ухом. В коридоре за дверью всё было тихо, и он рванул халат на теле девушки, чуть не повырывав пуговицы с мясом. Больше рвать было нечего, перед ним лежало прекрасное обнажённое тело. Молочно белая кожа, упругие холмики грудей, узкая талия, в меру широкие, нерожавшие бёдра.
«Венера», - подумал Богдан и насадил её на себя.
Девушка взвизгнула, и Богдан закрыл ей рот ладонью. Сквозь пальцы было слышно только приглушённое мычание, а один раз кто-то потянул дверь. Капельница застопорила её, Богдан рявкнул «зайдите позже» и больше попыток не было.

Богдан подошёл к двери и вытянул капельницу. Палец немного болел, девушка укусила его. Богдан промыл его под водой и залез под одеяло. Параска уже надела халат и поправляла волосы. У неё было очень умиротворённое, довольное и как показалось Богдану, даже одухотворённое лицо.
- Ну ты и … - сказала она в дверях, и не уточнив кто именно, счастливо засмеявшись, вышла.
Богдан напялил одеяло до подбородка и посмотрел на потолок. Стоило всё решать одним махом. Мясники и нефтяники слились в одну точку, и это была одна проблема. Стоило вершить их судьбы сейчас и немедленно. Так карать или миловать? Может кинуть жребий?
Внезапно внимание Богдана на потолке привлёк паучок. Он уже сплёл свою паутину и сейчас неподвижно сидел в уголке, глядя на свой улов. Паутина шевелилась - в ней дёргалась крупная отливающая жёлтым пятном оса. Богдан часто подходил к окну, чтобы покурить и, видно, в один из таких моментов она влетела в палату, влекомая запахом фруктов. Оса билась и металась в разные стороны, наматывая тонкие, но прочные ниточки на себя. Иногда ей удалось прорвать путы, но за ними были другие, их было много, и они держали всё крепче и крепче. Колебания осы становились всё меньше и меньше, затухали, наконец, она была в таком плотном коконе, что уже и не могла сучить крыльцами. Паучок зашевелился. Боязливо озираясь, он начал осторожно переставлять лапки по тонкому канату, ведущему в глубь паутины. Оса напрягла все силы в спурт, чуть дёрнулась и затихла. Брюшко её грозилось выбросить жало, но она едва ли уже могла. Паучок осторожно, как тигр пробирался к добыче. Оса уже не шевелилась, она была обречена. Скоро от жёлтого хищника останется лишь сухая оболочка.
Глядя на эту мизансцену, Богдан понял всё. Убийство было неотъемлемой частью жизни. Убивала оса, паучок убивал осу. Трудно было осудить за это паучка. Ещё труднее было его представить в суде, прерывающимся голосом дающим показания, и с понуренной головой осознающим свою вину. Он убивал беззлобно, легко, не задумываясь. Он хотел кушать и убивал, только и всего. Более того, это был робот, как говорил профессор. В нём сидела программа на убийство, как и вообще на жизнь. И он её не писал. Писал её его создатель, если отклонить то, что она сама по себе написалась. И если кто был и виноват в убийстве, то только создатель.
Богдан пошевелился на кровати. А чем люди лучше? В них тоже написана программа на убийство. Об этом свидетельствуют бесконечные войны, наличие маньяков, и действия Круглопузовых. Человек не задумываясь, убивает свиней, курей, десятки личинок и муравьёв, когда просто идёт по тропинке. Да планета Земля – планета убийц. Убийство у нас в крови, и такими нас сделал Господь Бог. Он сделал нас с такими чертами, за которые мы вымаливаем прощение у него в церкви, принимая за пороки. Очевидно, что он нас не может за это карать и сажать в ад или рай, ибо он сам главный виновник. Но нет, скорее он не виновник, а просто расчётливый тип, для каких то целей создав именно такую экосистему. Он - как лаборант, испытывающий прочность материалов, и с этой целью давящий под прессом черепаху. И в умных его глазах светится только любопытство и ничего более. Он сам Убийца убийц, значит убийство не зло.
Богдан потянулся к телефону. Снял трубку и по памяти набрал номер секретаря.
Послышались долгие гудки, и вот дверь открылась: на пороге стоял секретарь с охранником.
- Быстро ты, Олежа, - сказал Богдан, кладя трубку. – Не успел тебе позвонить, а ты тут как тут.
- Что-то случилось, Богдан Спиридонович? – секретарь вошёл и аккуратно прикрыл за собой дверь.
- Всё в порядке, мой юный друг. Выписываюсь.
- Хм, а я разговаривал с доктором, он говорит, что минимум дней через шесть собирался вас выписывать…
- Я сам себя выписываю. Пойди к доктору, объясни клиническую картину, извинись и попроси мои шмотки.
Олег Петрович не стал перечить, более того лицо его оживилось, он сдержанно обрадовался.
- Они пришли в полную негодность вследствие стрельбы, Богдан Спиридонович, - сказал он весело.
- Хм, ну что ж пойду в пижаме и тапочках, Толик одолжит мне свой пиджак. Со стороны будет смотреться: больного везут в психиатрическую лечебницу, ничего особенного.
- Слушаюсь, - радостно сказал Олег Петрович. - По правде сказать, соскучились мы без вас, Богдан Спиридонович.
- Это правда, - подтвердил скупой на слова Толик.
- Я с вами, друзья мои. Полон решимости и сил. Мы перевернём этот долбаный мир с ног на голову и наоборот.
- Слушаюсь, - опять радостно сказал Олег Петрович. – Разрешите идти?
- Иди… Стой… Беги.
- Слушаюсь, Богдан Спиридонович, - и немолодой секретарь опрометью подбежал к двери и уже хотел выскочить из палаты, но Богдан перебил его:
- Не Спиридонович я и никогда им не был. Отца моего звали Иваном Николаевичем. Богдан Иванович я. Так что впредь прошу величать меня по настоящему имени. - Ну-с, начнём примерку, - сказал Богдан Толику, поглядывая на его пиджак.
Через десять минут из палаты номер пять вышел молодой человек в сопровождении спортивного телосложения, в белой сорочке и кобурой подмышкой, охранником и семенящим сзади, канцелярской наружности, мужчине средних лет. Он был в больничных тапочках, пижамных брюках в светлую полоску и тёмном пиджаке на голое тело. На выходе он остановился и посмотрел на двух типов в форме ведомственной охраны по обе стороны от косяка. При виде странного человека два молодца выпрямились в струнку.
- Выдать по медали и снять, - обратился он к семенящему.
Семенящий энергично кивнул, а молодой человек, заложив руки в широкий рукавах пиджака за спину, пошёл по коридору. Со стороны он выглядел как пациент сумасшедшего дома, но фигура его излучала силу и власть, а серые глаза смотрели твёрдо умно, но странно. Через минуту странный человек сел в не менее странную допотопную машину, и она укатила в неизвестном направлении.

Часть вторая

- Приговор приведён в исполнение, - сказал микрофон.
- Зайди ко мне, - буркнул Богдан.
Через пять секунд дверь в Богданов кабинет открылась, и в неё вошёл Олег Петрович.
Богдан сидел молча, и казалось, без настроения.
Олег Петрович расценил это по-своему.
- Круглопузова и ещё одного параллельно убрали снайперы. Всё произошло, как говориться без шума и пыли. А вот с Тиграном пришлось повозиться. Почувствовав неладное, он уже направлялся в аэропорт. Пришлось из «базуки» расстреливать. Но «Мерс» его бронированный выдержал. Хотел скрыться в придорожных кустах, наивный. Наш человек его прикончил, и знаете чем? Весь рожок из АК в него выпустил.
- А это что за Голливуд? – недовольно вскинулся Богдан. – Патроны экономить надо.
- Месть Богдан Спирид... Иванович. Показное выступление это было.
Богдан поморщился, как от зубной боли и хлебнул остывшего чаю.
- Сейчас наша спецгруппа заводы ихние, нефтебазы и заправки под свой контроль берёт, - упавшим голосом пробормотал секретарь, видя недовольство шефа.
Богдан слушал секретаря в пол уха. Не это сейчас занимало его. Десять минут назад он ходил в туалет по малой нужде. При мочеиспускании он почувствовал такую резь, что прекратил тужиться. Бросив взгляд вниз, он побледнел. В области уретры виднелись какие-то непонятные выделения. Устье её было немного покрасневшим и чуть припухшим.
Богдан не был искушён в урологии, но первой мыслью было:
«Кто же меня наградил?» - подумал он, добавив про себя несколько непечатных слов.
Кандидатов на сей момент в его жизни, было три.
«Марина? Вряд ли. Она проверена неоднократными близостями, а последняя была неделю назад. Олеся? Могла. Она чернокожа, а они первые СПИД в Европу занесли. Но после неё утром ничего не было. Параска? Чёрт, она была последней. Точно, наверное, это Венера, сука, меня каким-нибудь сифаком и наградила».
Богдану представился прогнивший, заваленный внутрь нос, звёздная сыпь на груди и вообще по всему телу, и он вздрогнул. С трудом домочившись и с ожесточением лязгнув крышкой, он вышел из туалета, даже забыв погасить свет и спустить воду.
- Слушай, Олежа, у тебя по урологии на примете никого нет? – мрачно спросил Богдан.
- Перед Вами, Богдан Спи… Иванович, все наши доктора двери открывают, - проницательно сказал секретарь. – Но есть у меня на примете один особый. Большой умница, доктор наук.
- Зови его сюда, - сказал Богдан и поморщился.
Секретарь взял трубку с телефона Богдана и набрал номер. Через десять секунд он повесил трубку и сказал:
- Ехать надо.

Умница был полным человеком средних лет в белом халате и медицинском колпаке.
- Что вас беспокоит? – спросил он, приняв Богдана за письменным столом, закиданным делами больных, другими бумагами, мобильным дорогим телефоном со встроенной камерой, и календарём с рекламой «Спемана».
- Резь, - сказал Богдан. – И выделения.
- Давно? – миролюбиво спросил уролог.
- С сегодняшнего утра.
- Очень хорошо, - сказал доктор. - Удивительно дисциплинированный вы пациент попался. Обычно досиживаются до последнего, - добавил он вставая. – Пройдёмте со мной.
Богдан зашёл за ним в холодное, оббитое белым кафелем небольшое помещение, где стоял топчан. На металлических столах лежали металлические круглые кастрюли, закрытые дырявыми крышками. Богдану оно напомнило манипуляционную, знакомую ему с детства по уколам, и он внутренне забеспокоился.
- Показывайте, - попросил доктор, натягивая латексные перчатки.
Богдану этот жест показался зловещим.
Богдан стянул брюки.
- Значит, говорите, резь, - добродушно говорил доктор, с любопытством рассматривая съёжившийся от холода и страха конец Богдана. – Какие либо выделения наблюдались?
- Бежевые какие–то были.
- Замечательно, значит, наблюдались жёлтовато-белые выделения… Сексом давно занимались?
- Третьего дня, - сказал Богдан, применив почему-то устаревшую форму отсчёта времени.
- Это подходит, - сказал толстяк.- Так, мне нужно взять мазок. Наклонитесь, пожалуйста, вот сюда на кушеточку.
Стоя, по сути, раком, Богдан увидел, как доктор открыл какую-то баночку, и вымазал латекс своих рук в субстанцию, похожую на вазелин.
- Смотрите прямо, - сказал уролог, поворачиваясь к нему.
Богдан понял и похолодел; эти поднятые руки говорили сами за себя.
Он почувствовал жжение в области заднего прохода, потом едва выносимую боль.
«Вот она, жизнь без прикрас», - подумал он.
Он ещё хотел подумать:
«Всё делаем через зад», - но дикая боль не дала такой возможности.
Богдан скрежетнул зубами и сделал усилие, чтобы не заорать благим матом.
- Расслабьтесь, расслабьтесь, - услышал он успокаивающий голос доктора.
«Легко сказать, тебе бы так», - подумал Богдан, и новая волна боли захлестнула его, выдавливая всё содержимое по члену наружу.
Наконец уролог вытащил латекс и выбросил его в мусор. Боль понемногу начала униматься, толстяк влез в прорезь уретры палочкой и взял мазок.
- Всё, можете одеваться, - сказал он. – Поздравляю вас, с простатой у вас всё в порядке.
- А что это за резь? И что за выделения? – спросил Богдан. – Неужели сифилис прицепился?
- Niesseria gonorrhoeae, - услышал он в ответ какую-то тарабарщину.
- Что-что? – не понял он.
- Гонорею или в простонародье триппер я, милейший, у вас подозреваю. Но точно скажу после анализа мазка.
- Значит, триппак, - пробормотал Богдан.
- После анализа, - повторил уролог, подняв палец.
Он оставил Богдана в своём кабинете, а сам куда-то ушёл с мазком. Богдану уже порядком осточертело рассматривать плакаты на стенах с изображением половых органов в разрезе, с детальным описанием инфекций, передающихся половым путём, тут же призывы вести упорядоченный образ жизни, средства контрацепции и рекламу медицинских препаратов, когда он, наконец, явился.
- Так и есть, - заговорил он с порога. – Кофейные зёрна…
- Какие зёрна? – опешил Богдан.
- Микроорганизм, вызывающий гонорею, относится к гонококкам. Эти двойные шарообразные бактерии, диплококки, под микроскопом похожи на кофейные зерна, - пояснил доктор, присаживаясь к себе за стол.
- Что делать? – тревожно спросил Богдан.
- Выпишу вам единоразово антибиотик. Гонорея в начальной стадии, очень кстати вы быстро пришли, - с этими словами он что-то чиркнул на отрывном листочке блокнота.
- И это всё? – удивлённо спросил Богдан.
- Вы вовремя пришли, - вместо ответа сказал уролог.

*****

Богдан рассчитался в своём отделе, получив жалкие крохи и завистливые взгляды сотрудников. Они каким-то образом узнали, что он переводится к самому Рубинштейну. Богдан ушёл из отдела как тень, не выставив даже прощального стола. Всё это было уже как-то нереально, реальность расплывалась и становилась как бы понарошку.
Итак, акценты сместились. Настоящая жизнь была теперь в игре, и он жил здесь и нею почти постоянно, вечерами только выходя, чтобы передохнуть. Он отгородился от всех, даже Коли Москаля, считая того вымышленным героем. Он засыпал на своём шатком диване, и сон был третьей виртуальностью. Она была бледной копией своих прототипов, но всё же была. Таким образом, Богдан уже жил в трёх измерениях или вернее мирах. Утром он брёл на работу и садился в почти родное кожаное кресло, как космонавт в кресло пилота марсохода в будущем. Разговоров с профессором почти не было, тот был погружён в мысли о реальности и нереальности. Он, было, вдруг заявил, что, дескать, эврика, и что земная жизнь, как есть – реальна, так как в ней множество сознаний находится одновременно, и каждое рассматривает окружающее параллельно с другими, и здесь нет приоритета. Его же виртуальность сделана для одного человека, все остальные люди – очень реальные, но всё же пустышки, не обладающие сознанием. Потом он хмыкал и говорил, что если бы он создавал виртуальность для двух параллельных и одновременных участников, то создал бы, пожалуй, виртуальную материю вокруг них, и чёрт его знает, возможно, они и смогли бы взаимодействовать вместе. Раз есть двое, то возможен и миллион и миллиард и много. Через день, походив и погундосив себе что-то под нос, он заявил, что вообще не видит разницы между реальностью и не реальностью. Не удовлетворившись этим, он продолжил думать, странно косясь на Богдана и иногда даже бранясь.
Богдан был занят более земными вещами. После убийств по его приказу, рынок топлива нефтепродуктов был узурпирован и монополизирован. С подачи секретаря также была проведена робота с людьми убитых. Крупные - расстреляны или запуганы, мелочь разбежалась сама собой. Ближайшие родственники спешно уехали за границу; воздействия страхом были убедительней любых мер. Структуры бывших олигархов были полностью перепаханы и на улицах Харькова и всей Слобожанщины над всеми поголовно заправками зареяли новые флаги с надписью «ХарьковНафта». С мясниками была проведена беседа, этого оказалось достаточно. Возмущений было много, в том числе в мировом сообществе. Но единственный кто попробовал более или менее активно возмутиться, это какая-то толпа, подошедшая к его резиденции с лозунгами и транспарантами. Но на этот раз Богдан по печени не получал. Он смотрел из окна, как предварительно подготовленные пожарные расчёты водомётами расчищали площадь перед его резиденцией. Богдан смотрел на бегущих и мокрых, как хлющи, людей, и не один мускул не дрогнул на его лице.
Если кто-нибудь спросил бы его про жалость, то он бы ответил:
«Я так долго всех жалел, что жалости у меня не осталось».
А может, он бы ответил по-другому или вообще ничего, кто знает?
Уже теперь Богдан разрешил позаботиться о своей безопасности.
«Лучше принять меры, чем потом клянчить у профессора опять воскресить меня», - думал он и это точно.
На место убитого Коли был взят Паша - видавший виды тип без бугров мускулов и вообще похожий на больного чахоткой, но с широкой костью, с шестым чувством и служивший в горячих точках по всему миру.
Свита Богдана был усилена агентами в штатском, а непосредственно в кортеж вставили две дополнительных милицейских машины, сзади колоны и спереди. Плюс к этому был дополнительно взят вертолёт сопровождения для обзора ситуации с воздуха, и иногда, предполагалось, чтобы он летал на нём.
- Шансы выжить у меня поднимаются на пятьдесят процентов, а это немало, - сказал Богдан, рассматривая геликоптер.
Сегодня с утра Богдан был в приподнятом настроении: открывали первый публичный государственный дом. Двухэтажное здание в стиле модерн возвели ударными темпами на месте бывшей библиотеки для детей.
Последнее время, во-первых, детей становилось всё меньше и меньше, а те, что и рождались, литературе предпочитали красочное голливудское кино и мультяшки, в начале девяностых прорвавшиеся сквозь брешь в железном занавесе на голубые экраны и затмившее Котов Леопольдов, Незнаек на Луне, идейно подкованных Неуловимых Мстителей и Электроников – мальчиков из чемодана. В конце девяностых мальчишки и девчонки уже предпочитали просиживать за компьютером, а при наличии доступа в Интернет выходить в него, особенно посещая порносайты. Библиотека же почти пустовала, книгами интересовались только голодные мыши. Но и их мало интересовали сами книги, только корешки. Хроническое безденежье госучреждения отразилось и на состоянии самого здания библиотеки. Крыша прохудилась, и первое время библиотекарши подставляли тазы под лившуюся через дыры воду, но потом она прохудилась ещё больше, много библиотекарш поуходило из библиотеки, главным образом торговать на рынок, и вода лилась прямо на пол. Вскоре здание пришло в негодный вид, стало готовое в любой момент рухнуть, это и решило его судьбу. Оно было снесено, для этого достаточно было одного удара ковшом экскаватора, и на его месте одно из подразделений Харьковгорстроя быстро возвело здание публичного дома. В общем, за небольшой период времени одно публичное заведение было заменено другим.
В прессе и печати не прошло всё это гладко. Первой возмутилась церковь, чем и накликала на себя пристальное внимание Богдана, а потом и беду.
- Запретить, - сказал Олегу Петровичу Богдан. – Утварь, иконы распродать; молодому государству нужны деньги.
Секретарь категорически замотал головой.
- Богдан Иванович, нецелесообразно убивать курицу, несущую золотые яйца. Церковный бизнес хорошо налажен за многие тысячелетия. Этот рынок высокорентабелен и оценивается в десятки миллионов долларов; есть смысл приобщиться.
- Да, но они плодят религиозных фанатиков, а от этого все беды.
- Каждый заблуждается, как может, а фанатиков можно взять на учёт и на проработку.
- Так почём, ты говоришь, опиум для народа? – спросил Богдан.
- Многие десятки миллионов долларов и он увеличивается после недавних убийств и разгонов демонстрантов.
- Хм, - пробурчал Богдан. – В твоих словах есть зерно истины.
- Да этот бизнес подоходней будет, чем даже секс индустрия, - горячо воскликнул секретарь. – Подумайте сами, бедная девушка может обслужить только одного клиента, ну максимум трёх, а священник может массы. И если девушка пашет в поте чела своего, то есть физически и с какими-то ублюдками с отвисшими животами и выпяченными варикозными венами, то священник только разглагольствует и кадилом помахивает - лафа.
- Ты прав, Олежа. Будь по-твоему. Не будем убивать курицу с золотыми яйцами. Пускай несётся, пока. Ты мне скажи, попы налоги платят?
- Одно только слово что платят, - скривился секретарь. – Они ж себя некоммерческой организацией ставят и ещё и пожертвования собирают...
- Довольно. Отныне будут платить. И ещё – прихожане тоже. Поставим кассу при входе, и будем продавать билеты по ммм… по две гривны с верующего.
- Блестящая идея, Богдан Иванович, но дороговато… Там есть и откровенно убогие.
- Ладно, гривна. Одна символическая гривна. А кто даже не сможет себе такое позволить, пусть лучше пойдёт хлеба купит. Всё лучше, чем святым духом питаться.
- Я всё понял, Богдан Иванович, - сказал секретарь.
- Будут возмущаться, ведите себя жёстко с ними, но прилично.
- Слушаю, Богдан Иванович. Всё у нас получиться. Крепко вы посеяли страх, а попы между тем, тоже люди.
Помимо церкви, возмущались ещё только какие-то женские общества, и старики, в основном старушки. Богдан не обращал на них никакого внимания, он и не думал, что концепция секс индустрии вызовет такую поддержку в сильной половине и половине половины женской половины. А может это был Страх?
Открытие публичного дома намечалось на одиннадцать, и без пяти десять Богдан уже подъезжал к кирпичному особнячку с синей крышей. Над входом висела большая, подсвечиваемая ночью, вывеска:

ДП Публічний будинок №1
Розпорядок роботи: цілодобово

«Чайка» заехала во внутренний, припорошенный первым снежком, двор, где уже были несколько агентов; тут же возле мусорных баков сел и вертолёт. Богдан не выходил из машины. Он сидел и ждал, пока ему откроют дверцу. И дело не в том, что он стал лентяем или надменным, просто он стал более осторожным. Наконец дверца была распахнута, и Богдан выбрался из машины.
- Добрый день, Богдан Иванович, - поздоровался с ним усатый мужчина с проницательными глазами, в камуфляже, выглядевший военщиной по сравнению с элегантно одетым Толиком. – Начальник охраны Говорков.
- Ну что, Говорков, всё в порядке? – спросил Богдан.
- В абсолютном, Богдан Иванович. Штат хорош, везде камеры, девушки и клиенты будут в безопасности.
Богдан хотел что–то сказать, но увидел спешащего к ним ещё одного человека, но на этот раз в штатском.
- Эдуард Михайлович Блох, заведующий, - представился человек.
Богдан пожал протянутую руку и посмотрел на заведующего. Он был не по-харьковски загорел, одет с иголочки, и его еврейское лицо выражало уверенность и властность. Он понравился Богдану, так как был похож на крепкого хозяйственника, что было и нужно Богдану.
- Я думал, меня встретит мадам, - сказал, тем не менее, Богдан, обращаясь к Олегу Петровичу.
- Эдуард Михайлович очень опытный человек, - вступился за него секретарь. – После эмиграции из Харькова работал управляющим в лучших домах Хайфы, Гонконга и Амстердама.
- Кем же вы работали до эмиграции? – осведомился Богдан.
- Заведующим детским садом, - ответил топ-менеджер.
- Вижу, опыт у вас есть. Но скажи, воровать будешь?
- У меня приличная оплата. Нет, - не дрогнув, ответил заведующий.
- Конечно не будешь, - сказал Богдан. – А будешь, - Богдан зевнул, - расстреляю.
Богдан увидел, как дрогнул желвак за щекой Эдуарда Михайловича, как прыгнул в сторону мгновенно расширенный зрачок, но потом рябь на лице быстро прошла.
«Страх, - подумал Богдан, - вот что отпирает все двери. Всего лишь одно слово, девять звуков и он не будет воровать целый год, а может быть и все два. Потом страх, конечно, притупится, но его можно нагнать снова».
- Богдан Иванович, журналисты просятся… - сказал рядом стоящий Олег Петрович, получив соответствующее сообщение по рации.
- К чертям, - сказал Богдан ему, и потом к заведующему:
- Ну, веди, показывай своё хозяйство.
Они пересекли внутренний двор, вошли с чёрного хода, прошли по длинному коридору с белыми стенами и, наконец, очутились в по отельному обставленной приёмной. В большом холле, сразу при входе, стояла стойка рецепциониста под мрамор, на которой были разложены фотоальбомы с картотекой девушек, сзади на стенке висели ключи от номеров. Рядом на колоне висел плакат с правилами заведения, на котором аршинными буквами было выведено «детям до шестнадцати посещение запрещено», дальше шло много мелкого шрифта. Если клиент выбирал девушку, то он мог пройти с ней к бару, где в приглушённом свете стояла батарея бутылок, в основном с шампанским. Дальше, немного вглубь, между баром и окном помещались круглые столики с мягкими кожаными диванчиками в обрамлении кадок с пальмами, где посетитель мог выпить, обнять и пообщаться с девушкой. Ещё дальше, на небольшом танцполе он мог потанцевать. И, наконец, совсем далеко была видна витая широкая лестница, ведущая на второй этаж. Возле лестницы Богдан приметил малозаметную дверь, которая как он знал, вела в подсобные помещения: он видел план. Там располагались пульт охраны, врачебный кабинет профосмотров, кабинет директора, бухгалтерия.
Осмотр первого этажа воочию произвёл на Богдана хорошее впечатление. В холле было уютно, интимно и даже по-своему романтично.
- Ну что ж, ты неплохо поработал, - сказал Богдан секретарю, и тот довольно кивнул. – Второй паб назовем «Райский уголок».
Наконец Богдан увидел девушек и весь персонал заведения. Пока Богдан рассматривал обстановку, заведующий согнал всех вниз.
Девушки спустились с лестницы гурьбой. Они были одеты торжественно, в одинаковые белые блузки и чёрные облегающие бёдра, с разрезами по бокам, юбки. Одна была, правда, одета иначе. Она шла спереди и несла в руках каравай с солонкой.
- Добрый день, девочки, - поздоровался первым Богдан.
В ответ он услышал хоровое приветствие. По знаку заведующего, проститутка в украинском народном костюме с поклоном подала хлеб-соль. Богдан отломал краюшку свежего каравая и обмакнул в соль. Запечённая корка захрустела на его зубах.
- Ну, как настроение? – спросил он, дожевав.
«Хорошее», «отличное» и даже «боевое», - послышалось из группки.
- Хорошо, - сказал Богдан. – Юмор – это хорошо.
И хотя и на Богдана смотрели десяток пар, знающих жизнь без прикрас, глаз, Богдан почувствовал потребность что-то сказать.
- Девушки, - откашлявшись, начал он. – На вас возложена большая ответственность. Вы не просто жрицы любви. Вы призваны поднять экономику нашей многострадальной страны в центре Европы. Вы первые ласточки и это всегда не просто. Но за вами будут другие, и вам станет легче. Ваша работа изнурительна, и… - он оборвал своё выступление на полуслове.
Оно звучало дико, идиотски и вообще было ни кому не нужным. Девушки знали, на что идут, а что ему до всего этого, никого не касалось, и он сделал знак заведующему.
Тот подскочил и представил первую проститутку:
- Илона.
Это была брюнетка лет двадцати с полным бюстом и крутыми бёдрами.
- Настя…
Блондинка лет двадцати четырёх, с несколько потасканным, но всё же довольно миловидным лицом…
- Диана…
Богдан шёл мимо строя девушек, заложив руки за спину, как командир взвода идёт вдоль шеренги бойцов, и всматривался в проституток.
- Катя…
Некоторые ему не нравились. Вопреки ожиданиям, набор девушек был осложнён не такими уж и многочисленными заявками соискательниц.
«Одни не доверяют ещё, - сказал тогда ему секретарь. – Другие сутенёров боятся, а вообще девушки нормальные, и то, что вам которая не нравится, это не значит, что она не найдёт своего клиента».
Богдан согласился, но приказал разогнать сутенёров.
- Алиса…
Мимо него проплыло свежее лицо с нежной кожей, небольшой грудкой и большими почти ещё детскими глазами, познавшими грех. Девушке на вид было не более шестнадцати. Богдан, не останавливаясь, шёл дальше.
- Рината…
Богдан остановился возле миниатюрной, двадцатишестилетней шатенки и, взявшись за подбородок, открыл ей рот. Зубы у немолодой проститутки были белыми, без дырок и камней, язык не обложен. Из недостатков рта было только то, что прикус был немного неправилен. Богдан удовлетворённо закрыл ей рот и продолжил осмотр.
- Аня, Света, - услышал ешё он, когда дошёл до последней.
- Галя, - услышал он имя девушки, на чью кисть он недоумённо смотрел. Кисти не было, вместо был протез.
- Что это такое? – спросил он недовольно. – Вы что, на инвалидах наживаться вздумали?
- Она сама к нам пришла, - сказал заведующий. – А такие девушки пользуются особой популярностью.
- Это правда? – строго спросил Богдан у Гали. – Тебя никто не заставлял?
- Ні, - тихо ответила девушка, стараясь спрятать кисть за спину. – Я сама. На інших роботах інвалідів у нас не дуже беруть...
Что-то похожее на жалость шевельнулось в душе Богдана, но быстро успокоилось.
«Как быстро я зачерствел», - удивлённо подумал он и, забыв о Гале, пошёл дальше знакомиться уже с персоналом.
Потом он поднялся на второй этаж, и ему показали номера. Они были небольшими, но уютными. В каждом был туалет, душ, ванная.
- Хорошо, - сказал он после осмотра. – Мне у вас нравится.
- Не желаете стать нашим первым клиентом? - спросил Эдуард Михайлович.
- Отчего же, - сразу согласился Богдан. – С удовольствием.
Заведующий широким жестом красноречиво обвёл девушек.
- Та, что в костюме, - сказал Богдан, уж больно сексуально смотрелась проститутка в своих красных сапожках, вышитой сорочке и заплетёнными в волосы цветными лентами.
- Полина, - сказал заведующий девушке.
Полина положила на стол всё ещё сжимающий в руках каравай и с кроткой улыбкой поднялась по винтовой лестнице. Там её уже ждал Богдан, обуреваемый похотью. Она взяла его за руку ввела в свою комнатку и закрыла за собой дверь.
Через десять минут Богдан вышел, на ходу застёгивая ширинку. А вечером ему позвонил Блох и сказал, что в кассе уже три тысячи долларов США в гривневом эквиваленте. Богдан глянул на часы. Было без мелочи девять, бордель открылся в одиннадцать. Не надо было быть Пифагором, Героном или Хароном, чтобы подсчитать, что с такими темпами, хвалёная на весь мир, но поруганная за границами славянская красота, сможет поставлять в казну не менее ста тысяч валюты ежемесячно.

*****

Богдан сидел за столом и остервенело хлебал горячий чай. Перед ним как побитая собачонка стоял Олег Петрович. Он любил своего хозяина преданной любовью, но не принести ему нехорошие новости он не мог.
Дело в том, что ночью неизвестные бросили гранату возле парадного входа в публичный дом №1. Никого не ранило, но от взрыва повылетали стёкла и осколками посекло неоновую вывеску. Более того, грохот взрыва напугал девушек, а самое главное посетителей.
- И ещё, - нерешительно промямлил секретарь.
- Ну что ты переминаешься с ноги на ногу, как будто в чём-то виноват. Что там ещё стряслось?
- Да попы вы… каблучиваются.
- Чего им ещё надобно?
- Недовольны, видите ли, вашим вмешательством в лоно церкви, так сказать, - Олег Петрович вытащил блокнот и прочитал:
- А митрополит Харьковский Серафим публично обозвал вас исчадием ада, порождением Сатаны и Антихристом.
Внезапно злость Богдана пропала, и он громко засмеялся. Смех его не скоро закончился, а когда закончился, то глаза горели коварным огнём.
- Не угомонятся никак, мало страху навёл. Не поняли, значит, они ничего. Хорошо, будь по-вашему, Антихрист так Антихрист, - процедил Богдан. – Приказываю в кратчайшие сроки организовать отдел …, - Богдан немного подумал, - очистки. Да, именно очистки на постоянной основе.
Секретарь выжидательно смотрел, пока Богдан закурит.
- Неугодных будем устранять, а что делать?
- Я вас понял, Богдан Иванович, - сказал секретарь и чиркнул что-то в своём блокноте. – Но хотелось бы знать вашу стратегию в двух словах хотя бы. За последнее время, мне кажется, она у вас резко изменилась.
- Да, Олежа, изменилась. Я хочу сделать из сказки быль, а из утопии реальность. Я хочу поднять страну в кратчайшие сроки, лучше всего за полгода. Я хочу, чтобы на полях не росли лопухи, асфальт на дорогах не был дыряв, а по обочинам не валялись пьяные. Но ты был прав: добром ничего не сделаешь, так попробуем злом. Но я хочу быть абсолютным злом, и так чтобы другое (меньшее) зло не путалось у меня под ногами. И ты, - Богдан ткнул пальцем в секретаря, - поможешь мне в этом.
- Положитесь на меня, Богдан Иванович, мы угомоним кого надо. Но как вы собираетесь поднять экономику за полгода?
- Я думал над этим. Все государства живут за счёт других, нам нужны внешние деньги. Нам нужно предлагать товары, услуги на экспорт. Деньги можно заработать разными путями. Например, продавать лес или бомбардировщики. Но всё это нам не подходит. Мне нужно большие деньги при маленьких затратах или вообще без них. И главным направлением я здесь выбрал туризм. Эти ублюдки в шортах и фотоаппаратами ездят на Мальдивы, в Египет и там тратят огромные суммы. Их нужно переманить сюда. А как? Да просто. Создав такие достопримечательности, которым нет равных в мире. Мы создали первый бордель. Потом создадим их сеть. Они окупятся за три–четыре месяца, потом мы получим в своё распоряжение приличный стабильный доход. Дальше больше, я хочу создать какое-нибудь грандиозное строение, которое обеспечит страну туристами столько, сколько будет стоять. Нам нужно делать деньги из ничего, из воздуха, из земли, не гнушаясь ничем. Как пример, знаешь, что я вчера придумал?
- Что, Богдан Иванович? – заинтригованно спросил секретарь.
- Мы будем рыть клады, - сказал Богдан, ожидая реакции секретаря.
- Идея хороша, но их нужно сначала найти, - чуть пожевав губами, сказал Олег Петрович.
- А как их найти? – горячо спросил Богдан, подавшись телом вперёд.
- Не знаю, может рыть колодец и случайно наткнуться?
- Дурак ты, Олежа, и предки твои дураки, - довольно сказал Богдан, откидываясь на спинку кресла и закуривая очередную сигарету.
- Ну не знаю, Богдан Иванович, колитесь.
- Мы будем раскапывать кладбища и могилы, - снисходительно пояснил Богдан. – Видишь ли, мой добрый, глупый Олежа, даже в наши дни сохранился обычай класть в гроб покойнику монетки. Обычай идиотский, предназначенный для оплаты в загробной жизни, но мы ему можем найти применение и в обычной жизни. Ты знаешь, есть выражение время – деньги. Ты представляешь, сколько может стоить монетка из кармана истлевшего трупа трёхсотлетней даже давности? А сколько таких монет можно изъять у целого кладбища? Я не говорю уже о том, что у отдельных богатеньких останков можно поживиться и золотыми зубами, мне кажется, в то время в моргах не рвали всё подряд.
- Да в то время и монеты-то ходили золотые и серебряные, - оживился секретарь. – А что, хорошо бы напасть на захоронения богатых воинов козацкой добы. Там и саблей можно поживиться или ещё лучше раскопать богатого купца времён Киевской Руси, а может, и до нашей эры.
- Ведь можешь когда захочешь, - похвалил Богдан.
- Но как мы найдём курганы?
- Об этом нам скажут историки, мощные металло - и кальцие – искатели. А возраст нам сообщит глубина залегания.
- Мне кажется, не стоить брезговать и столетними могилками, - с ясным взглядом пробормотал Олег Петрович. - Даже ныне живущие старухи могут указать нам эти места.
- Сто лет назад, что там, керенки ходили?
- Да нет, насколько я знаю царские деньги, революции ещё не было… Отличная идея, очень оригинальная даже я бы сказал, Богдан Иванович. И археологи с палеонтологами будут рады, только вот церковь не очень…
- Поэтому и нужно её угомонить, - чётко сказал Богдан.
Секретарь ушёл формировать отдел очистки, унося при этом пустой стакан из-под чая, но оставив два не плохих рацпредложения.
Они касались, однако, не костей, а живого материала.
«Во-первых, - посоветовал секретарь, - учредить калым за невест, идущих на экспорт, то есть замуж за рубеж, как правило за арабов, американцев и европейцев, в размере ну скажем десять - пятнадцать тысяч долларов за единицу. При чём вся эта сумма должна быть возложена на иностранца».
«Продолжай», - сказал ему тогда Богдан.
И окрылённый Петрович выложил всё. Как наши женщины рвутся замуж за иностранца, как и иностранец, в свою очередь, ещё со времён Кафы старается их взять, потому что они крайне выгодно отличаются от местных жён. Во-первых, они очень покладисты и не зарвавшись. Умеют готовить и даже вкрутить лампочку, что актуально для зарубежа, где такое может сделать только электромонтёр. Не исключено, что некоторые, скажи им, могут и коня на скаку остановить. И потом, они ценны белою дивной красотою и что их можно трахать практически постоянно, и при этом она не будет говорить, что у неё болит голова и нарушаются права. И при всех этих достоинствах они расползаются за рубеж беспошлинно?!
- И действительно, - сказал Богдан. – Как могли допустить?
Секретарь цинично сказал, что всё через зад, но Богдан его прервал, призвав к делу. Он только прибавил, что пора прекратить разбазаривание генофонда, во всяком случае, за здорово живёшь. Для этого иностранец должен уплатить указанный калым. Дело в том, что для него (для иностранца) это трёх или четырёх месячная зарплата, о чём смешно как о деньгах и говорить, но существенное пополнение для Харьковского бюджета. Кроме того, это будет служить и проверкой. Если же новоиспечённый жених не находит такой суммы, значит он нищ. Более того, очень часто иностранец пресыщается русской плотью и девушка или женщина находится одна во вражеской стране, где её рассматривают как второсортный материал, каковым там она, по правде говоря, и является. Поэтому также и предлагается, из части уплаченного женихом калыма формировать страховку или помощь в таких случаях. Сюда может быть включена юридическая помощь и вплоть до доставки домой, если нужно.
- Дельно говоришь, Олежа, молоток, - похвалил Богдан своего секретаря, когда тот кончил. – А посему пиши в свой блокнот мой приказ: учредить пошлину с невесты на уровне максимума, то есть пятнадцати тысяч долларов США с оплатой в нацвалюте по курсу нацбанка Харькова, установленному на день платежа. Из них формировать треть на страховку. Выполнение в страховых случаях возложить на вновь созданные отделы при диппредставительствах.
- Может создать ещё комиссии для отбора невест, а, Богдан Иванович? Отдавать им только рухлядь, а?
- Что ты имеешь ввиду под словом «рухлядь»?
- Больных, немолодых и некрасивых, - пояснил Олег Петрович.
- Да кому они нужны? Нет, Олежа. Наша задача в том, чтобы женщины наши сами не ехали за араба. Чтобы здесь наладить жизнь и чтобы они в наших мужиках искали своё бабье счастье. А вообще, они и не пойдут за рубеж. Ты забыл о конкуренции и о скупости иностранца. Пусть он и получает по несколько тысяч баксов, но жмёт каждый цент. В таком случае, за невестами он будет обращаться к нашим конкурентам славянам, где нет калыма. Но всё равно спасибо за идею. Я думаю, наш калым сыграет психологически; эти идиоты будут думать: раз он есть, значит и материал стоящий. И поступления в бюджет кой-какие будут. В любом случае мы выигрываем: наши бабы нам и самим нужны. Это лучше, чем потом выйдешь в народ, глядь, а он жёлто-чёрный.
Секретарь кивнул:
- Тогда касаемо детей-сирот, - сказал он. – Сейчас там коррупция, здоровеньких отдаём за границу, плохоньких в наши семьи. Предлагаю наоборот, с созданием «одного окна».
- Вот это, да, - согласился Богдан. – И побыстрее создавай отдел очистки.
Когда он ушёл Богдан поднял трубку и начал названивать.
Первым долгом он позвонил прямиком в бордель. Он (бордель) был детищем Богдана, и на душе у правителя после теракта было неспокойно. Он опасался за целостность его стен и за поток клиентов, но заведующий успокоил его, сказав, что здание охраняется сейчас не только внутри, но и снаружи, и что посетители есть. И хоть иностранцев и нет, кроме двух пакистанцев–медиков, не бельмеса не понимающих по-русски, отечественный посетитель идёт, после двух рюмок водки не опасающийся уже не то что гранатных, но и термоядерного взрыва за стеной.
Несколько успокоенный заведующим, Богдан переключился на другое. В глазах его стояли золотые дублоны, насыпью лежащие, едва копнёшь, сундуки с каменьями в монастырских схронах, и разбитые казацкие галеры, лежащие на дне Днепра с награбленными несметными сокровищами.
- Ничего этого нет, - сказала борода клинышком и тоненько, противно засмеялась.
«Лжешь, собака», - хотел воскликнуть Богдан и схватить за жидкий клинышек, но, сдержавшись, только спросил:
- Как нет?
- Ну может и есть, но дублонов у нас никто ещё и не находил, это ведь испанская старинная монета, которая, может, теоретически и могла попасть к нам, но практически нет. В основном царские монеты Российской Империи, злотые Речи Посполитой, изредка татарские деньги, ещё реже греческие. Казаки если и плавали, то на чайках, а если и на галерах, то только прикованные к вёслам в виде рабов на море, да и Днепра на Слобожанщине нет.
«Чёрт, я и забыл, что в моей власти только Харьковская область, а не вся Украина», - пораскинул мозгами Богдан.
- Признаюсь, я в истории не очень. Учил когда-то в школе, но в этом возрасте она оторвана от действительности, и я многое забыл. Но всё же, неужели нельзя ничем поживиться на земле предков, неужели нет ни одного скифского кургана?
- Почему же, есть, но те, что найдены, раскопаны и изучены уже. Очень многое нам сообщили о том времени останки, сам ритуал погребения…
- А помимо костей там было что-то ценное? – прервал его Богдан с алчно горящим взглядом.
- Останки и есть ценность. Всё ценно для науки. Были ещё наконечники стрел, посуда, интересно было сделано древко одного копья…
- Я не об этом, папаша, - опять прервал его Богдан. – Реально ценное было что-либо?
- Что вы подразумеваете под этим? – неприязненно осведомился клинышек.
- Золото, серебро, бриллианты. Вы находили на нашей территории по настоящему ценные деньги?
- Да, несомненно. Мы постоянно находим золотые, серебряные деньги разных эпох, но особенно ценной оказалась ольвийская бронзовая монета второго столетия до нашей эры с изображением Аполлона, лиры и сокращением…
«Я ему про золото, он мне про бронзу. Нет, с этим каши не сваришь, - думал Богдан, быстро сбегая по крутой лестнице Харьковского Университета. - Ну что ж, поищем других».
Через час Богдан из истории знал уже многое. Главное, сокровища в земле на Слобожанщине есть. Делятся они на три типа. Любые монеты серебром, золотом, и с начала двадцатого века всё больше медью. Имеют нумизматическую ценность, иногда довольно большую. Встречаются как одиночные (в своё время оброненные с умыслом или без оного), единичные (в гробах) и концентрированные (в виде намеренных кладов). Клады образовывались обычно в смутные времена. Это характерно для козацких времён, белогвардейских войн, и коллективизации. Ценность на рынке также представляют другие артефакты, которые могут быть найдены в земле. Сюда относится козацкие сабли, пистоли, турецкие ятаганы, русские медали, немецкие кресты, и другие целые, хорошо сохранившиеся предметы от пребывания на территории «дикой степи» (так когда-то называлась Слобожанщина) скифов, гуннов, печенегов, татар, малороссийских козаков, великорусских мужей, поляков, россиян, немцев, советов. Особый интерес «чёрных археологов», как узнал Богдан, при раскопках фашистских захоронений времён Второй Мировой Войны, состоял в том, чтобы найти немецкий посмертный медальон. Это была алюминиевая пластина с выбитым индивидуальным номером солдата. Предъявленная в бундестаг, она давала возможность потомкам подать прошение о пенсии. И такие пластины предприимчивые дельцы продавали безутешным родственникам за несколько тысяч евро.
Все указанные артефакты искались металлоискателями и в некоторых случаях георадарами. Места поиска определялись интуицией, историческими фактами и наобум. Особенно перспективными казались поиски вдоль Муравского шляха, по которому крымские татары ходили набегами на Русь; Изюмский шлях, который стал впоследствии альтернативой Муравскому, крепость Цареборисов, основанная в шестнадцатом веке, ныне с. Красный Оскол, с. Верхний Салтов Волчанского района, с Гориховый Гай Дергачёвского района, дно речек Северский Донец и Оскол, по которым осуществлялось плавание, собственно Харьков, основанный к слову в 1654 году, заброшенные сёла, места сражений и многое другое.
И последнее, чтобы достать реликт нужно много и часто копать, так как в земле много мусора в виде гвоздей, кусков плуга, и другого не представляющего ценности металла, который даёт фон.
Богдан не тратил времени даром. Через двадцать минут он уже был на «Хартроне». Заведующим отделом радиофизики носил почти такую же бородку клинышком, как и профессор археологии. Но отличие было. Он был одет хоть и так бедно, но не так чистенько, как гуманитарий. Пиджак на лацкане был трахнут молью, а на ворсе обшлага застряли крошки бутерброда, который он и ел. Бутерброд был с ливерной колбасой и маслом.
- Добрый день, - поздоровался Богдан, пройдя в его полутёмный, заваленный какими-то чертежами и пожелтевшими книгами, кабинет - не кабинет, так, коморку.
Клинышек смахнул крошки со стола, и что-то проговорил с набитым ртом, по интонации похожее на приветствие.
Богдан без приглашения сел на шаткий стул и выложил к. т. н.у Пульсарову, так по крайней мере он представился, суть. Дальше завязался разговор, который приводится вкратце.
- …Можете сделать?
- Мы можем сделать всё, - отозвался к.т.н.
- Что вам для этого нужно? – спросил Богдан.
- Время и деньги.

- … А кто вы такой? – спросил к.т.н.

- … Я политикой не интересуюсь, - ответил к.т.н.

- … Наша работа будет стоить…
- Что, овёс нынче дорог? – в шутку спросил Богдан.

- …А я не финансист, - в тон ему ответил к.т.н. – Предоплата 100%.
- А вы не чистоплюй…

- …Вы мне нравитесь, - сказал Богдан.
- …(молчок).

- … Месяца за два, - не думая, ответил к.т.н.

- …Это с главным инженером, - сказал к.т.н.

- …Как ему позвонить? – спросил Богдан.
- 2-22, - ответил к.т.н, из ящика стола доставая телефон.

- …Дело государственной важности, прошу зайти к кандидату технических наук Пульсарову, - сказал Богдан в трубку.

- …Это не розыгрыш, дурья твоя башка. Если сейчас не придешь, тогда я пойду к тебе…

- …Да, на гусеничном ходу, - успокоившись, сказал Богдан.

- …Пока два, - сказал Богдан. – А там посмотрим.

- … Я думаю лучше российских, - сказал главный инженер.

- … Ладно, я куплю сам и передам вам для установки, - сказал Богдан.

- … Спасибо (главному инженеру, поднёсшему огонь зажигалки к сигарете), - сказал Богдан.

- …Вообще-то у нас в Харькове тоже танки выпускают…

- …Тракторы тоже…

- … Ладно, подумаем, - сказал Богдан.

- …До свидания, Валерий Игнатьич, - сказал Богдан главному инженеру.

- …На космос работали, а земля – тьфу, но поработать надо, - сказал к.т.н.

- …Будет видно каждую песчинку, - сказал к.т.н.

- …Я вижу, вы чертовски продвинутый тип, - сказал Богдан.

- …Тридцать лет, почти на голом энтузиазме, - сказал к.т.н.

- …Перспективные технологии… при малых затратах? – спросил Богдан.

- … Радиоактивные отходы по всему миру… Хоронить в недрах земли, откуда по существу и взяты… Это топливо, редкий материал…Через тридцать лет туда зайдут роботы…
- А если не зайдут?
- Значит, не судьба.

- …Ещё? – спросил Богдан.

- …Много. Космос…
- Дорого, - сказал Богдан.
- Да. Тогда микрокосмос…

- …Ускорители нынче дороговаты… - сказал Богдан.

-… Вы не плохо владеете темой, - сказал к.т.н.

- …Да потому что науку по фронту финансировать надо было, а не воровать, блядь, простите за откровенность, - сказал к.т.н.

- И напоследок ещё раз вернёмся к нашим баранам, - сказал Богдан.

- …А ускорить можно? – спросил Богдан.
- Можно, но не нужно…

- …Ясно

- До свидания, - сказал к.т.н.


*****

Это был второй по счёту публичный дом. Он был заложен практически одинаково с первым, но строился немного дольше, почти до самого Рождества. Он поднялся на месте бывшего детского сада, на окраине города, и меры предосторожности были предприняты более серьезные. Во-первых, территория была обнесена красивым, но высоким забором, и от него до здания было не менее пятидесяти метров. Во-вторых, территорию освещали фонари, но в их плафоны помимо ламп были незаметно вделаны видеокамеры наружного наблюдения. И, в-третьих, на территории дома была создана группа быстрого реагирования. И четвёртое, в случае ЧП или терактов улица блокировалась, и уйти хулиганам с места вандализма было непросто.
Нужно отметить, что дом этот был неспецифичен. Спецификой его было обслуживание педерастов. Это довольно грубое, оскорбительное слово, поэтому мы не будем его приводить, скажем только, что произносится оно в русской речи как «пидарасов», то есть не так как пишется. Так вот дом этот был для геев или в простонародье «голубых».
Богдан долго не мог решить, как его назвать, публичный дом №2 было слишком неказисто, формально и неоригинально. Рассматривались названия «Райский уголок», «Голубая устрица», «Два товарища», «Содом» и «Гоморра», но, в конце концов, по варианту Олега Петровича он был назван просто: «Два Адама».
Олег Петрович, раз разговор пошёл о нём, был очень занят в последнее время. Он хлопотал по созданию отдела очистки, созданию небольшой, подвластной прямиком Богдану, следственной комиссии, выделению для них помещения. Он был часто в разъездах, и Богдан чувствовал себя в это время, как без рук.
Но Олег Петрович торопился, и вчера вечером он предстал перед Богданом и доложил о полной готовности отдела. Это было как раз кстати; была информация, что, несмотря на проверки, таможня в перерывах ухитряется брать. Была также неподтверждённая, но косвенная информация, что начальники таможен входят в сговор с проверками. Но Богдана в первую очередь волновал уголовный криминалитет. Своими последними шагами Богдан ему начал представлять серьезную угрозу. Он знал и без консультаций с Олегом Петровичем, Министром внутренних дел, Генпрокурором и Феликсом Прослушко, что рано или поздно те будут пытаться его ликвидировать.
За последние годы он сильно разросся и опутал всю страну, залазя своими щупальцами во все щели, в том числе и в правоохранительные органы, в суды и в тюрьмы. Поскольку щупальца было тяжело рубить, Богдан принял решение срезать верхушку, сработав на упреждение. В этом был и коммерческий резон, и списки начали готовиться в режиме полной секретности.
Когда он был весьма оперативно готов, то в нём значилось порядка тридцати имён.
- Карапета не забудьте, - сказал Богдан секретарю.
- Он фигурирует, - сказал Петрович, сверившись с бумагами.
- Поставьте в первых числах, - сказал Богдан.
Это было ненужной фразой. Весь перечень планировался к ликвидации одновременно. Час «Ч» был назначен на завтра, аэропорты и границы по имеющимся в списках именам были перекрыты тотчас, как список был утверждён. Олег Петрович убедительно попросил Богдана никуда из резиденции не выезжать, пока не будет всё кончено. Богдан понимал, что до конца кончить всё равно не удастся и впредь нужно быть очень осторожным. Но операция назначена на завтра, а сегодня: волков бояться - в лес не ходить и Богдан съездил в «Два Адама».
Он осмотрел интерьер, побеседовал с охраной. Ему представили проститутов; с заведующим он был знаком. Был хлеб-соль, но на этот раз без пламенных речей. Богдан смотрел на персонал со знаком «плюс» и «минус» молча и холодно. Так как и первый раз, ему предложили стать первым клиентом заведения.
- Почему бы и нет, - сказал Богдан, даже не подивившись своим словам.
Вспомнив уролога, Богдан выбрал Юлю, молодого юношу с девичьими чертами лица, под косметикой и макияжем. Вместе с ней он поднялся на второй этаж. Через десять минут он вышел, застёгивая ширинку. Ему не понравилась хотя и тщательно эпилированная растительность на теле проститутки и всё же различимый слабый запах мужского пота из-под женских духов, в остальном было сносно.
«По-моему, Антихрист – это слабо сказано, - думал Богдан, едя в машине. – Что-то это мне напоминает, но что? Семь смертных грехов», - догадался он.
- Олежа, а Библии у нас нигде не завалялось, - спросил Богдан, приехав в резиденцию.
- Нет, а что вы хотите?
- Посмотреть, что подразумевается под семью смертными грехами.
- Посмотрите в Интернете.
- Хотелось бы в оригинале.
- Его невозможно читать…
- Ну, ладно, - сказал Богдан, вспомнив, что и сам когда-то пытался вникнуть в суть подаренной Библии верующими родственниками, хотя он предпочёл бы скейт.
После перечисления кто кого родил и ещё одного абзаца, суть тогда расплылась, и захотелось спать.
«Если из книг, то подарили бы лучше Конан Дойля или Даниеля Дефо», - зло подумал тогда он.
Богдан зашёл на «Google» и семь смертных грехов через минуту были пронумерованы и расшифрованы на экране.
- Что за ересь? Гнев, гордыня, что это? Алчность, похоть… Скорее похоже на физиологический справочник. А я ещё хотел этому списку следовать, как истинный Антихрист. Интересно, я вроде точно помню, что где-то ещё должны были быть прелюбодеяние, мужеложство... А не убий где? Наверное, в других смертных грехах затерялось, к чёрту, обойдусь.
Всё это Богдан хоть и подумал, но также бормотал чуть слышно себе под нос, поэтому идёт через «тире».
Богдан вышел из кабинета и задумчиво посмотрел на секретаря.
- Что, не нашли, Богдан Иванович?
- Грехи – вздор, интерпретация. Но ты знаешь, о чём я подумал?
- Не знаю, но сейчас узнаю, - сказал Олег Петрович.
- Ты, Олежа, вообще читал Библию? – спросил Богдан.
- В моё время, Богдан Иванович, читали другое. Это были времена воинствующего атеизма и нас заставляли читать «Капиталы» Маркса – Энгельса и труды Ленина. Вот где настоящая мука господня. Этими томами убить можно было, настолько они были тяжелы. По сравнению с ними Библия – журнал «Мурзилка».
- Так ты читал или нет?
- Пробовал – но это тоже мучительно. Мы тогда больше читали Солженицына, - заключил секретарь.
- И всё же Библия не вздор, вот о чём я подумал, Олежа, - задумчиво произнёс Богдан. – Меня иногда удивляет, как легко мы рубим сплеча, составив только поверхностное мнение. Ну скажи, как может быть вздором книга, дошедшая до нас из глубины тысячелетий? Да она уже ценна тем, что это старьё, антиквариат. Кстати, дойди твой «Капитал» через тысячелетия и его тоже, не исключено, станут обожествлять и следовать. Время, мой друг, придаёт таинственность и внушает благоговение. Теперь по тексту. Ясно, что вследствие переводов он перекручен и даже иногда полностью искажён. Но работая с максимальным первоисточником можно всё же почерпнуть Истину. Не божественную, но историческую…
- Так работают уже…
- Не перебивай меня… Вот чёрт, сбил. М-мм. Так о чём это я? Так вот, на мой взгляд, даже в сказке или откровенной выдумке есть ценные исторические зёрна. Так вот одежда персонажей, их реплики, поведение, сама манера написания сказки или сильно приукрашенной были, это я про Библию, может прояснить дух и возможно некоторые детали быта того времени. Нужно только отделить зёрна от плевел, так сказать, хотя это и непросто. Вот. Ну, зачем ты меня сбил?
- Извините, Богдан Иванович, - раскаялся секретарь. – А может вам создать ваш культ личности? – спросил он неожиданно, будто ударил.
- Мой культ личности? И ещё более исказить историю? Возможно, хотя – вздор. Мне плевать на свой культ личности.
- И всё же было бы выгодно для нас слегка исказить реальность, намного бы легче стало управлять народом, - вкрадчиво произнёс секретарь. – Подумайте.
- Хм, интересно, я – царь и бог. Бог из меня никудышный, а вот царь… Цари обладали культом, и религию, которую мы доим, не надо передёргивать, - вслух размышлял Богдан. – А что, Богдан первый, звучит?
- Звучит, - эхом донеслось из уст секретаря.
- Кстати, одновременно и что-то божественное есть в корне моего имени. Азъ есмъ царь… круто. Да и по действиям своим я самодержец и трон с короной имеется, - вспомнил Богдан тронный зал. – Скоморохов, шутов пригласим… Решено боярин, пиши царский указъ…
Полночи Богдан ворочался, ему снились то Иван Грозный, то Пётр Первый, то он сам в бороде, шапке Мономаха, горностаевой мантии и тяжёлыми от перстней кистями рук. Он сидит на троне, встает, хочет что-то властным голосом сказать, но понимает, что из старославянского знает только «смерд» да «холоп», а говорить на современном русском кощунственно. Поэтому он только властно машет рукой и что-то нечленораздельно мычит. Потом ему приснился пир, лоснящиеся от жира бороды и лица бояр, их руки в блюдах, вино рекой, и отравленный кубок…
Встав рано утром, Богдан выпил таблетку от головной боли и сходил в тронный зал. К своему удивлению он обнаружил ту же самую стражу, что и видел по своём прибытии в этот мир, со скрещенными алебардами возле входа. Увидев его, алебарды разъехались, и Богдан толкнул дверь. Каблуки щёлкали по полу, и эхо отражалось от стен. В этих шагах было такое величественное, что Богдан поубавил их, наслаждаясь звуком.
- Царь идёт, - послышался ему благоговейный шёпот.
Оглянувшись, Богдан понял, что никого нет, это выдала ему его психика.
Трон был такой, каким Богдан его оставил. На нём не было пыли, кто–то, похоже, присматривал и за этим помещением. На быльце трона висела накидка, которая давеча согрела его, а на седалище лежала та самая корона, скипетр – булава и держава. Богдан поднял зубчатую регалию и нахлобучил на голову. В темя приятно задавило властью. Богдан почувствовал себя избранным… Постояв минуту, он снял корону и аккуратно положил её обратно. Он покидал тронный зал с твёрдым намерением сюда переселиться.

К семи часам утра Богдан развёл бурную деятельность. Вся челядь была поднята, и простолюдины начали перетаскивать кабинет новоиспечённого Богдана 1 в тронный зал. Олег Петрович хотел, было, объяснить, что тронный зал предназначен только для официальных церемоний, а не для повседневной работы, но Богдан ничего и слушать не хотел. В конце концов секретарь уступил, но по лицу его было видно, что он не одобряет такие перегибы. Если бы можно было вынуть душу из секретаря и заглянуть туда, то там было бы выявлено много опасений, где самое безобидное из них было то, чтобы Богдан не пересел из «Чайки» в карету.
Итак, в тронный зал был перетащен стол Богдана с компьютером, и пододвинут вплотную к трону. Но так, оказалось, работать было не с руки ввиду разницы в уровнях трона и стола. Встала дилемма, то ли вышибить постамент из-под трона, то ли нарастить стол. Богдан, в итоге, приказал соорудить отдельный постамент для трона и для стола. Он был доволен, уровень стола теперь резко поднимался, и посетители не имели возможности сидеть. Поделом, челобитные и другая информация должны подаваться только стоя и откуда-то снизу. В душе Богдана начала разливаться отрада, пока один из рабочих с грохотом не уронил тяжёлый молоток на гладкий мраморный пол. Богдан в гневе подскочил к рабочему:
- Что ж ты делаешь, Иуда? – и со всей силы залепил оплеуху конопатому мужичонке. - Полати царские известь решил, смерд ты смердячий?
Богдан наклонился и осмотрел мраморную мозаику возле молотка. Не обнаружив сколов, он, тем не менее, прошипел:
- На кол посажу, за ребро подвешу поганца.
Олег Петрович, наблюдавший за картиной, быстро отозвал до смерти перепуганного мужичка, с носа которого начала течь сукровица, потом ещё быстрее отправил восвояси, от греха подальше.
Работа продолжилась. Техники с побелевшими лицами подводили к компьютеру питание и связь, разматывая кабели так плавно и осторожно, словно это были нити Ариадны или боясь их порвать.
Через час на стол Богдану начали поступать первые сведения. Богдан сидел на троне в короне и мантии на голое тело и отмечал галочками в списках убитых бандитов. В перерыве Богдан жадно читал «Повесть Временных Лет» в оригинале, на каждую страницу которого давался перевод.
Олег Петрович и здесь попробовал уговорить Богдана на более современный старославянский хотя бы времён Петра Первого или Александра Второго, справедливо утверждая что времена Нестора – Летописца – времена больше князей, чем царей, но где там…
- Чудь, мордва, - гаркнул Богдан зычным голосом уже прочитавший несколько страниц.
И несправедливо:
- Полянского роду мы. С нас есть пошла земля русская.
Через три часа проглотил Богдан летопись, нахватавшись старославянских словечек, и табачного дыму.
В середине повести он перестал ставить галочки напротив имён, начав их попросту вычёркивать из списка - это были мёртвые уже души. В списке оставалось ещё десять
не зачёркнутых имён, когда Богдан пошёл на обед.
Он на этот раз состоял из заливной осетрины, запивал царь квасом.
Придя из обеда, Богдан обнаружил, что всё еще зачёркивать не чего.
Олег Петрович доложил, что искомые легли на дно, двое всё-таки просочились за границу.
- Несмотря на мой запретъ? – рявкнул Богдан. – Велено ж было не пропускать.
- Ушли под чужими паспортами, - как бы оправдываясь, сказал секретарь.
- И что, под рожами чужими тоже ушли? – Богдан в последнее время распалялся в пол оборота. – За беглецами снарядить на чужбину погоню. Виновных в произошедшем и начальников всех таможен – под арест.
- За это отвечают пограничники, - как можно мягче сказал секретарь.
- Обоих под арест, - рявкнул Богдан, вспомнив и о продажных таможенниках.
- Слушаю, ваше величество, - сказал секретарь.
Несмотря на страшный зреющий план в своей голове, Богдан был спокоен, нравы князей из «Повести Временных Лет» придали ему уверенности в своих действиях.
Уже через час Богдан шёл в отдел очистки. Ехать не пришлось, он был устроен при резиденции.
В сопровождении охраны он вошёл в подвал. Пройдя грубым бетонным подземельем, он попал в большой зал с искусственным ярким освещением и длинным зеркалом на одной из стен. На грубых стульчаках сидело человек десять в окружении двух человек в камуфляже и с оружием. Олег Петрович тоже был здесь.
Начальники в большинстве своём были крупными, иногда пузатыми людьми, и лица их на работе чаще всего выражали спесь и чувство собственного превосходства. Но здесь же они сидели, как мыши в мышеловке, тускло поблескивая золотыми цепями и дорогими часами на запястьях. Многие пытались совладать с подступавшим к горлу комом страха и неизвестности, и, как говориться, сохранить лицо, но в чертах проступала паника, люди часто дышали, а воздух, казалось, был пропитан адреналином.
Здесь же было и два рядовых контроллёра, которые пропустили бандитов за рубеж, а также начальник пограничной заставы. Они очень сильно нервничали, один кусал губы.
При его появлении Олег Петрович встал, один таможенник тоже. Брюки его были мокры.
Богдан и секретарь зашли в небольшую комнатку по соседству.
- Вот, старая гвардия в сборе, - махнул рукой, в оказавшееся с этой стороны прозрачным стеклом, зеркало, Олег Петрович.
- Повинны смерти, - без видимых чувств, как на блох глядя на арестованных, сказал Богдан.
- Все? – осведомился секретарь.
Богдан коротко и нетерпеливо кивнул.
Секретарь нервно сглотнул:
- Может, сначала пропустить через следственный отдел? Разобраться, судить…
- Судить – это прерогатива Господа Бога, - прервал секретаря Богдан. - Злато соберите.
Секретарь кивнул, и парочка вошла в зал. Олег Петрович прошептал что-то на ухо одному в камуфляже. Он, вытащив из стола поднос, пошёл к арестованным.
- Всё из карманов, часы, драгоценности сюда.
Через минуту на подносе лежала уже блестящая внушительная горка с перстнями, цепями, крестами, медальонами и швейцарскими часами. Выделялась только две вещи, и обе они принадлежали контроллёрам. Одна была тонкой серебряной нательной цепочкой, другая стальными электронными часами. Особой горкой высилась на подносе стопка портмоне.
- Посчитайте гривны, - сказал Богдан.
Секретарь махнул рукой типу, собиравшему личные вещи.
Тот повытряхивал содержимое бумажников на стол и принялся считать. Гривен оказалось мало, всего девятьсот. Куда больше оказалось долларов: четыре тысячи пятьдесят, причём в бумажнике одного (обмочившегося) было их две тысячи. И евро: пятьсот пятьдесят, на этот раз без резких удельных весов.
- Како жалованье одного государственного мужа? – спросил Богдан.
- 1500 гривен, - сказал всезнающий Олег Петрович.
- Переведи чужеземные куны в гривну, - сказал Богдан считавшему.
Камуфляж достал из ящика стола «CITIZEN» на солнечных элементах, включил настольную лампу для лучшего освещения и принялся считать.
- 24450 гривен, - сказал его рот из-под маски.
- Плюс 1800 долларов у одного в ящике стола в конверте при обыске нашли, - добавил секретарь.
- Будем считать, что это ему наследство его бабушки из Калифорнии прислали, - сказал на чистом русском Богдан. – Но как объяснить 2445 гривен комуждо, при зарплате 1500, ума не приложу. И холопы, - Богдан кивнул в сторону контроллёров, - аки кот наплакал, дали, сам видел.
- Мистика, - язвительно сказал секретарь.
- Довольно, - устало сказал Богдан. – Увесть и известь, холопы здесь.
Арестованные, хоть и не были сильны в старославянском, занервничали при слове «известь», но на это никто не обращал внимание. Один в камуфляже открыл почти потайную дверь, другой сделал приглашающее движение автоматом. Богдан из интереса пошёл с ними.
Арестованных ввели в узкое, но длинное помещение, с двумя свернутыми водонапорными шлангами и решётчатыми сливными отверстиями в полу. Здесь уже находились десять человек с пистолетами наизготовку и один без оружия, с лейтенантским выражением лица. Вошедшие поняли всё, один из начальников с бычьей шеей и длинными борцовскими руками с рычанием бросился назад, к выходу, но тип стоявший ближе всего к нему коротко взмахнул рукой и начальник таможни Харьковского аэропорта рухнул наземь, с разбитым воронёной рукоятью виском. Конвоиры в камуфляже плотно закрыли с той стороны дверь и скрылись.
- К стене, - коротко прозвучала команда лейтенанта.
Богдана поразила, как покорно шли осуждённые и ставали возле стены. Если кто-нибудь обматерил его грязными словами и бросился с кулаками, не исключено, что Богдан и помиловал бы дерзкого. Скорее всего, так оно и было бы, так как когда таможенник бросился назад, Богдан почувствовал к нему уважение и был почти готов отпустить. Но к несчастью смельчак после удара так и не поднялся, он был мёртв.
Никто из осужденных не делал подобных попыток, будучи либо фаталистами, либо от страха. У одного дрожали колени, и он был вынужден руками опереться о стену, чтобы не упасть. Человек с мокрыми брюками в обмороке упал, не дождавшись расстрела. Другие стояли молча, покорно ожидая своей участи. Трое из расстрельной бригады, видя, что расстреливаемых всего семь, отошли в сторону.
- Оружие на позицию, - командовал лейтенант. – Готовсь, целься…
Поднялись дула с накрученными глушителями, целясь в голову. Одно было ниже всех.
- …Пли, - последовала команда и приглушённо, совсем по-домашнему грянул залп.
Пять тел более не поддерживаемые командами из мозга, подогнув ноги в коленях, как кегли повалились на пол. Человек в обмороке так и не понял, когда наступила смерть.
Богдан удивился тому, что она оказалось такой прозаичной и даже будничной.
Но один из них, тот, у которого тряслись поджилки, всё ещё стоял. Пуля только оббила ему ухо, и он жалко возвышался над рядом трупов, дрожащими руками держась за стены.
- Как ты стреляешь, Ирод, с трёх метров попасть не можешь, - крикнул Богдан неретивому стрелку и вырвал у него оружие. – По воробьям так стрелять будешь.
Он вскинул пистолет и навёл затылок в прорезь мушки. Мягко нажал на спуск. Пистолет дёрнулся, дёрнулся и расстреливаемый. Через секунду он уже падал вниз с дыркой по центру темени. Богдан почувствовал необъяснимое возбуждение. Хотелось стрельнуть ещё. Он подвёл пистолет под подбородок тому, у кого он забрал оружие и нажал на курок. Новое чувство росло в Богдане в геометрической прогрессии, оно было похоже на азарт охотника, но больше всё-таки напоминало жажду. Было желание перестрелять всех в душегубке: стрелков, лейтенанта, свою охрану, Олега Петровича и даже трупы. Богдан с трудом взял себя в руки.
- Возьмите токмо справного опричника,- сказал он, с сожалением отдавая забрызганный кровью пистолет.
«Как в тире», - подумал Богдан, покидая помещение.
В зале ещё сидели два контролера.
- Помилованы, - бросил Богдан, проходя мимо.
И Олегу Петровичу:
- Всё недвижимое имущество убиенных национализировать.
Он направлялся в душ.

*****

Зима проходила, а дела государя налаживались. Бюджет становился всё меньше дефицитным, издержки и доход практически сравнялись, их дельта лишь немного зашкаливала за ноль. Было уже построено четыре ведомственных борделя, и два предприимчивыми дельцами - частных. Они были возведены на новой улице, на окраине Харькова, по утверждённому Богдану плану. По совету друзей и специалистов, царь решил не распылять порок, а сосредоточить его компактно, сначала на одной улице, а потом и сделать городок. Строились новые и не было больше угроз терактов. Вернее угроза, конечно, всегда существует, но на практике почти некому, да и незачем было её осуществлять. После массовых убийств, названных в прессе криминальным побоищем, их сподвижники были взяты, во-первых, на жёсткий контроль, а во-вторых, распались, предпочитая лечь на дно, а потом взяться за безобидный регламентируемый бизнес. Некоторые, не угомонившись, хотели взять власть над бандформированиями и былыми делами своих боссов. Но они были все расстреляны, кто перед подъездом своего дома, кто в уборной квартиры своей зазнобы, кто в душегубке Богдана и им собственноручно. Но их было мало; примечательно, что мало кто из них подумывал о мести. Была всего лишь одна попытка убрать Богдана, - через горничную. Едва дав предварительное согласие, девица пошла прямиком к секретарю и всё ему рассказала и попросила защиты и помощи. Секретарь погладил её по головке, дал шоколадку и позвонил доложить Богдану. Через неделю вся цепочка заговорщиков была размотана. Долго истязал их Богдан в своей душегубке, пока не прикончил. Горничной была выдана большая денежная премия и похвальная грамота. Тут, кстати, Богдан первый раз её и увидел.
От всего криминалитета осталась только разрозненная шушера, которая потихоньку попадалась на кражах, в основном мелких. Но этих тоже было мало, и то в основном наркоманы. Лишившись своих духовных наставников, запуганные мелкие хулиганы распорошились и подались, кто в каменщики, кто в охранники, некоторые даже попоступали в ВУЗы.
Культ личности? Сказано – сделано. В один прекрасный день на телекомпании города, все печатные агентства пришли малоулыбчивые люди и сказали, что они новые штатные сотрудники. Насладившись возникшей паузой, они заявили, что они представители власти, а власть хочет быть поближе к народу. На следующий день, Богдану, включившему телевизор, сделалось тошно, настолько он выходил правильным и без изъянов. А когда местный поэт прочитал в его честь вирш, Богдан выключил телевизор и, позвонив Петровичу, сказал, что это «занадто». По Интернету, спутниковому телевидению вони, конечно, было много, но ожидалось, что скоро она спадёт.
Ситуация на таможне также разрешились, хоть и не сразу. Дело в том, что после расстрела верхушки, многие её замы в панике подали в отставку, и мало кто хотел занять их место.
«Малость перегнули палку», - сказал тогда секретарь.
Поэтому пришлось приложить усилия, чтобы заполнить образовавшийся кадровый вакуум. Время потребовалось также. Но после этого последовали такие сборы в бюджет, коих и не планировалось даже по самым оптимистическим подсчётам. Почти полностью прекратился ввоз в страну запрещённых к обороту товаров. Наркоманы в стране резко пошли на убыль. Ещё не слишком запущенные - вследствие вынужденного воздержания, многие, покончив с собой, не выдержав тягот самого лучшего из миров. Попытки провести зелье в страну, конечно же, были, но Богдан 1 нещадно боролся с курьерами тем же страхом. Нет, он не расстреливал их. В случае если они провозили пакетики в желудках, он зондом механически чуть рвал целлофан. Смерть наступала от передозировки. Но такие меры действовали недолго, с подачи Олега Петровича был сформирована бригада из бывших наркоторговцев, которая под прикрытием взяток и государственной протекции вывозила задержанное зелье и продавала его в соседних державах. Таким образом, удалось выручить несколько миллионов долларов, потом наркобароны, вследствие огромных финансовых потерь, махнули рукой на Слобожанщину, предпочитая продавать товар куда угодно, но только не сюда. Бригада вернулась под государственные гарантии и была в полном составе расстреляна. Под эту тему Богдан обратил своё внимание на алкоголь. Оказалось, пили споконвеков (на эту тему в «Повести времянных лет» Богдан нашёл весьма красноречивое высказывание одного из князей: «Руси веселье питиё, не можемъ без того быти»), но бороться Богдан задумал, хотя и не резко. Пока был просто увеличен акциз на спирт, но не слишком существенно. Была угроза в том, что производители ещё больше уйдут в тень, но Богдан созвал водочников и веско попросил их не делать этого. Встреча произошла в тронном зале, Богдан сидел у себя за столом на троне, в мантии, короне и тихонько постукивал скипетром по столешнице. Директоры стояли небольшой гурьбой, взгляды в основном ниц. Просьбы Богдана было бы, наверное, достаточно, но Богдан плюс ко всему пообещал разобраться с подпольщиками, бадяжащих пойло в гаражах и сараях. Водочники поверили, а как было не верить, если в тот же день было накрыто пять ганделыков и к вечеру хозяева были сожжены вместе со своими лабораториями? А как было не верить, если Богдана в народе уже прозвали Кровожадным? Народ уже практически не роптал, было страшно. Единственный, кто осмелился выступать не под подушкой, были несколько иподьяконов. И где, где – на проповедях. Очень интересный разговор состоялся с одним из них, митрополитом Серафимом, когда Богдан его убивал.
Его привели прямо со службы, большого, старого, в седой прекрасной бороде и ризе, и Богдану на миг стало его жаль, настолько он был красив и величествен, как персонаж.
- Ну что тебе не имётся, старче? - встретил его Богдан словами, поигрывая «Макаровым». – Тебя же предупреждали уже.
- Ты почто сгубил отца Иоана, Сергия и Иосифа, сатана? – раздался глубокий поставленный бас.
- Препятствовали мздоимству с верующих, учиняли погромы касс. Препятствовали разгону юродивых с паперти, а ты знаешь, что это криминальный бизнес? Я уже не говорю о богохульщине в мою сторону. В общем, так, владыка, - на скулах Богдана заиграли желваки. - Отречешься от своих слов, попросишь покаяние на коленях, так и быть отпущу тебя, старого пердуна, с миром. Будешь сидеть, посредник ты божий, на своём троне, но под моим колпаком. Нет - значит, нет. Ну, давай свою анафему, дел по горло.
Смачный плевок залепил глаз Богдану. Слепая ярость разлилась по всему телу Богдана. Он резко вскинул кулак, едва успев его отвесть от скулы старца, в последний момент передумав. Медленно достал платок и вытер слюни. Жёсткая улыбка исказила его черты.
- Ну что ж, будь, по-твоему, папаша. Так и быть, станешь мучеником, - Богдан коротко махнул рукой конвою.
Двое в камуфляже взяли митрополита под руки и потащили в душегубку. Богдан пошёл следом.
Эта узкая комната, в которой уже были пролиты галлоны крови, на этот раз отличалась убранством. Возле стены, там, где обычно стояли приговорённые к расстрелу, высился столб, под него по кругу были положены сучья. Митрополит на секунду дёрнулся, вырвал одну руку и быстро перекрестился. Потом он быстро был прикован к столбу цепью, руками сзади.
- Может, напоследок хочешь что–то сказать? – спросил Богдан, в то время как один из конвойных обливал керосином сучья из жестяной банки.
- Гореть тебе в геенне огненной, Антихрист, а при жизни будешь гнить заживо, - сказал митрополит и опять плюнул. Но на этот раз плевок не долетел, упав к ногам Богдана.
- Заткните ему рот, - сказал Богдан камуфляжам. – А то ещё накаркает.
И растерев плевок ногой, священнику:
- А гореть тебе.
Конвоир не без усилий заткнул куском грязной тряпки рот митрополиту и мешкал возле костра, безуспешно пытаясь зажечь спичку.
- Ну что ты там возишься? – крикнул ему Богдан.
- Спички почему-то не загораются, - ломая очередную спичку трясущимися руками, глухо сказал конвоир. – Ничего не понимаю. Только что проверял - горели. Не отсырели же они за пять минут…
- Это ему бог помогает, - язвительно сказал Богдан, видя, как митрополит неизвестно как ухитрился выплюнуть кляп, и его губы теперь что–то быстро и беззвучно шепчут. – Интересно, как он справится с зажигалкой.
Богдан достал сигарету и щёлкнул зажигалкой. Алый огонек, как всегда вырвался из сопла. Богдан прикурил. Хлопнула крышка, огонёк погас.
- Дай сюда спички, - приказал он конвоиру.
Трясущимися руками тот отдал полупустой коробок с ободранными боками.
Твёрдой рукой Богдан достал спичку и коротко чиркнул об обрывок коричневой полосы. Лучинка зашипела и вспыхнула.
- Ловкость рук и никакой мистики, - сказал Богдан, и бросил спичку на мокрое пятно керосина.
Через несколько секунд ноги митрополиту уже лизали языки пламени, а глаза его мученически закатились вверх.
- Вот видишь не спас тебя твой бог. Громче надо было кричать свои молитвы, быть может, он тугоух.
Через минуту митрополит перестал корчиться; он горел как свечка. От костра исходил запах горелой плоти и большой жар.
- Это вам за Джордано Бруно, - бросил напоследок Богдан, выходя из инквизиционной.

Да, крепко держал страхом Богдан страну в повиновении, но не всё шло так гладко, как написано. Перегибы были. Со стороны карательных органов, например. Богдан узнал, что тот самый лейтенантик, командующий расстрельной бригадой, очень любит нескладных девочек-подростков, но отнюдь не отцовскою любовью. Он ездит по улицам и высматривает себе жертв. Сред бела дня два человека выскакивают из машины и хватают невинную, иногда в присутствии родителей, и бросают в машину к сластолюбцу. Он отвозит плачущую добычу к себе домой и предаётся извращениям. Потом он выбрасывает полуголую жертву из дома… Всё это рассказал Богдану почти полоумный отец одной из девочек, когда его привели оборванного и окровавленного к Богдану. Он грудью бросался на ворота его резиденции, рвал на себе волосы и истошно выл. Дело в том, что Богдан и сам предавался блуду подобным образом. После расторжения отношений с Мариной, Петрович ему поначалу вызывал проституток из госбордолей на, что называется, дом. Он предварительно смотрел картотеку, и если какая-либо девушка ему нравилась, то он говорил «Красна вельми», что служило знаком секретарю. Потом проститутки ему осточертели, и он начал колесить по городу и искать связей на стороне. Но силой не брал – отдавались сами. Это были всё-таки искушённые девушки и женщины, возможно надеявшиеся на покровительство Богдана. И всё же они отдавались с видимым наслаждением, и это было удивительно для Богдана. Здесь, похоже, просто работал культ личности. Когда он не срабатывал, Богдан мог взять силой, однако, это было редко. И что самое удивительное они в большинстве своём хоть и сопротивлялись сперва, однако потом в массе своей стонали. Но кровь бросилась в голову Богдана, когда он выслушал историю безутешного родителя. Да как посмел этот смертный наследовать Ему, Богдану? Кто он вообще такой, этот лейтенантишко? Что возомнил о себе этот гнойный прыщ? Похоть творити блудную вздумал? Малолетних насильничать?
- Слышь, Олег, - зловеще сказал Богдан секретарю, - у нас тут Берии с Ягодами под боком заводятся.
- Помысломъ вьзьрастьшим стваряеться гръхъ, - веско резюмировал секретарь, далеко продвинувшийся в старославянском в последнее время.
- А мы его укоротим, - сказал Богдан. – Позвони лейтенанту, скажи внеплановая казнь, вели быть на месте.
Секретарь величаво кивнул и взялся за трубку.
- Иди отец съ миромъ, отомщу люто за чадо твое, - это уже человеку, ползающему и обнимающему ноги Богдана.
Но человек не уходил, с рыданиями он начал лобзать туфли Богдана, и Богдан дал знак охране. Толик и Паша взяли человека под руки и понесли из тронного зала. Богдан брезгливо поморщился, видя кровь на полу, и велел Петровичу достать камеру и оператора: в его голове созрел план.
Довольно тяжело описывать, как расправился Богдан с растлителем, но надо. Едва войдя в душегубку, он жёстким, в последнее время отточенным апперкотом опрокинул лейтенанта, выбив ему при этом зуб и перстнем распоров кожу на подбородке. Но это были ещё цветочки, оператор снимал. Потом лейтенант был подвешен за причинное место, Богдан сказал:
- Никому не дозволено без моего веления, - и принялся избивать.
Когда он закончил, лицо лейтенанта представляло собой кровавое месиво без глаз и носа, половые органы сильно опухли и стали иссиня синюшными, а оператора вырвало. Пришлось отвлечься на санитарную паузу, в процессе которой в душегубке был установлен кол. Лейтенант был туда посажен, а Богдан пошёл мыться. Запись казни вечером вышла в эфир.
Были ещё выявлены случаи превышения должностных полномочий несколькими лицами, но они были просто расстреляны, вот и всё.
Но не только этим ограничился Богдан, «зарывание» подчинённых вынудило его ввести практику доносов, рассмотрение которых было возложено на следственный отдел, а также сформировать группу стукачей, которые были незаметно внедрены во все органы государственной власти. Они часто тасовались, это была круговая порука, и Богдан был доволен.
Таким образом, Богдан не дал разгуляться ни криминальной, ни пенитенциарной системе, что заставило его волноваться за свою шкуру. Помимо волн страха он начал чувствовать волны ненависти, и это тревожило его. Богдан часто просыпался среди ночи, ему чудилось, что за занавеской кто–то крадётся, в душегубке он боялся поворачиваться спиной к солдатам. Он пил много успокоительных таблеток в последнее время и вообще пил. Он напустил столько страху, что начал бояться сам. Он не порадовался даже первому весеннему солнышку, растопившему грязный лежалый снег на мостовых, ласковыми лучами заглядывающему ежеутренне к нему в спальню.
Несмотря на это он мужественно исполнял государственные функции, которые сам на себя и возложил, ему было интересно. Когда его «Чайка» попала колесом в дорожный постзимний ухаб, вследствие которого разорвало резину, и вырвало сайлентблоки, Богдан всерьез взялся за качество дорог, а между райцентрами решил проложить автострады. Деньги на это благое дело он решил взять с самих автомобилистов. Задача была возложена на ГАИ, ей предписывалось брать укрупнённые штрафы. Во избежание взяточничества сюда был скинут план, скалькулированный за месяц на основе реальных выездов на дорогу, а также, как сказано выше, были внедрены стукачи. Вторым косвенно убиваемым зайцем было улучшение культуры вождения. Этот второй заяц был убит мгновенно, на второй день после подорожания штрафов. Более того, обычно гоняющие, как сумасшедшие, таксисты и дорогие иномарки начали плестись, как черепахи, иногда даже с вдвое меньшей скоростью, чем это предписывали правила и знаки. Штрафы пришлось снизить, потихоньку начал убиваться первый заяц. Каждый вечер государственная казна пополнялась выручками с дорог, а утром – с ночных дорог. Взяточничества при этом не было, ежели водитель и предлагал, инспектор резко бледнел и махал руками.
Но, не смотря на это, Богдан понимал, что это простое перераспределение внутренних денег, а хотелось внешних. Он уже дожидался выхода в свет кладокопателей. А они были уже почти готовы, их было решено делать на основе харьковского танка, машины были уже закуплены, «Хартрон» сделал оборудование и сейчас устанавливал его.
Ну, что ещё? Была создана государственная харьковская киностудия имени Леонида Быкова, на которой и сняли первый порнофильм. Богдан был приглашён на открытие, но на него он не поехал. Поехал он на съёмку и снялся в одном эпизоде, где он играл барина, а его партнёрша играла крепостную крестьянку. Ему понравилась одежда, павильон был инсценирован под помещичий дом, и он сношал партнёршу здесь, на старинном пианино, потом в другом павильоне - хлеву, среди коров, а потом выехали за город и сняли сцену с траханьем среди луга с нежной молодой зеленью. Здесь его укусил за голый зад шмель, да так, что Богдан чуть не умер. Сцена была недоснята, и её пришлось вырезать. Но, несмотря на это, Богдану понравилось быть актёром, и он всерьез задумался о создании полноценных картин. Тогда можно было бы думать о создании своих блокбастеров, с экспортом их по всему миру. Но денег на это пока не было, и Богдан пока сделал просто засечку в уме.
Да, на всё нужны были деньги. Но их не было в достаточном количестве, хотя правительство и активно брало кредиты в зарубежных банках. Вследствие этого Богдан пошёл на очень не хорошие дела. Пенсия пенсионерам была снижена, а надбавки ветеранам за ордена, за участие в боевых действиях и вовсе упразднены. И вообще Богдан стёр такую льготную категорию с лица Слобожанщины, как участник ВОВ.
Ветеранская организация прислала робкое прошение не делать этого, в письме также патетически описывался героический подвиг советского народа, жалоба, что памятник защитникам отечества к n - надцатилетнему юбилею окончания войны установлен не был, тяжёлое материальное положение ветеранов, их плохое здоровье, что их мало осталось, и что они умирают, а хочется ещё пожить и т.д.
Всё это нисколько не тронуло Богдана. Наоборот, оно его даже разозлило, но потом он успокоился, и его пробило на язвительность.
В ответ он написал письмо (хотя у него и других дел было по горло), что никаких подвигов он совершать не просил, так что деньги на это он не обязан выдавать. Что касается памятника, то ведь освободителям Слобожанщины от хазар не стоит? Не стоит. А от татаро–монгольского ига? А? От ига его тоже нет…И вообще, жить надо в молодости, что дескать в старости надо потихоньку собираться в последний путь, а раз так, то и деньги им и не нужны. Что, мол, пожили, пора и честь знать, а так и сами не живут и другим не дают. И вообще они – обуза, и молодёжь болеет больше. Письмо своё он не дописал, порвал его с ветеранским, и, напоследок, решил отменить все льготы афганцам.
Такие действия высвобождали достаточно колоссальные средства, но как всегда бывает в таких случаях, и их не хватало на все аппетиты Богдана.
Очень перспективно было предложение к.т.н.а относительно захоронения радиоактивных отходов и отработавшего ядерного топлива на своей земле. Звучало заманчиво. Богдан посвятил изучению этого вопросу один из рабочих дней, и неожиданно для себя поднял целый пласт проблем. Вот, что он узнал.
«Радиоактивные отходы (РАО) являются непременным завершающим звеном любой ядерной и радиационной технологии. В состав радиоактивных отходов и отработавшего ядерного топлива (ОЯТ) входят радионуклиды, сохраняющие активность на десятилетия, а иногда на столетия, что создает потенциальную угрозу для жизни и здоровья людей и отрицательно влияет на биосферу. А некоторые радионуклиды являются опасными в течении срока, соизмеримого с историей человечества, поэтому необходимо гарантировать абсолютную их изоляцию от биосферы.
За последние полвека на Земле образовались десятки миллиардов кюри радио¬активных отходов, и эти цифры увеличиваются с каждым годом. США для реше¬ния проблемы очистки радиационно-загрязненных территорий и ликвидации на¬копленных радиоактивных отходов, образовавшихся во время выполнения воен¬ных программ, требуется 250 млрд. долларов!».
То есть рынок был, и рынок немалый. Богдан штудировал дальше.
«А в России, в результате 40-летней работы на трех комбинатах по производству высокообогащенного военного плутония и урана образовалось 2,3 миллиарда Кюри жидких РАО, которые были или закачены под землю в глубинные пласты-коллекторы или депонированы на поверхности в прудах – накопителях, а наиболее опасные, высокоактивные отходы, размещены на хранение в специальных железобетонных емкостях. На Земле образовались самые большие наземные и подземные хранилища РАО, представляющие огромную потенциальную опасность для биосферы на многие сотни лет. К сожалению, обеспечить полную гарантию изоляции этих РАО от биосферы достаточно сложно ввиду недостаточности информации о взаимодействии захоронения с геологическими породами, а также с учетом неопределенности информации по поведению закаченных отходов на протяжении огромного периода времени. Ни в одной стране мира пока не найден способ безопасного и дешевого захоронения и хранения РАО и ОЯТ».
Богдан отшатнулся от экрана монитора и ужаснулся от прочитанного.
Он никогда не интересовался, куда идут радиоактивные отходы, он вообще не думал, что они есть и как их не перерабатывай, они всё равно будут.
«Что это такое? - думал он. - …представляющие огромную опасность на многие сотни лет…Обеспечить полную изоляцию достаточно сложно…Ни в одной стране мира не найден способ безопасного и дешевого захоронения и хранения РАО и ОЯТ… И при этом вся эта дрянь закачивается в пласты коллекторы, железобетонные ёмкости и пруды накопители?! Да мы же сами создаём Чернобыли у себя под боком. Вот тебе бабушка и мирный атом».
Но как младшему научному сотруднику ему стало очень интересно, и он изучил вопрос глубже.
«Ни на одной атомной электростанции той же России нет полного комплекта установок для кондиционирования РАО. Производится упаривание жидких РАО, а полученный концентрат хранится в металлических емкостях, в не¬которых случаях предварительно отверждается методом битумирования. Твердые РАО помещаются в специальные хранилища без предварительной подготовки. Только на трех АЭС имеются установки прессования и на двух станциях — уста¬новки сжигания твердых РАО. Этих технических средств явно недостаточно с по¬зиций современного подхода к обеспечению радиационной и экологической безо¬пасности. Очень серьезные трудности возникли в связи с тем, что хранилища твердых и отвержденных отходов на многих российских АЭС переполнены. На большинстве АЭС нет полного комплекта технических средств, необходимых с позиций современного подхода к обеспечению радиационной и экологической безопасности. Атомная энергетика не может существовать иначе, как нарабатывая всё новые и новые количества искусственных радионуклидов, в том числе плутония, которых до начала 40-х годов прошлого века природа не знала и к которым не адаптирована.
Особую проблему в атомной энергетике представляет отработавшее ядерное топливо - особый вид радиоактивных материалов в виде топлива, извлеченного после определенного периода работы из ядерного реактора и являющееся самым высокоактивным материалом в атомной энергетике. Исходное ядерное топливо находится в тепловыделяющих элементах (ТВЭЛ). Простейший ТВЭЛ представляет собой блок (стержень, трубка, пластина) из делящегося материала (уран, диоксид урана), заключенный в герметичную оболочку из алюминия, циркония или нержавеющей стали. Во многих ядерных реакторах ТВЭЛы объединяют в кассеты или тепловыделяющие сборки (ТВС). В качестве ядерного топлива (источника энергии), как правило, используют обогащенный уран. Природный уран состоит из смеси трех изотопов урана: уран-238 составляет 99,28% , уран-235 - 0,7% и уран-234 - 0,006% . Из этих трех изотопов только уран-235 способен поддерживать цепную реакцию деления в ядерном реакторе, но его содержание в природном уране недостаточно и в топливном цикле происходит несколько технологических операций для его обогащения, после чего полученную композицию можно использовать в виде ядерного топлива
Ядерное топливо, заключенное в ТВЭЛы, работает в активной зо¬не реактора АЭС 3 года. За это время уран-235 выгорает в процессе поддержания цепной реакции. Уран-238, присутствующий в обогащен¬ном уране в избыточном количестве, поглощает лишние нейтроны, позволяя удерживать цепную реакцию под контролем, сам превра¬щается при этом в плутоний. Основную роль в накоплении плутония играет цепочка превращений, начинающаяся с облучения урана-238 нейтронами и приводящая к появлению изотопа плутония — плутония-239, все другие изотопы (плутоний-240, плутоний-241 и плутоний-242) образуются с гораздо меньшей скоростью накопления.
Если из реактора выгружается 100 кг ОЯТ, то из этого количества отработавшего топлива 740 г будут составлять высокоактивные изото¬пы плутония (альфа-излучатели) с большим периодом полураспада и примерно — 4 кг высокорадиоактивные продукты деления, которые являются также альфа-излучателями (нептуний, америций, кюрий и другие трансурановые радионуклиды). Таким образом, подавляющая часть высокоактивных радиоактивных веществ, образующихся в ре¬зультате работы ядерного реактора, остается в отработавшем ядер¬ном топливе».
«Да, блин, цепную реакцию запустили, а потом хоть потоп. Выпустили, в общем, джина из бутылки…»
«ТВЭЛы, извлеченные после трех лет работы в реакторе, имеют активность на момент выгрузки до 26 тыс. кюри на килограмм ОЯТ. Если учесть, что общая загрузка топливом реактора типа ВВЭР-1000 составляет 90 тонн, то выгружаемые при замене топлива 30 тонн ОЯТ имеют накопленную активность порядка 780 миллионов кюри, что не позволяет сразу же транспортировать отработавшее топливо в уда¬ленные от АЭС специализированные хранилища или отправлять его для переработки на радиохимические заводы.
Извлеченные из активной зоны ТВЭЛы хранят в специализирован¬ных бассейнах выдержки под трехметровым слоем дистиллированной воды на самих АЭС не менее 3 лет для расчетного снижения тепловы¬деления в них и распада всех короткоживущих радионуклидов. Это штатная операция, выполняемая на всех АЭС, которой завершается топливный цикл собственно реактора. Через один год выдержки ак¬тивность ОЯТ снижается в 12 раз, через 3 года — примерно в 32 раза.
Каждая АЭС оборудована небольшим бассейном выдержки, ко¬торый находится непосредственно у реактора. Приреакторный бас¬сейн рассчитан на объем выгрузки двух-трех активных зон ядерного реактора — проектом предусмотрена возможность полной выгрузки активной зоны в аварийных ситуациях (для энергоблока мощностью 1 ГВт активная зона составляет примерно 200 тонн топлива). При дли¬тельном хранении ОЯТ в бассейнах выдержки возникают проблемы, связанные с резким ростом удельной бета-активности воды и с силь¬ной коррозией стенок бассейнов — с увеличением вероятности попа¬дания радиоактивной воды в грунтовые воды. При этом вода бассейнов стала относиться к жидким РАО среднего класса. Емкость приреакторного бассейна ограничена, и необходимо строить автономное хранилище ОЯТ существенно большой емкости. Экономически оптимальная емкость автономного хранилища — 5-10 тыс. тонн топлива.
Итак, в процессе интенсивного развития атомной энергетики до Чернобыльской катастрофы подавляющее количество всего объема образующегося ОЯТ в мире стало представлять отработанное топливо атомных электростанций. Ежегодная выгрузка ОЯТ из АЭС в мире превышает 9 тыс. тонн. Независимо от принятой концепции обращения с ОЯТ к 2000г. в мире накоплено по оценке экспертов около 250 тыс. тонн отработавшего топлива, а к 2020г. - 600 тыс. тонн. Масштаб проблемы потребует огромных усилий и финансовых затрат, чтобы обеспечить безопасность людей и не допустить радиационного загрязнения биосферы».
«Господи спаси и сохрани – это называется, - подумал Богдан и нервно закурил. - Войны – цветочки, вот где конец света намечается».
Сигарета тут же была отброшена в сторону, его интересовало мнение экспертов, так что же делать с ОЯТом. Делать особо было нечего, было три пути: остановить мирный атом, захоранивать ОЯТ в качестве отходов или перерабатывать его, но всё с тем же образованием РАО. Топлива было так много, что для того чтобы захоронить только европейское нужно 12 могильников. Вставал вопрос об создании международного хранилища. Целых 25 лет, оказывается, он уже обсуждался, но и только. Сначала его хотели соорудить на атолле Пальмира, расположенном на 1600 км к югу от Гавайских островов. Сенат США не поддержал этот проект. Далее было предложено сделать ядерный могильник в Австралии на землях аборигенов. Австралия – дескать, демократическая, стабильная страна с хорошей геологией в западной части. Но Правительство Австралии не согласилось. Хотели уже строить в Америке, но в 2001 году Комиссия Академии Наук США признала факт наличия подземных теплых (термальных) вод на предполагавшейся площадке строительства могильника в Юкка–Маунтин в Неваде, что недопустимо для строительства могильника. Оставалась Россия с якутами, чукчами, коряками и обширными, к тому же уже засранными радиоактивностью территориями. Она потенциально соглашалась.
«Das ist eine Katastrophe», - думал Богдан.
Он без энтузиазма прочёл о том, что частная американская компания предлагает сделку стоимостью 15 млрд. долларов за 10 тысяч тонн топлива. За хранение ОЯТ (без переработки) в течение минимум 40 лет Россия, будет получать от 300 до 600 долларов за килограмм ОЯТ, россияне просят 1000.
«В настоящее время в мире не существует рынка услуг по хранению ОЯТ (так как ни одна страна в мире не согласилась их оказывать), поэтому устоявшихся цен на такие услуги нет», - отметил про себя Богдан, но экономист был в нём уже сломлен.

Богдан закрыл страницу в Интернете, и, закурив, начал думать. Он уже и не думал о том, чтобы создать могильник на территории Харьковщины. Когда он подходил к проблеме сначала, он думал что это экологически чистое дело. Что достаточно вырыть в земле шурфы, заложить туда топливо, послать зеков присматривать, пусть дохнут – не жалко. На жизни людей он хотел заработать, верно рассудив, что другие государства в виде выборных государей и парламентов не захотят терять избирателей. В последствие можно было бы привлечь к переработке тех же зеков или роботов, не боящихся радиации. Но он не знал тогда, что радиоактивность неубиваема. Раз выпущена цепной реакцией – её не остановить. Богдана коробило от мысли, что к чему не прикоснется радиоактивность, она сразу же это пятнает. Транспорт, на котором привезено топливо, уже заражен, костюм рабочего или робот тоже. Земля, на которой постоял контейнер, также будеть фонить. Это была цепная реакция или эпидемия радиации плюс его смущали большие расходы на постройку хранилищ. Вообще, всё это можно было бы сделать, учитывая, что он правит виртуальной страной, но она была как реальная, и это ставило под вопрос организацию в ней туризма. Здесь надо было выбирать: либо туризм либо радиоактивная свалка, промежутка, похоже, не было дано. Можно было теоретически запыжевать все эти ОЯТы в мантию или ядро Земли, где и без того идут ядерные процессы, но Богдан уже не думал об этом, он уже принял решение о туризме.
Но проблема эта вызвала и пристальное внимание Богдана ещё и по другому поводу, своей сутью. Заинтересовало его вот что. Атомные электростанции были построены для получения энергии, необходимой человечеству. Здесь, как, кстати, и в тепловых станциях энергия бралась за счёт химических превращений. И дело было даже не в том, что одно вещество превращалось в другое (общее количество которого оставалось неизменным), сколько то, что нарушался их баланс. И разумный этот баланс был необходим для человечества. Так вот деятельность АЭСов нарушала природное равновесие, высвобождая сверхприродную концентрированную радиацию, радиацию тепловых электростанций работающих на угле и газе, попутно выбрасывая в воздух многие вещества, но в первую очередь углекислый газ, не только портя при этом воздух, но и ставя вполне реальным глобальное потепление и другие негативные факторы для человеческой жизнедеятельности вследствие дисбаланса. Вот над чем Богдан задумался. Над тем, что сами роем бездумно себе могилу. Этого Богдан, хоть и был тираном, не хотел. Эти раздумья навели его на мысль о необходимости применения экологически минимально вредной энергетики. Конечно, Богдан 1 не был открывателем альтернативной энергетики; ветряная, солнечная, энергия приливов и отливов использовалась уже давно. Но он думал о своей стране, и применительно той стратегии развития государства, которую он определил. Думал-думал и придумал, а вернее передрал.
В Австралии в Новом Южном Уэльсе уже хотели постороить Solar Tower, так называемую Солнечную Башню. Проект представлял собой трубу высотой километр и многокилометровый парник вокруг неё, которые должны вырабатывать электричество от мощного восходящего потока нагретого в приземном слое воздуха. Авторы башни не могут найти без малого 500 миллионов долларов США, поэтому проект оставался не реализованным. Можно было быть здесь первым. Что очень понравилось Богдану, так это небольшой персонал в пятнадцать человек, необходимый для обслуживания довольно простого устройства, а также возможность работы и ночью. Из "солнечных аккумуляторов" будет освобождаться тепло, накопленное за день, и энергия горячего воздуха продолжит вращать турбину. Помимо энергетического, Богдан узрел и второй аспект, а именно возможность строительства смотровой площадки, возможно ресторана, на самом верху для неуёмных туристов, поток которых в последнее время на Слобожанщину рос по параболе. Башня, если она действительно будет построена, смогла бы с полным правом претендовать на статус Восьмого чуда света, поскольку будет вдвое выше и CN Tower в Канаде, и Останкинской Башни, так что при хорошей погоде её можно будет увидеть с расстояния около 150 километров.
Богдан от радости чуть не захлопал в ладоши.
«Да это то, что нужно! Одно из самых высотных строений мира, можно сделать даже не километр, а километр с хвостиком. И это у них оно стоит 500 миллионов долларов, а у нас будет 500 миллионов гривен».
Богдан схватил листок бумаги, чтобы посчитать экономическую целесообразность башни. К чёрту подсчёты, это будет самое высокое строение мира, и скомканный листок полетел в сторону. Даже если бы башня стоила миллиард, неважно чего, Богдан не задумываясь, заплатил бы. Но у него не было миллиарда, не было у него свободных даже несчастных пятьсот миллионов гривен. Богдан нахмурился, расправил скомканный листок и начал водить по нём карандашом.
Вообще напрашивался кредит. Но Богдан и так был в долгах, как в шелках. Последний раз, когда министр финансов ездил за кредитом в ЕБРР и клянчил 50 миллионов, ему дали только 25 и то, намекая на то, что пора бы и отдавать, а потом только брать. И всё же, был уверен Богдан, ещё 100 «лимонов» в гривне набрать можно, но это под проценты. Позычить очи министру у Сирка - и в Азию, дело ведь стоящее. В Европе, Америке Богдана не любили, если не сказать ненавидели, принимая за Саддама Хусейна в квадрате. Нет, нужно искать средства у себя. И Богдан принялся их искать. Можно было искромсать бюджет, но, пошарив по его сусекам и найдя, что он и так перенапряжён, Богдан пошёл иным путём. Он быстро нашёл новую статью доходов, довольно демократичную. Лотерея – государственная, принудительная. Богдан быстро прикинул, что под его крылом проживает два с половиной миллиона более или менее платёжеспособных человек. При стоимости билета в десять гривен, это дало бы казне двадцать пять миллионов гривен минус миллион выигрыша или триста миллионов совокупного дохода в год. Оставалось ещё двести, и Богдан быстро рассчитал, что их можно покрыть за счёт доходов с борделей на уровне шестьдесят миллионов годовых.
На скомканной бумажке Богдан поставил цифру «+ 60». Остальное можно было бы покрыть за счёт доходов будущих периодов или того же кредита. Богдан опять скомкал бумажку и выбросил в мусор. А что если удешевить строительство? Во-первых, мощность станции. Её можно сделать не 200 МВт, а меньше. В конце концов, для начала важна лишь «палка», а нарастить мощность можно и потом. А что если привлечь ещё более дешёвую рабочую силу? Зеков, например. А то только их корми, а Богдан думал уже их расстрелять? Можно. Но для начала следовало подсчитать точную калькуляцию на стройку века. 500 миллионов гривен было взято всё-таки с потолка.
Единственное что неприятно огорчало Богдана так это то, что если этот проект будет утверждён к исполнению, другие – лягут на полку. А ведь надо достраивать бордели, строить казино, раз ставка сделана именно на блудного туриста, переделать по современному аэропорт, за коммерческую науку пристально хотел взяться…
Беспокоил немного также и вновьвведённый принцип лотереи. Лотерея уже существовала, но стоила она не десять, а три гривны, и миллион выплачивался не каждый месяц, а еженедельно. Это ужесточение розыгрыша волновало Богдана, но не существенно.
«Для вас же ублюдков и стараюсь, - подумал тогда Богдан. - Если и не для вас, то для ваших потомков».
Здесь он узрел парадокс в том, что нельзя, чтобы потомки жили хорошо, без того, что их предшественники живут плохо.
Потом он вспомнил, что всё это псевдо, в его глазах уже стояла башня – его детище, он забыл о народе и пошёл на карте выбирать место для самого высокого строения в мире.

*****

- Красапет, - сказал Богдан, похлопывая чудище по траку. Это и был вездеход для поиска кладов, рядом стоял второй.
- Может плавать и даже нырять, - сказал к.т.н., стоящий рядом.
- Да, зело величав, - опять сказал Богдан. – Подумать токмо, а мог быть танком, оружием убийства, но хороша конверсия.

-…Однако же, - сказал к.т.н., - вы всё равно убиваете…
- Ты мне поглаголь ещё, - дёрнулся Богдан. – Я убиваю за правое дело, чтобы стране и народу жилось лучше…
Хотя к.т.н. и заткнулся, Богдан почувствовал, что тот мог сказать. Он мог сказать что «за правое дело и войны начинаются» или «страна и народ – это лозунги», но к.т.н. молчал, как рыба об лёд.
Итак, к.т.н. не произнёс не слова, но он наложил какую-то тень сомнения в душу Богдана. Богдан ни на минуту до этого дня не сомневался в своей правоте, не задумывался о своих действиях ни на секунду. Этот козлиный клинышек, не интересующийся политикой, был прав, Богдан ненавидел войну, но он же допустил смертоубийство?! Он же убивал граждан своей страны в душегубке? Убивал. Он думал, что убивал во благо своей страны, но можно ли убивать во благо? В предложении явно был зарыт нонсенс. Во чьё благо? Народа, пусть ещё и не рождённого. Бред. Может, он делал это только для себя? Да, он знал что отчасти и для себя. Но, неужели всё, что не делается – делается исключительно для себя? Неужели все эгоисты? Неужели, когда человек плачет по умершему, то ему жалко только себя? А когда он кого-то ненавидит, то любит при этом себя, и рассматривает не того, а себя и свой дискомфорт, связанный с тем человеком. То же и про любовь? Богдан почувствовал, что на сердце делается тоскно, что он начинается опять запутываться, и он предпринял единственное, по его мнению, правильное решение: он отогнал все мысли прочь.
- Железных коней на вертолёты и на Изюмский шлях, - приказал он.
- Они ещё не прошли обкатку, - сказал к.т.н.
- Там и пройдут, - отрезал Богдан.
Богдан передумал, вертолёты с кладоискателями улетели на Муравский шлях, в село Тарановку, этот шлях был ближе. Это решение подсказал Богдану тип нестарый тип с циничными глазами и потрёпанной шляпой – панамой на голове. Бывший профессор археологии, ставший впоследствии на путь гробокопательства и осквернения могил, этот чёрный археолог, перелопативший много пудов Крымской, Киевской, Калининградской, Уральской и других земель в поисках ценных в денежном эквиваленте предметов и был нанят Богданом в качестве эксперта. Он был богат. Звали его Кондрат Павлович.
Вместе с ним и охраной Богдан сел в свой вертолёт и вылетел вслед улетевшим кладоискателям. Вертолёт поднялся над Харьковом и взял курс на юг. Богдан давно не летал и, едва взглянув вниз, почувствовал головокружение и инстинктивно в страхе высоты сжал подголовник впереди стоящего сидения. Постепенно страх уходил и замещался любопытством, и царь, не опуская головы, одними глазами смотрел вниз.
Богдан летал только раз в жизни. Это было сразу после школы по приглашению тётки матери в Англию. Огромными глазами он взирал на Туманный Альбион, на тётку, едва говорящую на картавом русском, на Запад, казавшийся настолько нереально красивым, что даже игрушечным. Это был как загробный мир, как рай. Не было ни трещинки на асфальте, ни одной царапинки на сплошь иностранных машинах, не было ни одного не то, что даже покосившегося забора вокруг уютных домиков, похожих на гномьи, ни одной доски худой не было, и даже бомжик был одет прилично и, зайдя в кафешку, заказал себе пиццу. Богдан, не мигая, смотрел на туалеты для инвалидов, на двухъярусные автобусы, обгоняющие без рыка и копоти легковушки по четырёхполосному (в одном направлении!) хайвэю, на телефонные будки с фигуркой горниста, надписью «ВТ» и неразбитым стеклом. В пассиве осталось стряпня и жадность, если не сказать скаредность, британцев, и в частности тётки. Но он был тогда юн, это быстро забылось, тем более тётка после его отъезда вскорости и умерла.
Но не об этом сейчас думал Богдан - он вспоминал поездку на самолёте. Это был не перелёт, а именно поездка. Которая началась в массивном, подавляющем волю «Гэтвике» и продолжалась четыре часа в «Боинге». Он вспомнил, что даже в воздухе одиннадцати тысяч метров над землёй, он понял тогда, где заканчивается Запад и встречается Восток. Он понял это по городам, над которыми пролетал, а вернее по крышам их домов. Они давали красный жизнерадостный оттенок, это была черепица. Когда Богдан увидел под самолётом серые, похожие на птичий помёт россыпи, он понял, что он дома, и это шифер.
С высоты птичьего полёта Харьков был грандиозен, но сер. Вдобавок он был облеплен трубами в окружении грязно-белых облачков. Харьков был заядлым курильщиком.
- Кормчий, выше, - приказал Богдан пилоту.
Ему пришла в голову мысль посмотреть вниз глазами туриста с будущей башни.
- Мы уже подлетаем, ваше сиятельство, - обернулся пилот. – Снижаться надо.
- Жаль…Какая высота?
- 500 метров…
- Если с пятиста метров – лепота, - рассудил Богдан, разглядывая проплывающие мимо рощи и сельские ландшафты, - то с километра лепота вдвойне будет. Садись.
Вертолёт, не замедляя хода, начал понемногу снижаться, вскоре Богдан увидел населённый пункт, сверху похожий на игру «Lego», потом коров на лугу, крестьян в поле, наконец, вертолёт приземлился на краю деревни, недалеко от кукурузного поля.
Здесь уже с обвисшими лопастями стояли два вертолёта министерства обороны. Перенесенные ими танкетки были уже отцеплены, и шофёр одной из них ковырялся в моторе.
- Что такое, возница? Поломалась? – едва сев, бросился к нему Богдан.
- Нет.
- Так что ты ковыряешься, сучье племя?
- Масло проверяю, - пробормотал механик.
- Это тебе не «Москвич», - облегчённо крикнул Богдан. – Нечего напраслину наводить, слезай с колесницы.
Богдан был в возбуждении, он то и дело поглядывал себе под ноги на почву. Ждали копателей, Кондрат Павлович разложил на броне карту и хищно в неё всматривался. Скоро на просёлочной дороге показался армейский грузовик с белым по чёрному номерным знаком, тентованной будкой и табличкой «Люди» на борту. Он кренился со стороны в сторону, а позади него оставалась пыльная курева. Наконец он подъехал, и из него повыскакивали солдаты в сапогах и выстроились в шеренгу. Вместо оружия они были с лопатами. При них находился молоденький сержантик с командирскими повадками и грубым голосом.
- Товарищ главнокомандующий, взвод бойцов Харьковского батальона инженерных войск под командованием сержанта Харченко в ваше распоряжение прибыл…
- Тише, зачем так кричишь, - перебил его Богдан. – И так вижу, что прибыл. Поступаете в распоряжение вон того в шляпе, - Богдан указал на Кондрата Павловича. - Как это у вас… Будете копать от забора до обеда, - Богдан осклабился. - Боевая задача ясна, воевода?
- Так точно, товарищ главнокомандующий.
- Все товарищи на Кубе. На…
- Ещё в Китае и Корее. Северной, - подсказал Кондрат Павлович.
- Это смешно, - сказал Богдан. – А ты, - обратился он к сержанту с шуткой, но серьёзным выражением лица, - называй меня «ясно солнышко».
- Так точно, ясно солнышко.
Культ личности работал. Лейтенант стоял на вытяжку с подобострастно закинутым за горизонт подбородком.
- Нет, фамильярно как-то. Называй меня «великий князь» или лучше «ваше величество».
- Так точно, ваше величество, - третий раз продрал глотку сержант.
- Вольно. Шоферня, запускайте машины. Кондрат, давай уже копать.
Здесь внимание Богдана привлекло какое-то движение за небольшим пригорком. Прищуривши очи, он увидел нескольких ребят и даже взрослых. Любопытные от природы, сельские жители шли поглазеть на вертолёты и вообще. Богдан не хотел театра, он не любил зевак. Выхватив из кобуры под мышкой пистолет системы «Browning», который в последнее время носил постоянно, он несколько раз пальнул в направлении пригорка, стреляя поверх голов, хотя и не целясь. Пули, поэтому, ударили в холм, выбивая столбики пыли. Он увидел низко пригнутые тела, которые убегали со всех ног, петляя, затем пригорок вымер. На нём остался только брошенный велосипед «Украина» с рамой. Богдан удовлетворённо засунул чуть нагретый «ствол» под мышку.
- Ты выбрал место? – спросил Богдан у Кондрата.
- Да, предлагаю здесь, - и с этими словами Чёрный Археолог ткнул пожелтевшим от никотина пальцем себе под ноги.
- Это и есть Муравский шлях? - спросил Богдан, с подозрением рассматривая просёлочную дорогу.
- Шлях не обозначает проложенную дорогу в привычном нам понимании, Богдан Иванович. Да, он проходил где-то здесь, Золотая Орда ходила в этих местах степью, так что искать можно в любом месте.
- Ну что ж, тако буди. Попробуйте у обочины.
Безбашенные танкетки заняли место по обе стороны дороги и медленно поползли. Богдан вскочил на броню одной из них, чтобы не идти пешком, то же самое сделал и Кондрат. Солдаты пошли следом, а охранники - по краю поля, подозрительно вглядываясь в кукурузу. Богдан успел выкурить сигаретку, когда его машина остановилась.
- Есть сигнал, - выглянул из люка оператор разведывательной установки.
- Может гвоздь или лемех? – отозвался с того бока дороги Чёрный археолог.
- Разве что серебряный, - радостно отозвался оператор. – И радар показывает характерный для монетки сигнал. Глубина не более сорока сантиметров.
Богдан пришёл в неистовое возбуждение, ладони вспотели.
- Отъезжай, - хриплым голосом выгаркнул он и спрыгнул с брони.
Танк дёрнулся, лязгнул гусеницами и начал ехать. Богдан забежал сзади и начал смотреть под днище. Из-под него поднималась высокая трава, примятая железным брюхом, потом показался воткнутый в землю шест с красным флажком на конце. Эта система маркировки клада была также разработана на «Хартроне» и внедрена под днище.
«Двухкоординатная система позиционирования шеста, пневматический выстрел, ничего особенного», - сказал ему тогда к.т.н., когда Богдан принимал технику.
Красненький флажок трепетнулся в налетевшем порыве ветра, и Богдан чуть на него не бросился.
- Воевода, заступ, живо, - крикнул Богдан на сержанта, не отрывая глаз от флажка.
Подошёл солдат, Богдан вырвал лопату у него из рук и принялся рыть землю. Это оказалось не лёгкой задачей. Многолетний бурьян своими кореньями плотно опутал почву, пустив их ещё и вглубь, и, для того, чтобы рыть, приходилось их рубить. Ожесточённо орудуя лопатой, Богдан скоро вспотел.
- Ваше величество, может пускай лучше солдат? - нерешительно спросил сержант.
- Нет, я сам, - прохрипел Богдан, выворачивая ком земли с белыми корешками.
Крупные градины пота выступали на его челе и, собираясь в ручьи, стекали по носу и капали на землю. Холмик земли рос с ямой, но из-за того, что Богдан бросал рядом, не так быстро, как мог. Часть скатывалась обратно в ямку. Богдан начал бросать дальше, а копать более осторожно: глубина ямки была уже приличной. Ему дали маленькую, меньше детской, лопатку и, прокопав ещё несколько минут и тщательно рассеивая набранную землю, Богдан ею обо что-то негромко звякнул. Сердце его замерло. Отшвырнув, не глядя, лопатку, он рукой полез в яму, нащупал пальцами что-то твёрдое и осторожно извлёк это на свет божий.
- Дайте мне, Богдан Иванович, - как из тумана услышал Богдан голос Кондрата. - Её нужно обработать.
Богдан отдал грязный кругляшок, на нём и впрямь не было ничего видно.
Кондрат взял монету, счистил щёточкой землю и окунул пинцетом в баночку с реактивом.
- Ну что? – Богдан с изумлением смотрел на вензеля с обеих сторон.
- Хм…Прекрасный экземпляр. Денежная единица Османской империи, называется акча. Султан Ибрагим, годы правления 1640 -1648. Чеканилась в городе Амиде, ныне Диярбакыр.
- Сколько стоит? – спросил Богдан.
- 30 – 40 современных долларов.
- Что ж так мало? - спросил Богдан.
- Чего мало? – спросил Чёрный Археолог.
- Такое старьё и так мало, - сказал Богдан.
- Дифференциация по времени мало стоит. Монеты ценятся по редкости, по изъянам. Так, например, пробные алюминиевые 50 копеек 1953 г. на аукционах могут стоить $5000…Меня другое удивляет, откуда у нас она взялась?
- Может, какой-нибудь монголо–татар обронил, когда кумыс пил?
- Да, вероятней всего она к нам попала из Крыма. Но всё равно, в наших землях это редкость и большая удача, и вообще в основном мы будем находить советскую мелочь. Ну что, может, продолжим?
- Несомненно.
Богдан отобрал монетку у Кондрата и хотел уже бросить в карман спортивного костюма, но что-то удержало его, и он внимательно посмотрел на неё. Какое-то странное, доселе неведомое чувство возникло в душе Богдана, когда он разглядывал тяжёленький дензнак. Постояв с минуту, Богдан понял, что похоже на него напало то чувство, которое называется вычурным словом благоговение. Богдан благоговел перед этой монеткой, как старшеклассник перед раздетой школьной учительницей, но виной тому была пыль веков.
«Это сколько же рук, лиц, карманов перевидала эта денежка за свою долгую жизнь? Это мог быть турецкий перекупщик рабынь в идиотской чалме и тапках с закрученными носками; кривоногий, грязноругающийся отрывистыми словами татарин, с торчащими как у карпа по обе стороны губы жидкими усиками; пьяный казак, вернувшийся из похода на Кафу, перерубивший татарина надвое, пропивающий всё на свете, кроме лошади, пистоля и шаблюки. Он такого же восточного типа, в красных шароварах, длинным закрученным за ухо чубом, белой полотняной рубахе и простым деревянным крестиком на голой, мускулистой груди. Потом монетка оказывается в земле, видит червей и прорастающие корешки, затем моя вытянутая рожа.…Эх, если бы создать приборчик, который снял с монетки всю накопленную более чем за 360 летнюю историю, информацию, какой фильм или даже мыльная опера могла получиться. Какие актёры, какой антураж мог бы выйти за 360-ти серийный сериал, при расчёте серия за год. А какая ценнейшая научная, историческая ценность могла бы быть почерпнута!»
- Шикарный кун, - пробормотал Богдан, достал носовой платок и, аккуратно завернув в него монетку, положил в карман и застегнул молнию.
Повертев головой, он понял, что на минуту выпал из времени; гусеницы лязгали далеко впереди, Кондрат был на броне, рядом находились только двое охранников. Сделав им знак головой, он бросился догонять экспедицию.
Через час поисков был найден гвоздь-десятка, пряжка собачьего ошейника, две водочных пробки, неведомый предмет странной формы и две монетки достоинством десять копеек. Гвоздь, водочные пробки не выкапывались, так как георадар позволил их чётко индифицировать. Собачий ошейник – само собой тоже, так как был на собаке, судя по всему зарытой совсем недавно, а предмет и деньги были раскопаны. Долго вертел в руках вещицу с диковинной загогулиной Богдан, даже Чёрный Археолог, сверившись с каталогами, не смог определить, что это. Богдан начал злиться, подозревать в некомпетентности и шарлатанстве Кондрата Павловича, беспрестанно трогая под мышкой, и браунинг там. Наконец один из солдат, коротко взглянув, сообщил, что предмет этот, вероятно, является шпульным колпачком. Точно такой же шпульный колпачок стоит на швейной машине «Подолка» его матери. Никакой ценности не несет, и нести не может. Это был удар для Богдана, а он так надеялся! Воображение рисовало ему картины от амулета скифских жрецов до запчасти летающей тарелки. Богдан захохотал, как сумасшедший и по-дружески ткнул в бок, красного как флаг, Кондрата Павловича. Здесь нет ничего удивительного: шпульный колпачок швейной машины «Подолка» различит не всякий и Богдан, понимая это, больше не злился и никого не расстреливал.
Монеты тоже не представляли особой ценности. В номинале они и были хоть равны, но отличались по эпохам и материалу. Разница в возрасте два года была разительной. Первая 1990 года выпуска была десятью копейками советской эпохи на основе медно-никелевого сплава и белого цвета, вторая 1992 года была уже украинской, и цвет её был жёлтым, а выкарбована из латуни.
- Мало, - сказал Богдан. – Зело мало для полуторачасовой работы миллионной техники. Не тот эффект, даже для обкатки.
- Так его и не будет, - сказал Чёрный Археолог, жуя травинку.
- А как же ты его добился?
- Я знал, где искать точно. У меня был узкий профиль. Разграбление скифских курганов и немецких могил. Это концентрированные богатства. Что касается экономического эффекта здесь, то для этого нам эти уникальные машины, - он показал на танкетки, - не нужны. Не раскопанных скифских курганов на Слобожанщине уже нет. Те, что были, давно раскопаны или разграблены, немецкие могилы можно копать и так. Загнать роту солдат с заступами, места захоронений в принципе известны. Другое дело, когда ищешь распорошенные сокровища, спрятанные по всей Слобожанщине. Экономический эффект здесь может быть сопоставим с затратами или просто сомнительным. Другое дело эстетический эффект. Вы делаете отличное дело, потомки, надеюсь, это оценят. Дело в том, что все древности: мечи, горшки те же монеты, подлежат износу; время не щадит даже кости. И чем раньше мы это вытянем наружу, изучим, законсервируем, тем больше мы спасём своей истории.
- Ръчешь ты не аки чёрный археолог, - удивился Богдан.
- Да, я копал курганы, но если бы не я, то кто-то другой. Государство тогда не обращало на это никакого внимания. Я не трощил горшков и не сдвигал останки скифов. Я брал только золото, но продавал исключительно коллекционерам-резидентам. Да, я раскапывал немецких солдат, но костям на это наплевать. Сам бы я не против был бы, если меня раскопали. В отличие от других я люблю историю. Сам историк, я соприкасался с ней не только на страницах книг, но и вживую, на дне могил. Я описывал её. Скажу по секрету, я сейчас дописываю книгу. И она монументальна.
- Кроме немецких захоронений, концентрированные сокровища где ещё могут быть? Меня всё-таки интересует экономика.
- Стоить просветить металлодетекторами стены монастырей, коих на Харьковщине довольно много, исследовать подземелья и подвалы. Это целесообразно, очень много находят сокровищ именно здесь. Вообще клады зарывались у приметных мест. Это могут быть большие валуны, старые деревья. Очень перспективны берега рек и их русла. Можно попробовать рыть старые кладбища, но они в большинстве своём уже разграблены последующими поколениями. Даже если вы ищете только экономической отдачи, то всё равно следует перепахать всю землю Слобожанщины. По моим подсчётам, лет через десять–двадцать, реальные деньги перестанут существовать, во всяком случае, металлические, останутся только циферки на карточках. Поэтому стоимость их резко поднимется. Но если вас заинтересует эстетика, то впоследствии можно будет создать большой музей, самый большой в мире он будет, - Чёрный Археолог мечтательно закрыл глаза.
- Эстетика, - пробормотал Богдан. – По-моему нам преподавали её в школе… Или то была этика? Ладно, у тебя есть карта?
Чёрный Археолог открыл глаза и полез к себе в походный рюкзак. Через минуту Богдан на броне танчика развернул военную подробнейшую карту Слобожанщины, сделанную со снимков спутника. Он рассматривал речную сеть. Главными крупными и даже в старину судоходными реками была р. Северский Донец с её притоком Осколом и Богдан уже хотел направить экспедицию к российской границе к Волчанску, исследовать берега и акваторию вниз по течению, с захватом старого города Изюма, крепости Цареборисов в устье Оскола, но передумал. Начинать стоило с малого, да и переносить танкетки в Волчанск было далеко. Он наметил другой путь для экспедиции. Дело в том, что рядом с с.Тарановкой, местом их нынешнего расположения, находилось с. Охочее в которой брала начало речка Берестовая. Она уходила на юго-запад и впадала в легендарную р. Орель, где казачьи паланки во время оно ловили рыбу. Экспедиция по Орели должна была подняться до Краснопавловска, потом соскочить в большое, перспективное с точки зрения Богдана, озеро, поймы другой реки – Бритай. По Бритаю как раз, экспедиция должна была попасть, уже имея опыт обследования малых рек, в Донец, недалеко возле Изюма. Дело было решено.
- Идъте на ръку Берестова, вниз к Оръли, - и Богдан ткнул пальцем в место на карте.
Через три минуты за ним на бреющем полёте (имеется ввиду только высота) прилетел вертолёт, Богдан сел в него и уехал.

*****

Первым делом по прилёту Богдан поручил секретарю заняться обеспечением экспедиции, которая уже двигалась в сторону ручейка. Скоро темнело, и секретарь в село Охочее поспешил выслать вертолёт с армейскими палатками, харчами и всем необходимым для того, чтобы более или менее заночевать. Вертолёт вернулся через час, его пилот принёс массивные рога, державшиеся на кусочке черепа.
- Твои? – строго так спросил Богдан.
- Турьи, ваше величество, Кондрат Павлович велели предать.
- Турьи? – переспросил Богдан.
- Да, рога тура, ваше величество.
- Любопытно, это что же, разновидность быка?
- Этого не ведаю, Богдан Иванович, - развёл руками пилот.
- Окей, иди, - и Богдан склонился над рогами, рассматривая.
Но пилот не уходил.
- Что ещё?
- Они ещё авиационную бомбу ржавую нашли, времён второй мировой, вроде. Неразорвавшуюся.
- Бомбу мы разорвём. Иди, возница, не переживай.
Пилот щёлкнул каблуками, облегчённо вздохнул и, чеканя шаги, удалился.
«А культ личности-то мой – работает», - подумал Богдан, глядя на напряжённую фигуру пилота, потом взял рога под мышку и пошёл к себе в тронный зал.
Зашед по пути к Петровичу, он упредил его о бомбе.
- Завтра же вышлю сапёров, Богдан Иванович, - устало, но бойко сказал Олег Петрович. Стол его был завален бумагами, он был очень затуркан в последнее время, так как Богдан перекладывал большинство дел вместо себя на него.
Богдан кивнул и прошёл в тронный зал. Алебарды на входе разошлись, и Богдан прошёл мимо двух стражников, зацепившись рогами за кафтан одного из них. Отцепив ткань, Богдан подошёл к своему трону, сел на него, зажёг настольную лампу, на стол положил рога. В свете лампы он начал их рассматривать. Они были примечательны своей массивностью и длинной. Рога было два, они выходили из макушки и расходились в стороны, чуть подкручиваясь.
Богдан пожелал узнать побольше об этом животном и с этой целью зашёл в Интернет. Но «Яндекс» на запрос «тур» выдавал информацию про туры в Лондон, Турцию, ОАЭ и только расширенный поиск с добавлением слов «животное» и «рог» дало небольшие результаты.
Богдан узнал, что туром является первобытный бык, вымершее животное семейство полорогих, предок европейского крупного рогатого скота. Обитал со 2-й половины
антропогена в лесостепях и степях Евразии. Высота до 2 м, масса до 800 кг. Истреблен к началу 17 в, последний экземпляр в Польше. На него любили охотиться ещё князья Киевской Руси, так как он мог и на рога поддеть. Этими рогами, вернее, налитым в них вином, обносили гостей на царских пирах.
Богдан оторвался от экрана и потёр подбородок, осматривая стены тронного зала. Где бы повесить?
Богдан не был искушён в искусстве дизайна, но рога и лепнина?! Феньшуй был бы убийственным.
Взяв рога с собой, Богдан пошёл в спальню. Войдя в опочивальню, Богдан внимательно её осмотрел. Он примерил рога на стенку возле телевизора, возле платяного шкафа и над изголовьем кровати. Нет, всё это было, как пришей сиське рукав, по его мнению. Наконец он нашёл место. Оно находилось возле прикроватной тумбочки, на стене.
«Вот это другое дело, - подумал Богдан. - Красиво и практично. А то халат некуда вешать».
Решение было принято, и Богдан позвонил по телефону. Ему сказали, что все мастера уехали. Богдан сказал: «Вызвать». Через пятнадцать минут запыханно пришёл недобрившийся на ночь столяр. Богдан показал рога, объяснил ситуацию. Столяр начал сверлить стену, дрель его издавала неприятный громкий звук. Богдан пошёл умыться, покупаться, а когда пришёл, с бутылочкой пива, рога были уже присобачены через просверленные в черепной коробке дырки. Богдан попробовал, не шатаются ли, но нет; вежливо поблагодарил и велел подмести сор.
Столяр ушёл, пожелав «спокойной ночи», но Богдан спать не хотел. Он достал османскую монетку и, сжав её в кулаке, представил себя пашой. Это получилось у него довольно отчётливо, он возлежал на подушках, на нём чёрная борода и тюрбан, и славянская девушка в прозрачной газе и восточных шароварах на бёдрах, бренча золотом, танцует ему танец живота.
«Вот кстати и четвёртая виртуальность – воображение», - вскользь отметил про себя Богданбек, тряхнул головой, отгоняя мысли, и полез в ящик тумбочки, где у него лежали разные вещи. Сделав заказ по каталогу, он принялся ждать, поигрывая монеткой. То есть он подбрасывал её большим пальцем и ловил на ладонь.
Наташа пришла минут через семнадцать. Это была небольшая шатенка с крупными бёдрами. За них он её и отобрал. На ней были стилизированно вытертые джинсы с коротким шаговым швом (сидящие низко) и коротенькая трикотажная кофточка.
- Представь себе, ты - Роксолана, я – какой-нибудь Ахмед Десятый. Ты - моя наложница, я – твой повелитель. Мы – в моём дворце в Стамбуле. Станцуй мне танец живота, постепенно раздеваясь.
- Я не умею, - нерешительно сказала девушка.
- Ничего, милая, постарайся, - перебил её Богдан и нажал на пульт.
Из DVD плеера, вделанного в телевизор, грянула музыка. Это был Таркан с хитом «Dudu»; Богдан поставил «компакт» ранее.
- Ну, давай, - и Богдан в такт музыке сделал движение ладонью. Со стороны смотрелось, будто он вкручивает лампочку.
Девушка нерешительно начала двигаться. С первых её движений стало ясно, что она двигается не в такт музыке. Богдана это раздражило.
- Ну, бёдрами энергичнее, - крикнул он, думая компенсировать отсутствие слуха проститутки прекрасным танцем.
Девушка испуганно начала подёргивать тазом.
- Ну, что ты как корова на Спас, - продолжал учить Наташу хореографии Богдан, ещё больше распаляясь, - посексуальней давай.
Девушка в страхе начала резко двигать бёдрами, но вместо вправо-влево, у неё больше получалось вперёд-назад. Богдан хоть и был в гневе, но понял: танца не получится.
- Трахаться так будешь, - рявкнул он, глядя на непристойные телодвижения Наташи, спрыгнул с кровати и, подскочив к девушке, ударил наотмашь по щеке.
Потом бросил на кровать и поставил ничком. Девушка не сопротивлялась и про себя вздохнула с облегчением: такое амплуа ей было знакомо больше.

Через непродолжительное время Богдан закурил в потолок и отхлёбывал «Рогань» прямо из бутылки. Наташа лежала рядом и нежно поглаживала шёрстку на груди горе-султана. Ярость Богдана спала вместе с брызгами спермы и половым членом. Он повернул голову и посмотрел на Наташу. Пальчики её задержались на вмятом пулевом шраме в груднине изверга, и на лице проститутки промелькнуло сострадание. Умиротворённость, кротость, нежность девушки содрогнула его чёрствую душу. Он посмотрел на лиловую от удара щёчку с нежными едва видимыми волосками, на большие, кажущиеся бездонными, глазами, и чуть не заплакал. Ему стало жаль её и он, щедро хлебнув пива из горла, заворочался. Ему захотелось что-то сказать, утешить её.
- Ты, Наташа, выпить хочешь?
- Хочу, - как дуновение ветерка услышал незамедлительно он.
- Что ты хочешь? – обрадовался он.
- Всё равно.
- Ну, давай вино? Эта напиток богов и женщин.
- Как хочешь.
Богдан голый метнулся к бару, схватил креплёное вино и два фужера, шоколад и первый, попавшийся под руку, фрукт.
Прибежал. Сгрузил все в кровать. Оказалось, что забыл штопор. И снова голый царь метнулся к бару.
- Ну, выпей, Наташенька, - сказал Богдан, залпом выпив свой фужер.
Наташа послушно сделала глоточек.
- Ты меня боишься? - внезапно догадавшись, спросил Богдан.
- Да, - ответила Наташа.
- Ну что ты, что ты, - замахал руками Богдан, расплескав остатки янтарного напитка по простыни. – Ты не должна меня бояться. Я просто нашёл сегодня монетку, ты представляешь, старинная, османская, ну и она навеяла мне всякого. Я сейчас тебе её покажу.
Богдан на четвереньках бросился в изголовье кровати, где под подушкой лежала монетка.
- Смотри… Нет, отгадай сначала в какой руке, - с этими словами он спрятал руки с зажатой монетой в кулаке одной из них, за спину.
- Вот в этой, - сказала девушка и тронула его за правое плечо.
Богдан с улыбкой показал пустую ладонь:
- А теперь в какой?
- Вот в этой, - сказала девушка и тронула его за левое плечо.
Богдан достал левую руку и показал пустую ладонь:
- А вот и не отгадала. А где монетка? Алле оп, курочка снесла яичко, - с этими словами он приподнялся и показал на монетку под своими ягодицами. - Вот она.
Девушка нерешительно засмеялась.
- Посмотри на неё, - сказал Богдан, наливая себе ещё вина, - посмотри какое старьё, а вот это покрученное – арабская письменность. Чистое серебро.
И он вручил кругляшок девушке, сам в это время отхлебнув вина.
Девушка, по-турецки подогнув ножки, так серьезно, так умилительно смотрела на предмет, что у Богдана опять дрогнуло сердце.
- Ты прости меня, Наташа. И не бойся меня. Обещай, что будешь не бояться.
- Хорошо, обещаю.
- Обещаю что? Нет, ты скажи полностью, - настаивал Богдан, прихлёбывая «кагор».
- Обещаю, что не буду тебя бояться.
- Вот видишь, не такой я страшный, - полез по кровати и обнял Богдан девушку. – А турки - фуфло, султаны – отстой. А ты видела этого Таркана? Я тебе покажу.
Богдан спрыгнул с кровати, споткнулся о медвежью голову, но не упал. Бросившись к телевизору, он схватил обложку компакт диска.
- Посмотри, - бросился он, обратно потрясая картонкой. – Пай-мальчик, ха, ха. Бородка пидарастическая, усики, мелирование, волосы на груди и те, наверное, причёсывает. Нет, это не Высоцкий, - с этими словами он швырнул обложку в угол опочивальни. – Ублюдки черномазые. Мы – белые люди. У нас голубые глаза. Ты подумай сама, вот взять цвет волос хотя бы. Негры, арабы, индейцы, индийцы, япошки, чукчи – у всех этих рас чёрный цвет волос. Значит они на одно лицо. Только наша раса выбранная. Мы с тобой братья. Ну, ничего, мы покажем им кузькину мать. Ты кушай, кушай апельсин. Я построю башню, самую высокую на свете, ты веришь мне? Она будет до облаков, нет выше.
Богдан подскочил к бутылке, чтобы налить себе ещё вина. Фужер наполнился остатками.
- Можно мне лечь под одеяло? – спросила Наташа, пользуясь тишиной.
- Конечно, ложись, маленькая. Ты замёрзла? Где мои сигареты? А, вот они, на полу, упали.
Богдан чиркнул зажигалкой и жадно затянулся.
- А посмотри, какие чудные рога. Это животное – тур. Ты слышала о таком? Бьюсь об заклад, что нет. Оно из отряда полорогих. Очень крупный должен признаться был зверь…
Богдан бегал голый по помещению ронял пепел, рассказывал и пил. Наташа под одеялом лежала на кровати и смотрела на него. Заплетающимся языком он, как мог, рассказал о туре, потом насадил апельсин на рог, демонстрируя отточенность и серьезность рогов, как оружия. Потом он ругался на весь белый свет, потом он заплакал. Изверг рыдал, сотрясаясь всем телом, а проститутка гладила его по голове, утешая. Потом слёзы перестали течь, Богдан сходил в туалет, вымыл лицо и высморкался. Нетвёрдым шагом он вернулся к кровати, рухнул на неё и с последних сил залез головой девушке под мышку.
«Господи, как я одинок», - подумал он, волна жалости к себе возникла с новой силой, но сознание его померкло, и он забылся. Через минуту он уже храпел.

Встав на утро, Богдан мало что помнил. Пиво с вином из вчерашнего оставило только воспоминание о Наташе, когда она танцевала, потом нечётко монетку, далее шёл туман. На сегодня оно дало разбитое тело, тяжёлую голову и муторность. В комнате воняло перегаром и ещё кислым. Проститутки не было.
«Это к лучшему», - с трудом подумал Богдан и потянулся к таблетке, той, что принял когда-то за кремлёвскую. По ходу он обнаружил источник кислого запаха. Медвежья шкура была безнадёжно облевана.
Ненависть к себе исказила его душу. Хотелось себя расстрелять. Богдан выпил таблетку и застыл в ожидании действия. Через десять минут свесил ноги с кровати, но в шлёпанцы засовывать не стал. Они тоже были заляпаны брызгами рвоты, на одном он увидел кусок вермишели, которой вчера ужинал. Богдан потянулся в тумбочке за сигаретой и зажёг её.
«Тапки – ерунда, резиновые, отмыть можно. Ковёр жалко», - с отвращением к себе думал Богдан, глядя вниз.
Посидев минуту, Богдан встал с кровати мимо шлёпанцев и нагнулся над шкурой. Взяв её с боков, за лапы, и стараясь ничего не пролить, отнёс её тяжёлую, набухшую в душ. Оставив там и включив воду, он вернулся за шлёпанцами. Они отмылись быстро, сложнее пришлось с ворсовым покрытием. Как ни старался Богдан отмыть её большим напором, как ни поливал жидким мылом, кислый запах и пигментное пятно оставались, хотя фрагменты пищи он и удалил. Закрутив воду, Богдан обречённо здесь её и бросил. Бегло помывшись сам, он в гардеробе оделся в чистое и вышел из опочивальни.
- Доброе утречко, ваше величество, - поздоровался с ним секретарь.
- Вряд ли. Ты вот что…Там шкура намокла, сдайте её в химчистку.

*****

Дело разрешилось как нельзя лучше. Кошторис башни был подсчитан, и смета была составлена на уровне 460 миллионов гривен. Цифра оказалась круглой и как раз вмещалась в доход принудительной лотереи 300 плюс борделей 60 будущего периода, за год. Оставалось ещё 100. Богдан решил эту сумму взять из «ХарьковНафты», подняв отпускные цены, но, проведя ревальвацию, чтобы заглушить инфляцию.
Сама концепция башни как электростанции была минималистической. Её проектная мощность была предусмотрена в 5 МВт на пике, вместо двухсот австралийских, турбину взялось делать Харьковское ОАО «Турбоатом». Но 5 - это была тоже цифра, Краснооскольская ГЭС, для сравнения, выдавала 3,14 МВт. Но это была цифра по сравнению с ГЭС, по сравнению с ТЭС, той же Змиевской, где мощность одного только энергоблока составляла 200 МВт, и вообще для энергетики края - это была как солнечная батарейка от калькулятора для металлургического комбината. Однако Богдан уже принял решение, и место строительства башни был определёно окрестностями города Змиева, на правом берегу Северского Донца.
Это место было неслучайным. Во-первых, ландшафты. Недалеко от Харькова, порядка сорока километров, с башни открывался бы чудный вид. Северо-западнее, с высоты один километр, на вертолёте Богдан увидел собственно Харьков, юго-восточнее смог труб Змиевской ТЭС, вопреки названию находящейся в посёлке Комсомольском, там же голубую лужицу озера Лиман, внизу ручеёк Донца и меньших Уды и Можа, и зелёные пятна леса в бассейнах вышеозначенных рек, когда поднялся в воздух чтобы своими глазами увидеть то, что должен был скоро увидеть весь мир. Во-вторых, непосредственная близость ТЭС давала возможность, не ходя далеко, сразу же сбрасывать выработанную ЭДС в её энергосистему.
Но были также и препятствия - для постановки парников пришлось извести бы несколько гектар леса и забрать несколько колхозных полей. Но это было пустяки для Богдана, самое главное, что он не смог привлечь рабскую силу заключённых зеков. При строительстве комплекса особой чёрной работы не предвиделось, нужны была квалифицированные специалисты и современная техника. Что касается этого подхода в целом, так секретарь сказал, что вообще использовать зеков в любой работе не стоит, так как продуктивность маленькая, качество низкое, нужен глаз да глаз, а это издержки на охрану и, что если он хочет сократить издержки на их содержание, то лучше порасстреливать рецидивистов и дело с концом. Но расстреливать на этот раз Богдан не спешил. В голове его начали роиться мысли. Вскоре из разрозненных слов как то: «энергия», «железо качают», «даром хлеб едят», «баклуши бьют», «калории», «лошадиные силы», «турецкие галеры» и «кВт-часы» сложился чёткий план.
- Эврика, - так громко воскликнул Богдан, что секретарь вздрогнул.
«Ну что ещё», - устало подумал он и обратился весь внимание.
- Ты послушай, что я придумал, - возбуждённо проговорил Богдан. – Понимаешь, человек – это машина. Он извлекает энергию из пищи. Пускай осужденные эту энергию не только берут, но и отдают. Посадить их на вёсла или другой тренажер, который забирает максимум мускульной силы, и пусть крутят динамо машину. Некоторые кстати всё равно это делают. Качая железо, например, но энергия тратится впустую. Так вот нечего баклуши бить и даром хлеб есть. Мышцы наращивать можно и на вёслах, но с пользой для общества. Как тебе новый термин обозначения мощности – одна человеческая сила? А их сидит за решёткой сотнями. Приковать паразитов и даёшь стране киловатты, помноженные на часы! Плетьми собак, чтобы не ленились. Дохлых менять. А ты говоришь продуктивность маленькая, наши предки на турецких галерах по двадцать лет маслали, а потом ещё столько же лет поганцев рубили… И воспитательный эффект налицо будет.
- В том то и проблема, государь, что идущий на преступление никогда не задумывается о наказании.
- Всё равно, плюсов сколько… Я вот думаю, может стилизовать всё под галеры, одежду, надсмотрщиков, оселедцы, чтобы туристы смотреть ездили, а? Ты бы поехал?
- Поехал бы. Но это было бы слишком жестоко.
- Мир жесток, это понимать надо. Но осужденных в первый раз, за нетяжкие преступления приковывать по желанию и за небольшую плату; я думаю, некоторые согласятся. Заболевших вёсельщиков лечить. Так что не такое это уже и средневековье. По моему жёстко, но справедливо. Сам как думаешь?
- Справедливость понятие относительное, но что–то в этом есть. Вообще мне нравится. И турист с борделей пойдёт. Секс – это ведь тоже своего рода насилие. Это будет даже зрелищней чем задуманная вами, ваше величество, башня. Однако где вы деньги возьмёте? Казна сейчас будет работать на башню.
- Проклятые деньги. Деньги, деньги. Кто их вообще придумал? – в сердцах высказался Богдан. – Ладно, что-нибудь придумаем.
Но ничего нового Богдан так и не придумал. Рецидивисты были расстреляны. Это обстоятельство обусловило несколько факторов. Во-первых, была подсчитана энергия, которую могли дать заключённые. Было подсчитано, что один гребец продолжительное время может выдавать четверть лошадиной силы. Следовательно, колония в 800 человек была бы эквивалентной двумстам лошадкам, что составляло бы 147,2 кВт. Но вот беда, что сама колония потребляет электрической энергии 50 кВт на свои нужды, и это по самым скромным подсчётам. То есть экономическое целесообразие в 100 кВт вроде и присутствует, но это кажущееся явление. Дело в том, что продолжительное время работы гребца – не означает круглосуточное. Человеческому организму свойственно уставать, поэтому нужна была бы вторая смена. А это ещё восемьсот человек.
Были, правда, предложения Богдану сделать вместо жёстких лавок для гребцов подвижные сидения, тогда бы КПД механической работы возрос, и отключить зекам телевизоры, лампочки. Но Богдан недоверчиво качал головой; при подвижных сидениях нарушалась бы стилизация, да и оставлять зеков при свечах тоже не хотелось. В общем и целом даже если бы колония что и выдавала в сеть налево, то максимум киловатт до ста. А это мизер, только сельская подстанция рассчитана на 160 кВт. Плюс ко всему усиленный корм зекам и оплата охранникам делали слишком дорогой и эту энергию.
- Да, человек слаб, - подытожил Богдан. – Никогда не думал, что настолько.
Вторым сдерживающим фактором, как мы помним, было отсутствие средств на стилизацию, на динамо машину, на костюмы и цепи прикованным. Очень неплохой совет дал Богдану Филармонюк, министр культуры. Он выступил с инициативой создать на основе осуждённых - гладиаторов.
- Дохлые ж они, - скептически отнёсся сначала Богдан.
Но идея заинтересовала его. Он представил фигурки, где-то внизу дерущиеся насмерть в ярких плащах, гул трибун и он, поднимающий или, скорее всего опускающий свой большой палец.
- Но продолжай.
И вдохновлённый министр сделал небольшой исторический ракурс в историю древнего Рима, не без красноречия рассказав о гладиаторских боях, о том, как народ, имея мало хлеба, стекался кормиться кровавым зрелищем, о цезарях и сенате. Вернувшись в настоящее, особый акцент он сделал на экономическом целесообразии проекта.
- Вы представляете, Богдан Иванович, какие прибыли ждут нас? Аморальный турист будет валить к нам со всего мира, как паломники в Мекку или Медину, только за людской кровью. А это хадж. Мы станем Новой Меккой, Новым Иерусалимом, Новым Римом, в конце концов!
- Красно ръчъшь. Мне нравится. Однако для этого необходимо построить Колизей.
- Да, - сказал весело министр и таким тоном, вроде речь шла о строительстве собачьей будки.
- Нет. Нет гривны для этого. Пока. Но, молодец, подумаем.
Да, идея была здрава. Но кое-что смущало Богдана. Где брать гладиаторов? Явно не из зеков. Их надо было привлекать сразу крепких и выносливых. Может, из крестьян? Можно, но механизм? Однако самое главное, что тревожило Богдана, так это то, что насмотревшуюся таких зрелищ чернь, трудно будет держать в повиновении. Этого никак нельзя допускать, народ должен быть пассивным, иначе крах.
Взвесив все, Богдан отдал распоряжение всех рецидивистов одномоментно расстрелять. Это дало удивительные результаты. Но это потом, а сразу, несмотря на гриф секретности, об этом неведомо откуда пронюхали заключённые одной колонии, через час знали все. Вспыхнули массовые бунты и беспорядки. Богдану пришлось направлять внутренние войска, хотя ранее планировалось задействовать только усыпляющий газ. Сонных зека сортировали на рецидивистов и прочих. Убитых сваливали в одну кучу.
Во-первых, мгновенно решились бытовые условия пребывания заключённых в камерах. Стало намного свободнее. Скудного доселе бюджета начало с лихвой хватать на нормальную пищу, на видеомагнитофоны и даже компьютеры. Само собой прекратилось влияние «блатных» на «мужиков», «блатных» на «кумовьёв» поскольку первых больше не стало, как класса. Само собой больше никто никого не «опускал», не колол ножами, не судил по «понятиям». Все понятия сгорели дотла вместе с наколотыми синим «колоколами», «карточными мастями» и «парящими орлами» трупов своих авторитетных владельцев в некогда построенном Богданом крематории в промзоне на окраине Харькова. Однако несколько экземпляров нательной живописи Богдан оставил. Так, вычиненную кожу вора в законе по кличке Ферзь, Богдан даже повесил над своим изголовьем, насколько она была высокохудожественна и красива. Шкуры Мамонта и Сивого Богдан передал в харьковский музей милиции.
Но это было ещё не всё. Кривая преступности в милицейских сводках вертикально рухнула почти до нуля. Дело в том, что случилось неожиданное. Идущие на преступление начали задумываться о наказании. Рецидивисты на свободе и тот, кто имел одну ходку, начали бояться попасть за решётку, как места возле параши. Это и неудивительно, романтики за «колючкой» уже было мало, шансон упразднён, а жизнь отбиралась автоматически. Так, за срок в несколько дней злостная преступность и преступность в принципе, была побеждена. Итак, государство в государстве было ликвидировано. Справедливости ради нужно отметить, что был детально пересмотрен весь личный состав оперчастей колоний. Собственно, за него следственный отдел Богдана взялся в первую очередь. Было выявлено очень много фактов злоупотреблений высшим руководством колоний, начиная от милицейского произвола, банальных хищений, и взаимного ведения дел с криминальными авторитетами, особенно в так называемых чёрных колониях. Таким начальникам было предложено покаяться и откупиться звонкой монетой. Что они и сделали, после чего отправились в топку крематория. Они так и не поняли, что законы преступного мира – это отсутствие всяких законов и что вход в него пять копеек, а выход вперёд ногами.
Расстрелы и кремация осуществлялись быстро, массово и инкогнито, но не все оказались такими уж продажными. Были выявлены начальники, контроллеры, как правило, из бывших красных колоний, на огрехи которых можно было закрыть глаза. Вот и из них Богдан сформировал новые руководства, не преминув оставшуюся часть расстрелять, не отправлять же их на пенсию. Такая массовая со времён Сталина резня подсказала Богдану как можно за несколько дней, практически без затрат, сделать из развивающейся страны – страну развитую, с прекрасным потенциалом на будущее. Это оказалось так просто, что Богдан даже удивился. Достаточно было избавиться от пенсионеров. Но на это Богдан не пошёл, опасаясь бунта, не локального, как в случае с заключёнными, а глобального. И потом, даже он, выродок, тиран и изверг чувствовал, что порвётся в нём последняя какая-то нить, что будет ему плохо, что станет он перед какой-то бездной, если опустеют улицы. Нельзя словами объяснить, что чувствовал этот негодяй, но чувствовал он, что делать этого нельзя. Он решил ничего не предпринимать на этот счёт. Пока.

Между тем начала давать первые значимые результаты кладоискательская деятельность и могилоосквернение фашистских захватчиков.
По предложению Серого Археолога Богдан направил солдат с миноискателями во все старые монастыри и церкви Слобожанщины, и каково было его удивление, когда и в самом деле в двух из них в замурованных кладках были обнаружены схроны с деньгами. А в одной из деревенских церквушек, под ней, были обнаружены чьи-то неплохо сохранившиеся мощи, в остатках характерного облачения. Богдан хотел их уже выбросить, но церковь взмолилась и Богдан, смиловавшись, разрешил разместить их в стеклянном ящике. Активно продолжались земляные работы в подземельях после того, как был найден третий клад со сплошь золотыми червонцами, и пасторы опять взмолилась, уповая на то, чтобы не дай бог, от таких подкопов не рухнула церковь. Но на сей раз Богдан пропустил мольбы мимо ушей. Во-первых, рытиё проводилось по всем правилам инженерного дела: Богдан был заинтересован в сохранении строения, так как прихожане неплохо пополняли бюджет на входе, и внутри, покупая втридорога свечи свечного заводика, который Богдан создал для такого дела. Мало того, Богдан за свой счёт менял прогнившие балки фундамента, и делая косметические ремонты основных помещений.
Экспедиция кладоискателей во главе с Серым Археологом, продвигавшаяся на юг, тоже давала плоды. Речка Берестовая дала три клада времён гражданской войны, один в купюрах, два - ранних периодов и разрозненные артефакты в которых даже попался прекрасно сохранившийся скелет мамонта. Но главное сокровище было найдено в устье Берестовой, при впадении её в Орель. Когда Кондрат Павлович позвонил по мобильному Богдану, голос его дрожал.
- Богдан Иванович, это большая удача, это триумф, не побоюсь этого слова.
- Что такое? – сонным голосом спросил Богдан, которого звонок разбудил в девять часов утра.
- Козацкий клад. Награбленные, почти несметные сокровища. Найден в воде, в затопленной лодке под корнями давно спиленной вербы. Приезжайте скорей.
Опухший ото сна Богдан лёг ещё соснуть. А когда проснулся через час, то подумал, что это ему приснилось. Когда он одевался, то снова позвонил Кондрат.
- Ну, где вы, Богдан Иванович? – изнемогающим голосом спросил он.
- У себя, - Богдан понял, что это не сон.
- Почему вы не летите? – выдохнула трубка.
- Дела государственные задержали, милый мой. Думаешь, так просто бросить всё и улететь? Впрочем, уже лечу.
Богдан позавтракал и сел в вертолёт. Богдан попросил пилота пролететь над стройкой башни, это было почти по пути. Вертолёт отклонился немного на восток и с высоты птичьего полёта Богдан увидел большую огороженную территорию, выкорчеванный лес, экскаваторы, копающие котлован и огромные карьерные «Катерпиллары» вывозящие землю.
- Ну, где? – спросил первым делом Богдан, прибыв на место и поздоровавшись за руку с Археологом.
- В воде, не можем поднять. Тяжёл шибко, а тащить неохота. Вертолётом бы перенести, - возбуждённо проговорил Кондрат.
Панама его сбилась набекрень, бусинки глаз бегали, на лбу и ладонях блестел холодный пот.
Богдан пилоту сделал знак рукой, и вытер её об себя. Вертолёт поднялся, покрывая речку мелкой рябью, несколько ребят зацепили крюком, опущенным с вертолёта, несколько шлеек выходящих на поверхность.
- Вирай, - крикнул один и показал пилоту большой палец руки, поднятый кверху.
Вертолёт начал подниматься, трос напрягаться. И вскоре над водой показался большой кованый сундук, со сбитой крышкой.
- Коля, Иван проверьте место, - первым делом крикнул двум парням в плавках, Кондрат, когда сундук ещё не опустился на землю.
Богдан тупо смотрел на россыпи монет, на золотые, серебряные украшения.
- Никак караван-сарай грабонули? – спросил он, главным образом потому, что ему нравилось это словосочетание, хотя он и не знал его смысла.
- Выше берите, Богдан Иванович, - захлебывался от восторга Археолог, что сипел. – Возможно Синоп, может быть Трабзон, но никак не менее Варны. Большой куш.
- Да. Черевичек красных только не хватает, - согласился Богдан.

Особую статью доходов составляло активное могилокопательство останков второй мировой. На такие захоронения были призваны современные солдаты с лопатами, которые промышляли посмертные медальоны. Они активно продавались в Германию, чем вызвали недовольство местного правительства. Предлагались также к продаже и сами останки солдат потомкам с целью перезахоронения на родной земле. Но здесь спрос, увы, был не велик. Мало кто из родственников хотел иметь дело с костями, тем более что за доставку тоже надо было платить. Удивили Богдана немецкие лошади, лежащие иногда вперемешку с трупами. Залегали они не глубоко, а ноги их были перерубаны, чтобы не торчать из могилы. Костяки их были огромны, значительно больше местных ломовых лошадей. И череп одной особо крупной особи Богдан взял себе.
Нужно сказать, что кладоискательство не приносило Богдану дохода, несмотря на то, что медальоны продавались как пирожки в базарный день. Клады Богданы не реализовывал. Ему было их жалко. Он смотрел как десятки историков, археологов, палеонтологов переписывают, классифицируют всё, восторгаются, и каменное сердце его радостно сжималось. А один старик, музейный работник даже заплакал над кремниевым наконечником определённой формы, за которым дед гонялся всю жизнь. Находка подтверждала что-то, но сквозь рыдания ничего не было слышно.
А обращения были, но Богдан принял решение.
- История не продаётся, - сказал Богдан Олегу Петровичу, и гордость за самого себя наполнила его чёрствую душу.
Максимум, что мог позволить себе Богдан, так это пускать в переплавку фрагменты украшений, плохо сохранившиеся или стёршиеся монеты из обоих благородных металлов.
Эти слитки пополняли золотовалютный запас державы.
Всё это было, конечно же, хорошо, но заставляло Богдана искать дополнительные средства на многочисленные планы. Инвестор практически не шел, опасаясь неуравновешенности политики, но Богдан и не хотел его. Следовало опять искать внутренние резервы. И опять та же картина, свободных денег опять, двадцать пять, нет. К тому же умирает Мастер, единственный человек которого Богдан любит, но который не подпускал к себе Богдана близко, хотя и Богдан несколько раз ходил к нему в больницу; там они заново познакомились, но Мастер плох, и с Богданом сух. Богдан не идёт на похороны, а напивается до потери пульса и наутро звереет. С дикого похмелья он видит один выход: сокращать издержки. Тут под руку ему попадается село.
- Подонки, - кричал он, - наши земли фрицы эшелонами вывозили, а мы не можем нормальный урожай собрать. Земля лопухами с лебедой зарастает, а вдоль дороги пьяные с косами лежать.
Потом перевёл дух.
- Карету мне, - взревел он снова, - нет, железную птицу, подать.
Вертолёт уносил Богдана за Харьков, куда глаза глядят. Едва закончилась его окраина, царь хищно, как коршун начал всматриваться на поля, на буераки, на сёла.
Вертолёт приземлился аккурат среди колхозного двора напротив заводоуправления, разметав обрывки сена и заставляя дребезжать стёкла в стоящем неподалёку свинарнике. Строение администрации под синей черепицей стояло нерушимо, внутри работал кондиционер. На шум пропеллера из обоих зданий повыбегали бабы. Они были краснолицы, крупны, любопытны, в общем одной фактуры, только те, что из свинарника ещё и грязны, оборваны и в платках. Были и мужики, их было гораздо меньше, одеты в тёмные брюки и рубашки с длинным, несмотря на жару, рукавом; из ртов торчали сигаретки типа «Прима» или «Полёт», без фильтра. Они были не менее любопытны, но более осторожны и держались за бабами, выглядывая промеж их платков.
- Где директор? – спросил Богдан у толпы.
Толпа сначала помолчала, потом одна тётка крикнула:
- Тута він. Я його тільки що бачила.
- І я, - крикнула другая.
- На території десь ходить. Он «Нива» його стоїть.
- Найдите его, - приказал Богдан охранникам.
Толя и Паша метнулись в управление.
- А ви хто? – раздалось из толпы.
- Я царь и бог, - сказал Богдан.
- Із області приїхали… - зашумело в толпе.
- Ну, как живёте, землеробы?
В толпе зашумело, забулькало, раздались реплики, сливаясь в протяжный гул.
- Говорите по одной, - крикнул Богдан.
Тот же самый результат, только гул усилился.
- Молчать, - крикнул Богдан.
В первых рядах он заприметил молодку лет двадцати пяти:
- Подь сюда, крестьянка, - сказал он ей и поманил пальцем.
Девица нерешительно подошла. От неё пахло молоком, навозом и аммиаком, у неё были потресканные ладони и траурная кайма под ногтями, по рабочему одета, но, несмотря на это, она была привлекательна.
- Ну, как живёшь, красуня? – спросил Богдан.
- Нічого, - робко ответила девица.
«Селяне были храбры только в толпе, вытянутые из неё они были не в своей тарелке», - понял Богдан. Он решил зайти с другого бока.
- Муж пьёт?
- Ну, пьёт.
- А бьёт?
- Ну, бьёт. Але він хароший.
Здесь внимание всех переключилось на Толю и Пашу, которые вели под руки дородного дядьку со свисающим огромным пузом.
- Никита Андреевич, глава колхоза, доставлен, ваше величество, - сказал Паша.
- Долго ты ходишь, Мыкыта, гостей дорогих встречать, - осуждающе сказал дядьке Богдан.
- Да бумажки какие–то жрал, - вместо него сказал Толик.
- Много съел? – спросил Богдан.
- Судя по брюху, несколько папок.
- Не знал что бумага такая вкусная. Хм, может и самому попробовать, - пробормотал Богдан. – Ты извини, Мыкыта, что оторвали от обеда. Хозяйство твоё приехали посмотреть. Пролетали мимо, смотрим на крыше свинарника дыры, ну, думаем, может, чтобы свиньям свежее дышалось. Приехали ноу-хау, в общем, перенимать.
- Та яке там ноухау. Буря була, вітром позривало. Не встигли переложить.
- Да, Мыкыта, ты прав, от этого никто не застрахован. Ну, что ж, давай так посмотрим, не зря ж приехали.
- Мылости просым, - прогнулся в поясе Никита, причём живот лязгнул его по коленям.
- Интересно ты высказываешься, Мыкыта. Нет в украинском языке такого дикого оборота, милости просят только нищие, а на Украине говорят «ласково просимо». Ты слышишь, как нежно?
- Всі за роботу, - крикнул Мыкыта с серым, словно вылепленным из кизяка, лицом.
- До роботи, - опять поправил его Богдан и выстрелил из пистолета в воздух, так как толпа Мыкыту не послушалась.
Столпотворение в тот же миг разметало, межмолекулярные связи распались, и через мгновение было чисто, как будто корова языком слизала.
Когда Богдан вошёл в кривые деревянные ворота свинарника, аммиачный запах так сильно шибанул в лёгкие, что Богдану пришлось зажать нос платком, хотя он и был не слишком чист. Кто чем мог, носы заткнули и сопровождающие лица. Толик - двумя пальцами, секретарь – роскошным батистовым платком с монограммой. Только один Паша шёл, не таясь: после запаха трупов на войне, он уже ничего не боялся.
Посреди свинарника шла дорожка, Богдан пошёл по ней. Слева и справа от неё размещались загоны с худосочными свиньями, были и свиноматки. У всех животных уши были срезаны фестоном, а на обратной стороне стояло тавро. Все они копытцами утопали в посыпанной соломкой грязи, раскисшей от мочи и кала; над всем этим вилось много мух. Они кусались.
- Что за порода? – спросил Богдан через платок.
- Українська біла, - угодливо подсказал Голова.
- А похоже на бухенвальдскую грязную. Свиньи выглядят изнурёнными. Загоны не чищены. Решительно непонятно кого ты здесь выращиваешь, мух или свиней?
- З кормами напряжонка. Несбалансовані.
- Ну, ну.
Богдан прошёл мимо одной телятницы, лопатой выгребающей дерьмо из загона и бросающей его на тачку, и остановился возле более или менее чистого загона с толстой свиноматкой и маленькими поросятками, числом восемь или девять. Они были ещё чистенькими, беленькими и прикольными. Смешно бутусясь возле томно возлежащей мамаши и помахивая хвостиками, они рыльцами лезли к её сальному брюху, где парами располагался ряд сосков.
Завидев Богдана, они покосились на него большими чёрными глазками в обрамлении густых и белёсых ресниц, длине которых позавидовала бы любая девушка, и на мгновение спрятались за тушу матери. Потом любознательность превысила: из-за туши выглянула одна мордочка, потом другая.
- Ути, ути, ути, - позвал Богдан и потёр пальцами.
Один храбрый подсвинок, думая, что дают корм, нерешительно начал приближаться, нюхая воздух пятаком. Ловким движением руки Богдан поймал его и взял на вытянутые руки, во избежание загрязнения одежды. Животинка засучила ножками и жалобно и пронзительно завизжала. Богдан почувствовал под пальцами упругий каркас и как бьёт по ладони сердечко малыша. Оно стучало как отбойный молоток, быстро и дробно.
- Сколько ему?
- 2 місяці, - ответствовал Голова.
- А колоть когда?
- Через рік, десь.
- Жаль. Хороший пацючок.
Богдан отпустил в загон то, что через год станет свининой в/с с воткнутым в сало ценником. Богдан покосился на свинарку, с противным звуком соскрёбывающую дерьмо, на Никиту, самого похожего на борова, на охрану, секретаря, на свои кроссовки с обмазанной грязью подошвой и сказал фразу, которую никто не понял:
- На его месте могли быть и мы.
Рядом в загоне рыл бетонный пол и злобно смотрел на людей огромный кнур.
- Животноводством сыт. Желаю осмотреть растениеводство. В чисто поле хочу, - сказал Богдан на улице, надышавшись свежим воздухом.
Вертолёт приземлился в километре, на дорогу между двумя полями. Справа было последнее, засеянное люцерной, слева тоже последнее, но засеянное луком. Или справа лук, а слева люцерна. Всё зависит от того, кто как стоит.
Богдан, не размахиваясь, ударил Голову в зубы.
- За шо? – завопил Никита, как колобок, через живот, скатываясь в кювет. Струйка чего-то красного выступила из его рта.
- Щоб знав.
По дороге приближался кто-то на коне. Богдан пошёл налево и спустился к полю с луком. Он был аккуратно прополот, а стрелы его были как нарисованные. Богдан наклонился и вытащил за стебель луковицу. Белый увесистый плод висел в основании корня.
Всадник тем временем спешился и подошёл к Богдану. Он был одет в камуфляж, на тонкой шее болтался армейский бинокль, за тщедушной спиной висел дробовик. Это был кореец. Он был пожилой.
- Это наша земля, - ломано и угрожающе крикнул он, подходя к Богдану и Никите, который выбрался из кювета и стоял за спиной Богдана.
- Это видно, отец. Перенимаем опыт, учимся жить, не прогоняй нас.
Богдан закурил сигарету.
- Жри, - сказал он Никите, протягивая ему луковицу.
Никита покосился на овощ. Богдан красноречиво затянулся дымом. Никита вытер землю и куснул луковицу, как яблоко.
- Сколько вас здесь? - спросил тем временем Богдан, обводя взглядом большое поле.
- 11, - сказал сторож.
- Часто пьёте?
- По праздникам, - усмехнулся дедок.
- По вашим или нашим? – спросил Богдан.
- По нашим.
- Значит, нечасто, - констатировал Богдан.
- Мы, можно сказать, вообще не пьём, - сказал корец, с любопытством поглядывая раскосыми глазами с белыми белками на давящегося луком и слезами Никиту.
- Это заметно, отец. Заметно, - пробормотал Богдан. – Я из области, проверяющий что ли. Пролетал над его полем. Думаю, что это колосится? А это, оказывается, люцерна с сорняком колосится.
- Хорошая земля пропадает, - согласился кореец. – Мы просили, нам не дал. Говорит, я удобрения внёс. А зачем люцерне удобрения? Она и так растёт.
Никита стоял доевши.
- Ну что, сладко?
- Да.
- А я всегда думал, что лук горький. А теперь попробуй урожай со своего поля. Толик вырви ему букет, - крикнул Богдан охраннику.
Толик трусцой подбежал к люцерновому полю и, вырвав охапку, вернулся к Богдану. Здесь среди трилистника содержался и куст полыни.
- Ну, - сказал Богдан Голове.
Тот взял пук травы и, вздохнув, начал есть.
- Ну а проблемы, отец, какие-то есть у вас? - продолжил Богдан разговор со сторожем.
- Проблемы? Как не быть, однако, есть.
- Какие?
- Местные лук с поля норовили уворовать. В крови у них это. Пришлось парочку подстрелить, - и кореец указал на двустволку за спиной.
- Что, убил?
- Нет, солью заряжено. Так они ночью вздумали, пришлось прибор ночного видения купить. Отвадили вроде.
- Ну, а со сбытом как?
- Сбываем.
- Ну, а с засухой как?
- Поливаем.
Тем временем с Головой творилось нечто неладное. Он пообгладывал листочки люцерны и дошёл до полыни. Страшная гримаса исказила его лицо, изо рта капала зелёная пена.
- Горько страшно, не могу, - простонал Никита.
С его глаз потоком лились слёзы.
- Что посеял, то и ешь, - сказал Богдан.
С последних сил Никита начал дожёвывать полынь.
- Вот видишь, не всё то овощ, что зеленеет, - сказал Богдан, когда Никита был дожрамши. - Лук выиграл, ты проиграл, Ким Ир Сен нас обскакал. Видишь, какие каламбуры поневоле рождаются, - Богдан достал пистолет из кобуры и задумчиво посмотрел на него. - Что мне с вами делать?
Лицо Головы побелело сверх меры, губы и те обескровились. Богдан рывком поднёс пистолет к своему виску и нажал на курок. Никита дёрнулся, хотя выстрела и не последовало.
- Шутка, - криво усмехнулся Богдан, и, сняв оружие с предохранителя, выстрелил в корейца.
Кореец с дыркой между глаз рухнул на луковое поле, примяв несколько кустов и поломав стрелы. Над полем воцарилась тишина, жаворонки прекратили петь, кузнечики прыгать, а секретарь посмотрел на Богдана недоумённо.
- Вот приходишь ты к жене в постель, Петрович, а под кроватью два корейца сидит, глазки щурит, - так пояснил сквозь зубы свой поступок Богдан. - Поехали.
Богдан засунул браунинг под мышку и пошагал к вертолёту.
- Так вы что, ваше величество, главаря колхоза убивать не будете? – спросил Богдана Олег Петрович.
- А зачем? – обернулся Богдан.
- Ну, я не знаю…
Вертолет, замахав крыльями, поднялся над местностью, внизу оставляя труп корейца на луковом поле, Никиту на коленях посреди дороги и равнодушно пасшуюся в люцерне лошадь.

*****


- … Ну и плюс не хватает оборотных денег, - сказал министр аграрной политики, мужчина наружностью тракториста, лет за сорок, с волосами в носу.
- У меня две беды – дураки и придурки. Дороги строятся.
Министр заёрзал перед восседающим на троне Богданом Грозным.
- Лично я ставлю во главу угла пьянство, воровство крестьян и воровство их Голов. Начнем, пожалуй, с пьянства…
Такой разговор произошёл между Богданом и министром аграрной политики, и на следующий буквально день начались пертурбации, село начало лихорадить. В каждое из сёл были брошены оперативные группы, состоящие из милиционеров, работников статистики, и даже хирургов. Интересно, что в группе также состоял один хиромант с сильным биополем. К этой деятельности были привлечены испуганные участковые и главы КСП, а также сельсоветов. Был определён график, крестьяне были уведомлены, когда сидеть дома, и начался поголовный обход хат. Пока милиционеры искали аппараты самогоноварения, другая группа зашивала капсулы хозяевам, в случае если те были пристрастны к питию. Такие факты выявлялись по донесению участковых, глав КСП, продавцов сельмага, а то и просто по рожам. Вообще ситуация была настолько катастрофической, что было легче спрашивать, кто в селе не пьёт. Были и попытки алкашей прятаться по бурьянам, залегать по буеракам но, отсидев там ночь без пищи, среди комарья, они возвращались сами, где их и брали солдаты, предварительно отдубасив. Но таких было немного.
Неприлично много было зашито капсул женщинам и детям-старшекласникам. Потом с ними начал колдовать шарлатан, махая руками и внушая отвращение к алкоголю. По ходу изымались все самогоны, водки, и даже одеколоны. Было много случаев, когда в хате заставали ещё с утра уже «готовых». Такие подгруппы забирались и отвозились в помещение Клуба на вытрезвление. Органы статистики переписывали все имущество, курей, уток, коров и свиней. Когда группа покидала перепуганных до смерти селян, им было строго настрого запрещено употреблять алкоголь, даже на праздники, свадьбы или похороны. За неповиновение в зашитой капсуле была уготовлена смерть.
Но такая жёсткая антиалкогольная компания не дала мгновенных результатов. На второй день кампании от приёма внутрь припрятанных запасов по Харьковщине в адских муках и корчах скончалось несколько тысяч человек. Через три недели Богдану доложили об окончании «кодирования» населения. Богдан дал распоряжение перепроверить пациентов. Для этой цели всё население деревни сгонялось в большое помещение, мужчины, дамы отдельно. Это могли быть спортзал школы, актовый зал клуба, а то и просто подворье колхоза. Население скидывало рубахи, тенниски, блузки, и хирург проходил вдоль шеренг голых до пояса людей и осматривал на их спинах места недавних инвазий.
При таких досмотрах были выявлены факты выковыривания вилками и другими сподручными материалами зашитых в тела капсул. Было принято решение уничтожить таких, благо их было немного.
По ходу выявлялись и наркоманы, которые мучились от закрытости границ, и вводившие себе в вену всякую дрянь и нюхавшие чёрт знает что. С ними Богдан вообще не захотел цацкаться. Всех их собирали на машины и увозили в неизвестном направлении. И опять запыхтел чёрным дымом крематорий в промзоне Харькова. Задымили пуще прежнего также и трубы и сталеплавильных производств - то шли в переплавку тонны самогонных аппаратов.
Через неделю результаты оказались поразительными. Исчезли с придорожных канав пьяные, больше не лежали они и вдоль заборов. Прекратились пьяные дебоши, песнопения в час ночи, исчезла рвота с террасы сельпо, больше никто не убивал и не насиловал старушек, не лазил по погребам и не пиздел металлолом.
Было запрещено продавать алкогольные напитки в сельмаге, а также спиртосодержащую парфюмерию, гнать самогон. Строго регламентирован отпуск медицинского спирта фельдшерскому пункту или больнице, если есть.
Не зная куда идти, и кого благодарить, в сельсовет приходили благодарные жёны, не узнававшие более своих мужей. Мужья хоть и были хмуры и раздражительны, и поколачивали их, но не гоняли их с топором больше вокруг хаты и даже что-то делали по хозяйству. Выказывали благодарность также и сами бывшие выпивохи. Многие из них, оказывается, хотели-де бросить пить, да не могли сделать это самостоятельно.
Бары, дискотека была закрыта и упразднена. Сельский клуб был реорганизован. Воссоздавались старые добрые кружки, было поручено создание сельской самодеятельности, спорта. Но это было в перспективе. На первых порах были созданы Интернет клубы. Несмотря на кажущуюся дороговизну этой затеи вследствие её масштабности, Богдану она обошлась не так уж дорого. Компьютерная техника ставилась устаревшая, бывшая в употреблении в городах, но ещё вполне дееспособная и очень дешёвая. Для селян, ни имевших никакого понятия вообще о вычислительной технике, кроме калькулятора и счёт, это было в самый раз.
Не ограничившись этим, Богдан продолжал наступление на село. Следственный отдел очистки вместе с налоговой инспекцией взялся за тотальный аудит КСП. Активно привлекались к даче показаний и труженики села. Они вовсю свидетельствовали против должностных лиц правления, Головы, главбуха, главного агронома, завскладом, и друг против друга. Растраты, хищения, злоупотребления были выявлены во всех без исключения КСП, так что перед Богданом встала дилемма. Если бы всех виновных наказывать, то на селе никого бы не осталось. Получалось что-то вроде: казнить нельзя помиловать. Богдан нашёл золотую середину, пошел, что называется на компромисс: были расстреляны только самые циничные и отъявленные расхитители. Ими оказалась весьма богатые люди, а один голова совхоза в одном из захолустных сёл (с ума сойти можно!) ездил на «Майбахе». Дядька этот за ноги был привязан к дереву, за руки к заднему бамперу «Майбаха». Потом Богдан тронулся, дядьку разорвало, а плёнка была показана в эфир. «Maybach» был посмертно конфискован и пущен с молотка.
Примечательно, что нитки от таких дядек вели в район. В ходе проверок были выявлены нарушения и самих местных налоговых органов. Тут Богдан был строг, и опять запыхтел крематорий. В райгосадминистрации – запыхтел ещё больше. Все эти позорные, но закономерные факты прежнего устроя общества заставили взяться по отработанной на городе Харькове схеме и за районы. И опять засланные казачки и доносы, доносы и засланные казачки. Внезапные проверки, подстава казачкам. За хорошую службу –премии, за нерадивость – смерть.
Но коренное внимание Богдана было приковано к селу. Роль казачков здесь была отдана участковым милиционерам, оставшихся после проверки и новым, из милицейских академий. Им были выданы мобильные телефоны, поставлен компьютер и приобретён мотоцикл «Иж Юпитер» или «Suzuki». Эти должны были следить за возможными кражами селян, за формированием криминального элемента, за появлением спиртных напитков, пьяных, наркоманов, планомерно и внезапно совершать обход хат, и сообщать о любом подозрительном. Для слежкой за деятельностью колхоза были негласно завербованы активисты из местных, был прислано по одному наблюдателю от государства. Этот должен был строчить рапорты, везде совать свой нос, и следить за участковым. И здесь Богдан ставил на круговую поруку. Схема проста: участковый, активисты, наблюдатель, двухсторонние стрелочки по кругу.
И, чёрт побери, всё работало. Тут Богдан дал себе передышку. Он раздумывал. Было не решено самое главное: строй. Вызвал даже на беседу измотанного секретаря, Олега Петровича.
- Что ли вернуть крепостное право, Петрович? – сказал ему Богдан, когда тот пришёл. – Закрепостить всех на хер?
- Тяготеете вы всё-таки, ваше величество, к рабскому труду. Сначала зеки, потом эти.
- Ну, тяготею, - согласился Богдан. – Больно заманчиво просто.
- Ты князь мудръ и смысленъ, но это шаги назад или, если угодно, ходьба спиной вперёд. Регрессивно всё это, Богдан Иванович, не советую. При крепостном строе человек зол и не заинтересован. Нагайку норовит отнять. Кроме того, грубая физическая сила не такая уж грубая. Помните, вы сами считали КПД человека? Проиграет она технике, проиграем и мы.
- Что посоветуешь, Олежа? На какое устройство обречь смердов?
- На какое есть, батюшка, рыночно – административное в самый раз. Здесь интерес и холопам, и нам выгода. Но в КСП согнать надо. Не кнутом, но указом. Введите батюшка усиленный оброк на свиней, коров и их продукцию для продающих их частных лиц. В итоге будут разводить только для себя, в артели пойдут. Дальше. Пьянство – на Руси победили, наркош извели, - сильное дело. Продуктивность возросла в разы, урожай поднимется - сами посмотрите, как рынок наполняться будет. Теперича про рынок. Покроен он давно, неровно, перекроить надобно. Под вашу булаву подвесть. Оптовиков пристыдить, кои своими низкими закупочными ценами хозяйства разваливающие. Мощного государственного игрока на рынок вывести, Госрезерв набивать до отказа. Всё это создаст жаркий климат, хозяйство развиваться станет, и вскорости переизбыток станется. И тут батюшка, кумекать надо, на что ставку делать и куда экспорт продавать.
- Дельно глаголишь, Олежа. И на что же?
- Много чего в наших степях расти может. Можно на традиционно пшеницу, буряк. В иные годы мы много этого добра на внешний рынок продавали. Сейчас самим не хватает, смешно.
- Традиционно, говоришь? Так. Ещё на что?
- Соя, хмель, кукуруза, лён, подсолнечник, картофель, капуста, гречка, просо, тмин, яблоки и те, испанские, в наших супермаркетах лежат, да мало ли что. Тут обмозговать надо. …А лучше всего с переработкой.
- А как насчет мака?
- Мака?
- Да красненький такой цветочек, когда засохнет – коробочка, и семечки в ней трусятся. Я помню, бабушка моя всегда выращивала и коржи с маком пекла. Объеденье.
- Почему мак?
- Понеже наркоманов у нас почти нет. Легко выращивать. Коноплю можно.
- Идея интересна. Но нужно пробить её.
- Пробей, - согласился Богдан. – Однако будем последовательны. Сейчас задачей стоит снискать хлеб насущный на самих себя и холопа, а там видно будет.
Богдан помедлил.
- Что-то засиделся я, Олежа, зациклился. Совсем дела государственные меня измотали. Отрады охота.
- Чего изволите, Богдан Иванович? – живо откликнулся секретарь.
- Чего я хочу, - задумчиво проговорил Богдан. – Хм, так сразу и не придумаешь.
- Но, может, бабы?
Богдан вспомнил последнюю свою близость. Девушка и так и этак ласкала его половой член, но он так и не встал.
«Ну, что ты трёшь его, как лампу Алладина», - раздражённо проговорил он тогда.
Девушка не была виноватой, Богдан был зол на себя и просто попытался скрыть свою несостоятельность, перевалив вину на другого. Потом он, взяв себя в руки, и просмотрев порножурнал, всё-таки смог добиться эрекции. Потом залез на Полину и через десять минут вяло кончил в неё. Глядя на вытекающую из лона девушки и капающую на простынь свою сперму, он задумался.
«Пять миллилитров мутноватой жидкости – вот и вся суть нашей любви, - подумал он тогда. – Как всё-таки всё механически».
Он почувствовал себя ещё более одиноким, чем чувствовал себя обычно и проявил агрессию, грубо сказав не в чём не повинной девушке:
«Одевай свои чешки и чеши отсюда».
- Нет, плотью пресыщён, - сказал он секретарю.
- Но что тогда? - опять осведомился секретарь. -
- Чёрт его знает… Хочу то, не знаю что… Вот и получается Олежа: пойди туда, не знаю куда и принеси то, бог весть что.
Олег Петрович растеряно выпрямился, на лицо его легла какая-то тень.
- Шучу, мой преданный Олег ты Петрович. Но скажи, чем занимают свой досуг такие ублюдки, как я?
Глядя на недоумённую физиономию секретаря, Богдан пояснил:
- Я имею в виду глав соседних держав. Что они делают, чем скрашивают время, проведённое при власти?
- Президенты Днепропетровский ездит на охоту, султан донецкий отдаётся блудной страсти, полтавский думает только деньгах даже в свободное время, сумской коллекционирует редкие марки…
- Это тот валенок, что ко мне приезжал?- удивился Богдан. – Этот комбайнёр с кукурузного поля?
- Да, он. Опанас Тарасович.
- Что ли и мне марки собрать? Может полегчает…Нет, всё это просто смешно. Неужели «Монгол Шуудан» с изображением расцветшего кактуса или кабаний окорок это всё, что может дать власть? Стоп, «смешно» я сказал. Придумал. Скоморохов вызвать, дабы потешили меня. Паяцов. Я ж ведь всё-таки царь. Как я раньше об этом не подумал, ведь не одна колода не обходится без Джокера, а то и двух. Да, любому Королю в своей колоде нужен свой Джокер.
Богдан посмотрел долгим взглядом на секретаря:
- Устрой мне его.


*****

Тронный зал был предварительно приготовлен к действу. Пол его был затянут жёсткими паласами, а один угол прямо за колонной был заширмован и отведён для переодевания и подготовки на выход скоморохов. Сами скоморохи были отобраны из числа артистов харьковского цирка, частного предпринимателя на вольных хлебах с медведем, и актёров ТЮЗа.
Перед действом были предприняты беспрецедентные меры безопасности. Перед тем как допустить актёров в хоромы Богдана, актёров, под руководством Толика, тщательно обыскали. Они были раздеты догола, при этом присутствовал человек с латексными перчатками на руках. Другая группа секюрити при содействии Паши, осматривала ихние манатки. Процедура затянулась на два часа, но когда всё было готово к феерии, Богдан восседал на троне в регалиях, чуть сдвинутой на затылок короне и не застёгнутой мантии; он был только что из душа.
Первым вышел на импровизированную сцену конферансье с поставленным голосом и дивном фраке в блёстках. Он поприветствовал Богдана и попросил у него разрешения начать спектакль. Богдан милостиво кивнул головой.
Для затравки вышла девушка, почти подросток. Она была в облегающем гимнастическом костюмчике, волосы сложены на голове. В её руках появились шары, она начала ими жонглировать. По ходу она брала из корзинки ещё больше шаров и пускала их в оборот. Если сначала она пускала хоровод перед собой, то потом - за спиной, между ног, высоко подбрасывая и делая гибкие па и наклоны, ловила всё это. Затем она отложила шары и взяла кегли. Особенно Богдану понравилось выступление её с ножами, когда они летали по кругу, кувыркаясь и сверкая в свете ярких ламп острыми клинками. Не поранившись, девушка поклонилась и ушла. Богдан жидко зааплодировал.
За девушкой вышли клоуны. Они были одеты в широченные лоскутные штаны, поддерживаемые подтяжками, ботинки размера 48-50 с носками, похожими на нос крокодила, рубашками в крупные горохи, размалёванными цветной тушью лицами, рыжими париками и накладными красными колпаками – носами. Они начали подначивать друг друга, раздавать друг другу пинки, гримасничать и неуклюже падать. Богдан недовольно увидел, как у одного из клоунов от кривлянья скаталась на лице тушь, обнажая глубокие морщины на лбу и носогубные складки; он был почти пожилым. А когда тот, что помоложе, залепил его физиономию тортом, Богдан не выдержал:
- Американский юмор. Зело гротескно - не смешно.
Оборвав выступление на половине, клоуны скрылись за ширмой – кулисами. Настала небольшая пауза, во время которой на сцену устанавливали батут, трамплин и турники.
Потом в облегающих трико выбежали прыгучие акробаты и одна девушка. Они ловко сигали, делали сальто-мортале, ловили друг друга за руки, а один усатый самый здоровый дядька держал всех на плечах. Потом перевёрнутая пирамида распалась, и девушку начали пасовать как бейсбольный мяч. Потом она, кувыркалась на турнике, крутила «солнце», и с такой необычайной лёгкостью проделывала «подъём с переворотом» и «склёпки», что создавалась иллюзия, что она ничего не весит. Закончив выступление, вся группа ушла на руках, болтая ногами.
Настала очередь фокусника. Из рукавов летели карты, из карманов доставались бесконечные вереницы связанных платков. Когда из цилиндра иллюзиониста появился кролик, Богдан был безмятежен, но когда пошли голуби и взлетели к потолку, роняя белые перышки, Богдан подозрительно покосился на птиц: не обгадили бы. Потом был показан вечный как мир фокус с распиливанием ассистентки и тут Богдан встал с трона и спустился в зал. Он много раз сей трюк видел по телевизору, и его ещё с детства интересовала разгадка.
- В чём здесь соль, кудесник?
Увидев и пощупав двойное дно, бутафорские ноги до колена, Богдан удовлетворённо вернулся на место. Примерно так он и предполагал.
После факира короткое представление дал силач. Им оказался по совместительству работающий в прыгучих акробатах усатый дядька. Сценическое имя его было Пересвет, так объявил конферансье. На сей раз он был в полосатом трико. Для начала он продемонстрировал свои мускулы, потом взялся за гирю. Увесистая гиря, которую не встретишь ни на одном базаре, летала как киношная. Наконец оставив её в покое, он взялся за цепь. Натянув её за спиной, богатырь порвал её как вискозную нитку, и глазом не моргнув.
- Звено, поди, подпилено, - иронично сказал Богдан секретарю.
Пересвет услышал, но ничего не ответив, отложил обрывки цепи и взял подкову.
Рывок руками, вздувшаяся артерия на толстой шее, побелевшие костяшки пальцев и подкова была разогнута.
- Жестянка, - опять сыронизировал Богдан.
- Попробуй сам, государь, - сказал силач и протянул её Богдану, безмолвно предлагая согнуть.
Богдан уже хотел принять вызов и подойти к силачу, но его опередил Толик, среагировав на протестующий звук Олега Петровича, выйдя первым, забрав подкову и отдав её Богдану.
- Безопасность прежде всего, - оправдался секретарь.
Богдан взял железяку, отметив про себя её вес и чуть горячий металл.
«Неужто и впрямь подкова?» - подумал он и напряг руки.
Ничего. Опять напряг и опять ничего. Он собрал все силы и так сдавил края подковы, что металл сильно впился в нежные ладони бездельника, а от напряжения затряслась голова. На миг ему показалось, что металл подался, пошел, но потом встал, как будто внезапно его закалили. Богдан попробовал ещё, но силы его были уже истощены, и как не старался царь, как не пыжился, края подковы не сблизились ни на йоту. Глядя куда-то в сторону, пришлось отдать подкову Толику, и тот отнёс её улыбающемуся в усы силачу. Он набычился, подбоченился, и подкова приняла первоначальное очертание. Потом он рванул края подковы в вертикальной плоскости, закручивая её винтом. Остановившись только для того чтобы взять тряпки, чтобы не жгло руки, он продолжил закручивать её по спирали, пока она со звоном не лопнула.
- Нет, она не из жести, - сказал силач, сбросив с рук тряпки, и подкрутив и без того подкрученные кверху усы.
Богдан посмотрел на два обломка, с зазубренными, сверлообразными кромками в области разрыва и повернул голову к силачу.
- Проси, чего хочешь.
- Задолженность за полгода по зарплате Министерством Культуры погасить.
- И всё?
Пересвет нерешительно почесал затылок.
- Помещение цирка отремонтировать, облупилось там всё, - его бас принял просящий тон.
Богдан медленно опустился на трон.
- Будь по твоему, молодец, - сказал он и кивнул нагнувшемуся наизготовку секретарю.
- Нет, не перевелись ещё на Руси богатыри, - сказал Богдан, когда Пересвет ушёл. - И это несмотря на неблагоприятную экологическую обстановку и повышенный радиационный фон. Прошу эти слова занести в протокол. Но по-прежнему бедолаги тупы, ты слышал, что он попросил? Следующий…
Следующим вышел смуглый, с чёрными вьющимися кольцами, волосами, цыган. Он был в красной рубахе и черных сапогах. При нём находился медведь. Он был бур, немного облезл, в наморднике и с грустными, в кисляках, глазами. Что-то в выражении лица медведя не понравилось Богдану.
- Возьми его на мушку, а то ещё бросится, - приказал Богдан по левую руку стоящему Толику.
- Они, царь, быстро бегают, - сказал ему по правую руку стоящий Паша. – Как зайцы…
- А я вас взял, чтобы вы быстро стреляли, - раздражённо ответил Богдан Паше.
- Да, но такая махина… - вступился Толик, доставая из кобуры «Макаров».
- А вы метко стреляйте, ты в один глаз, ты в другой…
Парни встали по обе стороны Богдана, с оружием наизготовку, чуть выступив вперёд.
- Что он будет у тебя сейчас выполнять? – крикнул Богдан.
Цыган между тем подавал ведмедю двухколесный велосипед:
- Ездить на велосипеде.
- Пусть ездит, но в отдалении, - сказал Богдан.
Медведь начал ездить. Он устало крутил лапами пока цыган щёлкал бичом, и цепь велосипеда не смазано скрипела. Глаза его оставались грустными, что Богдан даже его пожалел. Затем животное старалося удержать равновесие на шаре, потом начало плясать под звуки шарманки, на которой пиликал цыган. Из неё лилась песня коробейников.
Глядя на пляски медведя, Богдану сделалось не весело, а скорее самому грустно и он был рад, когда медведь, наконец, переваливаясь с боку на бок, косолапо ушёл.
- Бедное животное, дрессируют как собак, тут впору и ополчиться. Я бы на его месте давно бы загрыз этого мерзкого цыгана и ушёл в лес… Ну что, всё? – спросил он конферансье.
- Нет, ещё последний номер. Вертеп, ставить?
- Ставьте.
Принесли ящик, открытый с одной стороны, сверху заканчивающийся крышей с куполом, наподобие церковного. На колокольне за стеклышком горела свеча.
- А я думал что вертеп, это когда девицы в шеренге задирают под музыку ляжки, - озадаченно обратился Богдан к секретарю.
- То вы перепутали с канканом. Вертеп – это театр с куклами на стержне.
- А,- протянул Богдан.
На стульчаке, рядом с вертепом сел стилизованный старец в холщёвой рубахе в седой бороде со струнным музыкальным инструментом и мутными глазами.
- Сказание о царе Ироде, - провозгласил старец и тронул гусли.
- Интересно, дед слепой?
- Зрячий, вроде. Пришёл без палки, не натыкаясь.
- Было бы натуральней, если бы нет, - шепнул Богдан.
Представление продолжилось и вот что довелось посмотреть Богдану.



ДЕЙСТВИЕ 1.

Сцена I. Царь Ирод

Дед на гуслях. B Иудее в государстве
Правил Ирод, царь ужасный.
Он свиреп и гневен был,
Никого он не любил.
Под музыку выходит царь Ирод, размахивая мечём. Он в синей куртке, красных штанах и красной мантии; на голове - корона, через плечо – полоска золоченой бумаги в виде орденской ленты, грудь в крестах и медалях.
Царь Ирод. Кто пришел сюда без спросу,
Тот останется без носу!
Воины верные, ко мне!
Быть сейчас же здесь войне!
Воины вбегают, спотыкаясь и толкаясь. Их трое, они в золоченых латах, двое с саблями, один с пикой.
1-й воин. Что прикажешь господин?
Ты над всеми царь один.
2-й воин. Мы по слову твоему
Всех убьём...
3-й воин (трусливо). …по одному
Царь Ирод. Всех не надо, дурни, бить.
Кто ж мне будет дань платить?
Денег нынче много надо.
Деньги мне - одна отрада.
1-й воин. Мы сейчас же все пойдем!
2-й воин. Кого встретим, оберём.
3-й воин. До копейки, до гроша.
Не оставим ни шиша.
Царь Ирод уходит. В это время раздаётся пастушья музыка. Воины притаились в ожидании.
Сцена II. Пастухи
Выходят пастушки и танцуют свой танец. Одна кукла молодая в крестьянской одежде, высокой шапке, в лапотках; кнут свит кольцом – через плечо, в руках палка-посох. Примерно так же одеты остальные пастухи, но они старше. При Пастушке (соединены с ним проволокой) две овечки – белая и чёрная с белыми пятнами.
Воины. Эй, пастух, гони монету!
Пастушок. Вот чего уж нет, так нету.
Обобрал нас царь до нитки,
Не оставил ни монетки.
Воины (бьют его) Вот тебе! Как будем бить,
Будешь подати платить!
Вдруг раздаётся чудесная музыка. Появляется Звезда. Все в изумленьи замирают.
Звезда танцует свой танец. Звезда пятиугольной формы из позолоченной фольги.
Пастухи. Что за чудо в небе ясном?
Не было звезды прекрасней!
Той, что вдруг зажглась вдали...
Люди радость обрели!
2-й пастух. Над морем, сушей, ночью, днём
Горит она любви огнём.
И льёт с небес свой чудный свет -
Нам утешенье в мире бед.
3-й пастух. Она ведет меня к Христу
Сквозь жизни мрак и темноту.
Хор поёт песню "Яркая звёздочка"
Воины (с испугом) Горит! Лучи во все концы,
За ней идут вон мудрецы.
Мы к царю скорей пойдём
И волхвов к нему сведём.
Пусть расскажут, в чём тут дело,
Если жить не надоело.
Воины убегают. Звучит музыка, под которую на сцену выходят ангелы. Они в белой длинной одежде, украшенной полосками серебряной бумаги; за плечами крылья из куриных перьев, в руках древесные ветви. Они танцуют свой танец, затем обращаются к испуганным пастухам:
1-й Ангел. Вам причины нет страшиться.
Смертным должно веселиться.
Послан Богом я принесть
Людям радостную весть!
2-й Ангел. В древнем городе Давида
Без величия и вида
Искупитель был рожден
И Иисусом наречен.
3-й Ангел. Сын Всевышнего пришел
Сокрушить греха престол.
1-й Ангел. Тот, кто мирно в яслях спит.
Бури мира усмирит.
2-й Ангел. Душам в дебрях заблужденья
Принесет он избавленье.
3-й Ангел. И всех грешных, кто придет,
Он от гибели спасет.
Под хрустальный звон ангелы открывают ясли.
Звезда и пастухи подходят к пещере, обступают ее.
1-й пастух. Кого мир целый не вместит,
Тот в яслях, как дитя, лежит.
Младенец Он, но Им одним
Весь мир стоит, весь мир храним.
2-й пастух. Единый, дивный Сын Отца!
Ты - милосердье без конца.
Облекшись в нашу плоть и кровь.
Несешь и нам свою любовь.
3-й пастух. В высотах небесных слава, честь Ему,
Спасшему нас, грешных, возлюбивших тьму.
Пастушок. Из глубин сердечных к светлым небесам
Ликований вечных хор стремится сам.
Радость, утешенье Рождество дарит.
Слава в вышних Богу и на земли мир!
Дед. Пастухи у ясель славили Творца,
Пусть теперь поют Ему всех людей сердца.
Хор поёт песню "Рождество Христово"
Сцена III. Мудрецы
Звучит музыка царя Ирода. Он появляется на сцене.
Царь Ирод. Сказал однажды мне пророк,
Что на земле моей
В урочный час - настанет срок!
Родится Царь Царей.
Но трон ему я не отдам,
Спасителя убью!
Развеять прах велю ветрам,
Власть не отдам свою.
Царь садится на трон. Вбегают испуганные воины, падают ниц к его ногам.
Воины. О, Ирод царь, о, господин!
Нас ужас обуял.
В полях, где был пастух один,
Звезды свет воссиял.
Царь Ирод. Что вы орете, дураки?
Какой еще там свет? (отпихивает солдат ногами)
Воины. Царь Ирод, врать нам не с руки,
Слов описать все - нет.
За той звездою шли волхвы...
Царь Ирод. ( встаёт ) Чего же испугались вы?
Ведите их, глупцы!
Мне все расскажут мудрецы.
За ними! Поскорей!
И нынче же узнаю я,
Где есть он - Царь Царей!
Воины приводят трех мудрецов. У кукол длинные белые бороды и накидки.
Царь обращается к ним сладким голосом под ту же музыку.
Царь Ирод. О вы, умнейшие отцы,
Скажите мне скорей,
В каком краю, а, мудрецы,
Ждет всех нас Царь Царей?
1-й мудрец. О, Ирод царь, не знаем мы.
Где нас Спаситель ждет,
Но свет звезды сквозь тьмы и тьмы
К нему нас всех ведет.
2-й мудрец. В звезде той отраженье, свет и Бога, и Творца.
Он людям всем несет привет и радость без конца.
3-й мудрец. Звезда восточная горит, как солнце над землей.
Она надежду всем дарит, ведя нас за собой.
Царь Ирод (лицемерно). И я так жду, так жду Творца, Ему я поклонюсь
И верным буду до конца. Раскаюсь и смирюсь.
Когда узнаете, где Он, вернитеся тотчас.
Откройте место, где рожден, И награжу я вас!
Мудрецы. Не за наградою придем. Мы радостную весть
Всем людям мира принесем. Не будем пить и есть.
Мудрецы уходят.
Царь Ирод (ехидно). Ха-ха! Не мудрецы - глупцы,
Узнают всё, и тут
Мои свирепые бойцы
Спасителя убьют.
И буду править только я
На всей земле моей.
Бояться будут все меня.
Я буду Царь Царей!
Сцена IV. Пророк
Из дальнего угла показывается Пророк и говорит, наступая на царя Ирода.
Пророк. Покайся! Пока не явилась
Ужасная гостья с косой.
Покайся! Пока не закрылась
Господняя дверь пред тобой.
Покайся! Иначе придется напрасно в ворота стучать.
Напрасно твой стук пронесется,
Не будет никто отвечать.
Царь Ирод закрывает руками уши и отворачивается от Пророка.
Пророк (продолжает). Покайся! Ведь время настанет
И смолкнет небесная весть,
И Тот приглашать перестанет,
Кто хочет нас к небу вознесть!
Царь Ирод сначала испуган, но затем опомнился, затопал ногами.
Царь Ирод. Меня ты пугаешь напрасно,
Знай: я никого не боюсь.
Тебя, пророк, казни ужасной
Предать я немедля клянусь.
Эй, воины, бегите быстрее!
В темницу его заточить!
Я вас призываю острее
Свои топоры наточить!
Вбегают, воины и уводят пророка в темницу (за кулисы).
Царь уходит со сцены в противоположную сторону, за ним уносят трон.
Сцена V. Дары волхвов
Играет музыка, под неё на сцену выходят мудрецы.
Дед. В сиянье звездном к дальней цели
Спешит усердный караван.
1-й мудрец. И вот леса зазеленели,
Засеребрился Иордан.
Вот башни стен Иерусалима,
Громады храмов и дворцов…
Дед. Но горный свет неугасимо
Зовет все дальше мудрецов.
2-й мудрец. Струит звезда над Палестиной
Лучи прозрачные свои...
Вот над уснувшею долиной - Гора пророка Илии.
3-й мудрец. Все ниже, ниже свет небесный,
Вот Вифлеем - холмов гряда.
И над скалой пещеры тесной
Остановилася звезда.
1-й мудрец. Лучи небесные погасли...
Янтарный отблеск фонаря
Чуть озаряет ложе-ясли
Новорожденного Царя.
Дед. Волхвами вещий сон разгадан,
Открылся Бог своим рабам.
И смирну, золото и ладан
Они несут к Его стопам.
Волхвы ставят шкатулки с дарами у пещеры.
Идёт вступление, а затем и песня "Тихая ночь".
ДЕЙСТВИЕ 2.
Сцена I. Гнев Ирода
Под звуки песни "Тихая ночь" появляется Звезда и говорит,
обходя мудрецов и наклоняясь к каждому из них.
Звезда. Не верьте Ироду, идите
К себе домой другим путем.
И весть благую принесите
Всем людям о рожденье том,
Которого так долго ждали.
Волхвы уходят, Звезда тоже. Музыка меняется. На сцену выходит царь Ирод.
Царь Ирод. Ну где же, где же Мудрецы?
Где эти умные глупцы?
Эй, воины верные, идите,
Их с Иисусом приведите!
Я их прикончу, всех убью!
Вбегают воины.
Воины. Мы волю выполнить твою
Не можем. Ни один мудрец
Не стал являться во дворец.
Они ушли другой дорогой...
Ирод бьет их.
Воины. Ой, не трогай нас, не трогай!
Мы тебе сослужим службу.
Царь Ирод (грозно). Вам давно узнать бы нужно,
Где родился царь Царей.
Ну, ступайте же скорей,
А не то вас здесь на месте
Я казню с пророком вместе.
Ну а пока за ним сходите
И для беседы приведите.
Сцена II. Последнее предупреждение
Царь Ирод (вкрадчиво). Ну что? Как казни ждешь, пророк?
Не страхом ли объят?
Не я виной тому, твой рок,
А я договориться б рад.
Скажи, зачем ты звал Христа?
Он так тебя увлек,
Едва откроешь ты уста,
В речах кипит упрек. (залазит на трон)
А я хочу, чтоб ты толпе
Сказал: правитель - я!
Что все принадлежит здесь мне
Одна здесь власть - моя!
Пророк. Нет, Ирод, дух покоен мой,
Свет разгоняет тьму.
Мы, знай, отныне всей душой
Принадлежим Ему.
Родился Царь Царей. Он Тот,
Кто мир пришел спасти.
Тебя же, Ирод, кара ждет.
Коль не смиришься ты.
Царь Ирод. (спрыгнув вниз), Смириться? Мне? Слов нет смешней.
(с яростью) Пророк, забудь о Нем.
Убьем мы нынче всех детей.
Царя Царей убьем.
И буду править только я,
И в Иудее всей
Лишь только я - ваш государь.
Вы мне покорны все.
Пророк. Нет, не тебе. Мы всей душой Ему принадлежим.
Твой, Ирод, грех такой большой.
Злым духом одержим,
Знай, останешься один,
Тоскою удручён,
Болезнью страшной уязвим
И болью огорчён.
Немая сцена типа СТОП-КАДР. Поднимается дед.
Сцена III. Спасение Младенца Христа.
Дед. Ночью Иосиф услышал веленье:
"Ирод задумал свершить преступленье.
Должен спасти ты Младенца и Мать,
В бегстве вам надо спасенье искать."
Ирод с войсками детей убивает,
Царь же Младенец в Египет вступает.
Дивно Младенец спасен был тогда,
Чтобы Он после спас мир навсегда.
Дед садится, действие продолжается.
Сцена IV. Осуждение Ирода.
Царь Ирод. Убил я нынче всех детей,
Доволен я собой.
Пророк. Доволен ты? Но Царь Царей
Остался всё ж живой!
Царь Ирод. Нет, я не верю! Умер Он!
А утром ты умрешь.
Пророк. Нет, Ирод, ты уж обречен,
Ты ночь не проживешь.
Ты ужас в Вифлеем принес
И горе матерям.
Но жив младенец! Жив Христос!
Царь Ирод. Ты огорчил меня.
Но я использую свой шанс
И смертью покараю вас.
На сцену выходит Смерть. Кукла представлена в виде скелета в белой хламиде, с косой в руке.
Смерть. Вот и я пришла с косою,
Кто здесь посылал за мною?
Царь Ирод. Я, царь Ирод - царь царей,
Повелитель всех людей.
Смерть, всегда ты мне служила
И врагов моих губила.
Смерть. А кого теперь скосить?
Царь Ирод.
Детей. Им не дам я больше жить.
Все проблемы ты решишь…
Есть ещё один Малыш.
Он в вертепе народился
И на трон мой покусился.
Смерть. Нет, того не будет, царь,
Их косой я не ударю.
Не должна тебе служить,
Я пришла тебя убить.
Царь Ирод. Что ты, умереть так рано,
Ах, а где моя охрана?
Воины в ужасе разбегаются, а Смерть под звуки звона косы бьёт ирода по голове, съёмная голова Ирода соскакивает со штыря и повисает на красной нитке.
ЗАНАВЕС

На ящик вертепа опустился занавес. В тронном зале на незримой верёвке повисла гробовая тишина. И вдруг её как будто кто-то перерезал.
Богдан досматривал спектакль, с почти таким же выражением как у куклы царя Ирода. Сначала его заинтересовали монологи, потом его раздражило, что пьеса религиозного содержания. Далее он понял, что это на него самого намекают. Что это ему хамят, и где, в его же собственных пенатах! От ярости он чуть не онемел. Он уже хотел достать из-под мантии своё неразлучное оружие и расстрелять актёришек, но передумал. Он дал доломать комедиантам свою комедию, чтобы посмотреть, чем она всё-таки кончится, а потом вручную и с наслаждением разломать всех кукол и ногами разбить фанерный ящик. Но не так сталось, как гадалось. Как только голова Ирода повисла на нитке, и опустился занавес, из-за кулис выскочило что-то бурое и стрелой метнулось к трону.
«Ешкин кот», - подумал Богдан.
Время казалось, замедлилось, медведь едва переставлял ноги. Руки охранников полезли под мышки, но делали это ещё медленнее, чем двигался медведь. Богдан не двигался и только мысль била с огромной тактовой частотой.
«Да, что и говорить, песец подкрался незаметно. И с неожиданной стороны. Эффектно, ничего не скажешь. Сначала прелюдия, потом разломали комедию, потом завязка. Браво. Вот уж и не ожидал я от кукольников этого. Да, уж воистину Жизнь – театр, а Смерть можно разыграть и по нотам. Агате Кристи такого и не снилось. И орудие убийства выбрано - не подкопаешься. Актеришек раздевали, досматривали, обыскивали даже шерсть медведя, смешно. А слона то и не заметили. Сначала покатали его на велосипеде, притупили бдительность. Потом выпустили как из лука, когда никто и не ожидал. Чёрт подери, виртуозное представление, хоть на бис вызывай. Идеальное убийство почти, скажут медведь бешенный. Вон как летит, аж шерсть на загривке на дыбы встала. Но ребята мои тоже молодцы, чувствовали вариант. Но чего ж это они так медленно движутся», - думал Богдан, глядя в налитые кровью глаза хищника.
Охранники так и не успели полностью достать оружие, тактика внезапности и стратегия двойственности сделали своё дело первее. Медведь в несколько прыжков достиг трона и занёс лапу с подпиленными когтями над головой Богдана. Богдан почувствовал несвежее дыхание, и как ломаются позвонки его шеи. Удар пришёлся в нижнюю челюсть ниже уха, но он не услышал звук оплеухи и не почувствовал как клочьями переехала содранная вместе с ухом кожа на черепе, как была вывернута нижняя челюсть, и как голова повисла на лоскуте кожи, как у царя Ирода на нитке. Он был виртуально мёртв.

Часть третья

- Ну, ты посмотри, второй раз за год, а? – разорялся Богдан, попивая чай на кухне у Изыча.
Изыч смотрел на свом ногти. Он молчал.
- Но как мастерски сработано, диву даёшься, согласны? - сказал Богдан, опять поглядывая на Изыча.
- Да, уж, - выдавил из себя Изыч.
Битых полчаса после того, как Богдан пришёл в себя у Изыча в лаборатории, он говорил, пытаясь выудить хоть слово у старика, но тщетно. Старик повёл его на кухню, сделал два чая, и всё время молчал, разглядывая свои ногти, с поперечными белыми полосами и его стакан нетронутым стыл возле него. И вот, наконец, заговорил!
- Правда? – обрадовался Богдан.
Но профессор опять замолчал.
Богдан в панике хлебнул из пустого стакана: чай кончился.
«Что же он молчит, - думал Богдан, - почему не заговорит о моей реинкарнации?»
- Чай закончился, - сказал Богдан, чтобы не молчать.
- Налейте сами, заварница перед вами, - пробормотал профессор.
Богдан налил заварки и разбавил её успевшим остыть кипятком из чайника.
Помолчали.
- Да, уж, - сказал Богдан. – Интересно, кто организатор покушения?
- Бывший военный, вы его не знаете.
- Убью гада.
- Нет.
- Почему?
- Проект нужно прекращать, - сказал профессор и в первый раз оторвал взгляд от своих цветущих ногтей и посмотрел с интересом на Богдана, ожидая реакции.
Богдан оцепенел, потом в голову бросилась кровь:
- Его нельзя прекращать, - завизжал он, и, схватив Изыча за грудки, тряхнул как мешок раз, другой.
Внезапно старик ударил его по гортани, и Богдан отпустил профессора, почувствовав дикую боль. Он задыхался.
- Что же мне с тобой делать? – бормотал Изыч, пока Богдан корчился на своём стуле. – Ты опережаешь мои планы. Ты на грани, а я ещё не готов. Этим ты заставляешь меня нервничать. Всё-таки я оказался не таким чёрствым, как думал про себя. И как материал тебя жалко. Ну, ладно, разбёремся. Я думаю, успею, хотя надо спешить… Ты там как? Не сильно тебя шмякнул?
- Нет, - прохрипел Богдан, держась руками за горло, которое, казалось, было залито расплавленным свинцом.
- Что-то ты как-то худо выглядишь. На, выпей водички, - и он придвинул к Богдану свой нетронутый чай.
Когда Богдан протолкнул чай в пищевод, стало вроде немного лучше.
- Ну, вот что, - сказал ему профессор. – Проект, конечно, мы продолжим, так что не переживай. Судьба твоя в моих руках, но я тебя не отдам. Положись на меня, сынок. На евреев, вопреки расхожему мнению, тоже можно положиться.
- Спасибо, - с каким-то прихрипом выдохнул Богдан.
Мало что понял он из слов Бога, но понял главное: проект продолжается, а значит, продолжается сама жизнь. Его жизнь.
- Ладно, на сегодня всё. Пойдём домой.
Он хотел, было, подняться, но лицо его и так искажённое морщинами исказилось ещё больше и, охнув, он упал обратно на стул.
- Проклятье, похоже, диск вылетел. Помоги подняться.
Опираясь на руку Богдана, он, кряхтя, встал. Видя немощь старика, Богдан принёс его курточку и помог одеться. Так в обнимку они пошли на выход.
- Все-таки, какая вы молодёжь эгоистичная, - брюзжал профессор. – Ни капли уважения к старости. А сострадание где? Взял, тряхнул, а сколько мне уже надо? А кости уже не те, выработались, вот позвоночник и не держит… Выключите, пожалуйста свет.
Свет погас, хлопнула дверь.
- Ага, спасибо… Вы думаете, сами таким не будете? Думаете, будете всю жизнь козликом скакать? Я сам когда-то так думал. Но сами видите, что в итоге…как старый козёл… помяните моё слово…и тогда вы поймёте, но будет поздно…
В коридоре было ещё некоторое время слышно старческое бурчание, оно затихало, пока не исчезло совсем.

Профессор не сказал Богдану, кто всё-таки организатор.
«Ну и не надо», - сразу решил Богдан, как только очутившись в игре за несколько дней до драмы.
Богдан поступил как царь Ирод с младенцами - все цирки, театры были закрыты, весь состав ТЮЗа ликвидирован, ликвидирован был и цыган с медведем. Шкуру медведя Богдан сохранил и положил по левую сторону своей кровати. Получилось феньшуисто и удобно: с какой стороны не встанешь, справа лежала белое, отмытое до шёлкового блеска руно полярного медведя, справа бурое, вверху над изголовьем – Ферзя.
Перед своей ужасною смертью цыган подробно рассказал об организаторах покушения. Ими оказались активисты одной подпольной партии, христианской направленности. Партия работала на виду, это были директор и актёры ТЮЗа.
Директор его был человек хоть и военный, но не глупый, интересующийся, и с коммерческой жилкой. Вышел в отставку с расколом Союза, верно рассудив, что ловить больше нечего. Свои капиталы он сколотил на продаже мышеловок в начале девяностых. Бизнес его процветал, несмотря на то, что его щипал рэкет. Он имел дом, счёт в швейцарском банке, дорогую машину и другие атрибуты обеспеченной жизни. Он был озабочен только наживой, и всё было безоблачно, когда грянул гром. Находясь в командировке в Луганске и договорившись о продаже в шахты Донбасса крупной оптовой партии своих изделий, он возвращался в Харьков. Возле Изюма не с того не с сего, как из дырявого ведра полил дождь, и его водитель, не справившись на скользкой дороге с управлением, на большой скорости врезался в идущий навстречу «КАМАЗ». Все были до неузнаваемости мертвы, директор отделался несколькими ссадинами, а дождь прекратился так же внезапно, как и начался. После этого директор поехал прямиком в ближайшую церковь, считая своё избавление чудесным. Дрожащими руками он ставил свечи и бормотал благодарности распятию. Со временем он выучил молитвы и начал регулярно посещать церковь. Вскоре рынок дератизации насытился мышеловками на любой вкус, наперебой начали предлагать и с перебиванием хребта грызуна и для излова живьём, и директор, выгодно продав свой бизнес, отошёл от таких дел, выкупив полуразвалившийся Театр Юного Зрителя. Вывеску он оставил, это был бренд, но спектакли он начал ставить с уклоном. Они были философскими, богобоязненными, прививающими юному зрителю нравственность, духовность и высмеивающие, демонизирующие Зло, и превозносящие, выгораживающие Добро. Сначала дела продвигались неважно, но директор был упорен, работал со школами, детсадами, посылал активистов по домам, не скупился на рекламу в печати. Дела его вскоре пошли лучше, зрительные залы были полными и он даже смог жертвовать в церкви. Он тихонько стоял за кулисами и улыбался от счастья, глядя на любопытные глаза подрастающего поколения. Жизнь его была не прожита зря, он нёс людям истину, разъяснял верный путь, и душа его ликовала. Он уже не был молодым человеком и ему всё чаще снился белый как зима, но тёплый как лето рай с кроткими, как лани, ангелами и божественным пением.
Но когда к власти пришёл Богдан, а потом и Богдан Кровожадный душа его содрогнулась. Он с ужасом смотрел кадры казни по телевидению, как в бреду читал о массовых убийствах и кремациях, с тяжестью смотрел, как дети во дворе и грают в Инквизицию и Еретиков. Ему начали сниться кошмары, в голове раздавались голоса. Они призывали его убить Зло, уничтожить Тирана, хоть это и грех.
Сплочённые профессионально кадры в театре, директор сплотил ещё больше единым духом. Его пламенное обращение нашло массовую поддержку в сердцах и помыслах. Никто не сомневался, что нужно убить Богдана, если можно - в мучениях. Заручившись поддержкой, директор начал действовать. Он не был глупым человеком и в условиях стукачей, всеобщих доносов и страха следовало в первую очередь подумать о конспирации. Были прочитаны много книг, в том числе и шпионских. Под прикрытием, сменяя друг друга, доверенные люди следили из снятой квартиры в бинокль за резиденцией Богдана и его перемещениями, вели дневник. Были добыты спутниковые карты местности, план резиденции. Через многих подставных лиц наводились справки о том, где можно раздобыть оружие; так был найден отставной милиционер, остро нуждающийся в деньгах.
По вечерам они давали представления, а сред бела дня готовились к революции. Богдана серьезно готовили к покушению, но очень сильно помог им в этом сам Богдан, разыскивая скоморохов для своей потехи. В ТЮЗе имелся вертеп, сказ про Ирода был старинен и подходил как нельзя лучше для скоморошьего представления. Быстро связавшись с резиденцией, директор получил добро на спектакль, в том числе и благодаря своей внушающей доверие, полнеющей внешности. Цыгана с медведем директор тоже нашёл оперативно.
Медведь этот, на заре своей туманной юности был привезён из лесу на заставу одним пограничником; его медведицу убили браконьеры. Медвежонка на заставе выходили, вырастили и обучили наряду с собаками. По команде он мог нападать, но так рвал чучело, что если бы оно было живым человеком, выходило бы убийство. Всё-таки он не был собакой.
Потом на заставу пришёл начальник, не любящий животных и заставил убрать медведя с части, сославшись на устав и что много жрёт. Медведя по дешёвке купил цыган и обучил цирковым трюкам.
Цыган сильно окошился на Богдана, когда во время первой волны отстрела убили его отца, крупного наркобарона. Потом границы перекрыли, и стало вообще невозможным торговать табору наркотой. Настали смутные времена. Второй раз - когда убили его мать – профессиональную мошенницу и двух братьев, воровавших коней, коров и свиней, которые попали под категорию рецедивистов. Три четверти табора сгинуло тогда в топках крематория.
Поэтому цыган принял заказ директора цирка на убийство Богдана–тирана почти без торга.
Отрепетировав за день сцену убийства с медведем в помещении ТЮЗа, спектакль был с успехом поставлен. И если бы Богдан жил в природных условиях, то последствия оказались бы для него фатально-плачевными. Но у Богдана оказался свой Бог, а этого покушающиеся никак не могли знать.
Итак, цыган был казнён, медведь убит, ТЮЗ в полном составе, даже уборщицы, ликвидирован, последним расстреляли директора.
Его поместили в отдельную камеру, но он был почти спокоен, и практически не боялся своей участи: смерти. Однако он сильно обиделся и разочаровался, когда не высказал в лицо Богдану всё, что придумал в камере, не исцарапал ему лицо и не покрыл его проклятиями и плевками. Богдан даже не пришёл на него взглянуть, на него – Организатора?! Вместо пришёл мужчина с холодным выражением лица и застрелил его в упор.
*****

Богдан начал боялся ещё больше. Ему всюду начала чудиться смерть, ему даже казалось, что он запомнил её вкус. Доходило до абсурда, так в один прекрасный день он расстрелял из браунинга портьеру в кабинете секретаря: ему показалось, что она шевелится, так, вроде за ней кто-то есть. Отодвинув её, дырявую, - за ней никого не было. Оказалось, Олег Петрович просто открыл окно, проветривая.
Что там и говорить, Богдан стал подозрителен даже к Олегу Петровичу, высыпался плохо. Если из своей резиденции он раньше редко выезжал, то теперь не выезжал никогда. Опочивальня – тронный зал, с заходом в туалет и столовую - вот были теперь его маршруты. Опасаясь следующих покушений, он распорядился ещё больше усилить контроль за народом, ещё больше опутать его доносами, стукачей внедрить любую человеческую группку, больше двух человек, даже если это бомжи, ночующие в подвале. Исполнить этого физически секретарь не мог, но он старался, а отдел, изучающий кляузы, разросся до неимоверной цифры в тысячу человек.
Богдан чувствовал себя плохо, плохой аппетит, кошмарные сны, вызванные при помощи снотворного - это было ещё не всё. Не только страх снедал его, вдобавок напала ещё и хандра. Вести с полей, борделей, и находки экспедиции, продвигающейся уже на грани Донца не тешили его. Государственные дела ему представлялись словно рыбий жир, который противно, но нужно пить. Без особого восторга он следил за продвижением строительства башни. Он чувствовал себя как старик, который целыми днями сидит на лавочке и безучастно смотрит в одну точку. Он чувствовал, что ему нужно развеяться, встряхнуть свою изнанку, любыми средствами выбить пыль хандры и апатии из своей души. Целыми днями он искал, чего же он хочет, перебирал в уме все имеющиеся у человечества досуги, но ничто по настоящему не грело его. Он понял, что его ничем уже нельзя удивить, что, взяв резкий темп в своих развлечениях, он дошёл до такой незримой вершины, выше которой подняться уже нельзя.
Он с удивлением вспоминал своё детство, когда пределом его мечтаний были полкилограмма апельсинов и бутылка пепси–колы, 0.33 литра, стекло, - на Новый Год, которые продавались тогда только в Киеве. В ход шли потом даже апельсиновые корки, из которых мать делала «фанту». В юности он «жил» жевачками и их фантиками, которые собирались, на них игрались, и это была твёрдая детская валюта, на которую можно было позволить себе всё. В отрочестве он страстно хотел советский электронный прибор - прототип игровой приставки, в котором волк ловил яйца из-под всё быстрее несущихся кур. М-мм… Какая чёрная зависть шевелилась в нём когда мальчишки «пиликали» на нём. А какая услада была, когда давали поиграть и ему. Он играл на переменах, уроках, выключив музыку под партой, не останавливался даже, когда ему ставили «неуд.» по поведению и очухивался только тогда, когда садились батарейки.
Как это смешно сейчас, но жить было интересно, чёрт подери. Было к чему стремиться и он стремился. Ему казалось вот она жизнь, за углом, нужно только повернуть и взять её. А сейчас он имеет всё, или почти всё, без какой-то малости, но жизнь становится поперёк горла и он пресыщен, как кот котлетами. Неужели человек живёт будущим?
Богдан пошёл к врачу, вернее он был вызван «на дом».
Он пришёл быстро, большой, лучезарный, частный.
- Ну, на что жалуемся? - спросил он, присаживаясь на стул.
- На жизнь.
- Чем же она вам насолила?
- Да депресняк давит, - ответил Богдан.
- Ну, это позвольте мне рашать самому. Запоры есть?
- Есть, - так началась беседа Богдана с психоаналитиком.
- … вспыльчивость, расстройство сна, потеря аппетита, потеря удовлетворения от обычных физиологических актов. Ну, это батенька, не депресняк, а всего лишь депрессивное состояние. Кстати оно у вас давненько. Признайтесь, чувствуете ли вы некую душевную окаменелость, так сказать?
- Пожалуй, я чёрств.
- Да, это видно по вашим указам. Ну и навязчивую фобию смерти я вижу.
- Она не навязчива, она реальна. Меня уже два раза убивали.
- Хорошо, хорошо… Мы назначим психокоррекцию, и всё отступит.
- Что всё? Мне нужно счастье. Обычное человеческое счастье.
- Счастье - это химическая реакция и искать его следует в головном мозгу. Там происходит выработка эндорфинов, гормонов счастья, серотонин один их них. У вас она снижена, вот и всё.
- И что делать, как поднять производство?
- Есть два пути прямой и косвенный. Первый действует непосредственно на мозг, минуя рецепторы. Дело в том, что есть синтетические заменители эндорфинов. Морфий и его производные, получаемые с опийного мака. Героин - один из наиболее сильнодействующих опиатов. Но человек, делающий себе инъекцию героина в кровь, получает такое количество морфинов, которое организм выработать самостоятельно не в состоянии. Употребляя героин, человек использует запредельные дозы веществ, действующих аналогично эндорфинам, теперь этот человек не в состоянии испытать никакое удовольствие в естественных жизненных ситуациях. Его мозг, в котором находятся рецепторы, воспринимающие эндорфины (или морфины, им все равно) теперь просто не реагирует на те "ничтожные" дозы эндорфинов, которые может выработать организм естественным образом. Именно поэтому наркоманы не имеют ни аппетита, ни сексуального влечения (даже при сохранении потенции) - ощущения от приема пищи и секса для них несоизмеримо слабее, чем от инъекции героина. Именно поэтому так поступать мы не будем.
«Чёрт побери, похоже, схожая ситуация приключилось и со мной», - подумал Богдан.
- А как будем? – спросил он.
Прочитав лекцию о наркотиках, психоаналитик начал декламировать:

Возделай поле или сад,
Возьмись копать или мотыжить,
Замкни работы в тесный круг,
Найди в них удовлетворенье.
Всю жизнь кормись плодами рук,
Скотине следуя в смиренье.
Вставай с коровами чуть свет,
Потей и не стыдись навоза.

- А это что за галиматья? – спросил Богдан.
- Гете. Фауст, – ответил Аналитик. – Вот такой метод исстари был для лечения депрессивных состояний. Психологическое заменяется физиологическим.
- Но я не желаю ничего возделывать, я не хочу ничего мотыжить. Меня это раздражает. У вас, что, других лекарств нет, кроме как вставать с коровами? – вспылил Богдан.
- Стоп, а чего это вы расшумелись, чего кипятитесь? Успокойтесь.
- Не надо меня успокаивать…
- Тише, тише…Методов масса, но всё должно быть сбалансировано и комплексно.
- Например? Что со мной?
- На первом этапе я предлагаю: с помощью препаратов нового поколения мы приводим в норму работу всех органов и систем организма, устраняем функциональные сбои, восстанавливаем защитные свойства организма. Конечной целью этого направления является общее оздоровление организма. При этом достигается эффект нормализации состояния центральной нервной системы и ее регулирующего воздействия на другие системы организма. Процедуры значительно снимают напряжение, стрессовое состояние, физическое и умственное утомление, улучшают самочувствие, повышают работоспособность, нормализуют сон. На втором этапе вам всё-таки следует побеседовать с психологом, возможно, пересмотреть свой стиль жизни, уделить больше внимания её духовным аспектам…
- Ты что, меня учить вздумал, шарлатан хренов? Чем ты лучше меня? Тебе сказано, я здоров, но пресыщен, как ты сказал про героин. В этом корень, и не надо меня лечить общими оздоровлениями организма. В корень надо зрить, понял? А ты приходишь и рассусоливаешь мне про ерунду всякую, а потом всё мои чувства, даже кусок жизни, затягиваешь в одно слово – депрессия. А я не баба, у которой в хлеву корова здохла, значит и депрессия моя другая, и нельзя мне рассказывать сказки про то, что, мол, успокойся, все смертны, что купишь, мол, новую корову и всё образуется и брать деньги немалые за это, между прочим. Я не желаю вступать в беседы с тобой, я не желаю слов успокоения, они меня раздражают. Ваши задушевные беседы сами по себе навевают агрессию и депрессию. Модные словца попридумывали, Психоаналитиками себя величают. Скажи-ка, пожалуйста… Шарлатаны вы все, и ты в частности, - закончил Богдан, показав пальцем на Психолога и палец этот чуть подрагивал.
Не было больше лучезарной физиономии, в течение монолога улыбка сходила с лица психолога, как будто её стирали тряпкой. Оно становилось всё более постным, и в конце он громко и возмущённо проговорил:
- Да что вы всё шарлатан, да шарлатан...
- Чего ты кипятишься? Успокойся. Что депрессия начинается? Так я её быстро вылечу. Расстрел – вот верное средство, поверь мне. Ни один ещё не жаловался.
Доктор внезапно побледнел и схватился за воротничок.
- Ага, вот и у вас фобия смерти появилась, доктор, - сказал Богдан, глядя на выпученные на него глаза. – Эге, да у вас целый букет… Сестра, этого в палату номер шесть… Мне нужен другой подход, - бросив шутливый тон, продолжил Богдан. – Двадцать первый век на дворе, пусть и его начало, но неужели нет никакой пилюли, чтобы принять, какой-нибудь таблетки, чтобы выпить?
- Имипрамин, лудиомил, триптазол, прозак… - сбивчиво и скоро, словно боясь забыть, сипло начал перечислять Психолог.
- Свободен…
Богдан связался с секретарём, когда Психолог ретировался.
- Олежа, достань мне «прозак», - сказал Богдан в трубку название, которое больше всего запомнил. - Это фармпрепарат.

*****
Это было совсем другое дело. Меланхолия ушла, как и не бывало. Энергия била ключом, всё было интересно, вернулся аппетит, сон был без сновидений, как будто его включали и выключали, а фобия смерти показалось даже смешной. Радовало всё, даже малейшая чепуха: синее небо над головой, листок бумаги со списком расстрелянных, седые волоски в висках секретаря, дохлая муха на подоконнике. Вернулась и радость плотских утех, впервые за долгое время он провёл ночь с женщиной, чуть её не заездив после просмотра нового порнофильма производства Харьковской киностудии. Богдана как будто распирало, хотелось петь, хотя он и не умел (не было голоса). Он даже собственноручно написал благодарностное письмо в адрес директора студии, поблагодарив его за прекрасный продукт, за то, что он поддерживает экономику страны, и всячески декларируя своё расположение. Он даже подписал его полузабытыми для себя словами:

С благодарностью, искренне ваш, царь.

Когда ошалевший директор прочёл письмо, первой его мыслью было уйти из жизни добровольно. Потом он начал искать, где прокололся, но не найдя ничего серьезного, всё-таки решил повременить на свой страх и риск. Это и спасло ему жизнь, хотя он месяц дрожал по ночам как осиновый лист, ожидая, что за ним приедут.
Богдану так понравилось писать письма, что он написал их несколько десятков и отправил в адрес крупных предприятий. Секретарь предлагал их просто размножить, но где там, целый день в тронном зале эхом раздавался стук клавиатуры, скрип принтера и шуршание конвертов. Секретарь диву давался, но про себя качал головой, слишком уж непонятным было такое человеколюбие. Он не любил резких метаморфоз, он не любил изменений вообще.
Отраду Богдан находил буквально во всём. В один субботний вечер, он поехал на пруд ловить карпиков. Вот это был клёв! Богдан забыл обо всём на свете, глаза пристально смотрели, рука подсекала и вываживала, и через час садок был уже полон. Рыбу он выпустил, так как уха тем временем была уже готова. Поев вкуснющей юшки из судака и выпив пятьдесят грамм, Богдан нежился возле костра и смеялся как дурак, когда директор рыбхозяйства начал травить байки. У рассказчика был талант: как сумасшедший хохотал даже Олег Петрович, держась руками за животы, беззвучно тряслись охранники.
В понедельник Богдан в сопровождении кортежа вновь выехал из резиденции. «Чайка» шла мягко, не покачиваясь, поводом стало открытие автострады Харьков – Лозовая. Перерезав ленту в Мерефе и добравшись до Лозовой, Богдан повернул в направлении Барвинкове – Изюм и по более плохой дороге поехал на Оскол. Встретившись с экспедицией Археолога, и спросив, не надо ли чего, Богдан искупался и растянулся на тёплом песке, подставляя белое тело солнцу. Лёгкий ветерок приятно обдувал его, жарко не было, и он на полчасика прикорнул. Поездка была незабываемой, Богдан был несказанно рад побыть на природе. Омрачало её то, что он малость обгорел. Но Петрович уже в резиденции обмазал его кефиром, и жжение прекратилось, краснота ушла.
Антидепрессант теперь Богдан носил постоянно с собой и если он чувствовал, что становится чуть хуже, сразу же принимал капсулу «прозака» и жизнь налаживалась вновь.
Так, перед премьерой первого художественного фильма производства Харьковской киностудии Богдан заглотил даже две капсулы.
Картина была выполнен с размахом, приличный бюджет обеспечили поступления от продажи порнопродукта, а также был привлечён частный капитал. Приглашённая голливудская звезда, сам по себе сюжет и спецэффекты сулили картине успех и хороший прокат во всём мире.
Это была драма. Историческая драма. Называлась она «Сорок дней между Европой и Азией». В центре сюжета была битва при Хотине.
Началась картина с козацкой рады. В титрах появилась дата 15 июня 1621г. Урочище Суха Диброва. На ней присутствовала огромная массовка, козаки во главе с Гетьманом Яцьком Бородавкой, полковником Петром Сагайдачным (его то и играла голливудская звезда) другие старейшины, знатно, стильно одетые. Было духовенство: священники, монахи, епископ Курцевич и киевский митрополит Иов Борецкий. На сходке принималось решение, которое определяло роль не только всего украинского народа. К козакам обратился польский король с просьбой присоединиться к войску польскому, которое после цецерской битвы проиграв татарско-турецким полчищам под командованием Искандера–паши, оказалось в затруднённом положении. Победители держали голову верховнокомандующего Станислава Жолкевского на копье, потом отвезли её в Стамбул султану. Султан не удовлетворился головой, и османская империя решила завоевать Речь Посполитую, прорубав себе путь к Балтике, а потом и во всю Европу.
Все понимали, что если не помочь Польше, с которой также были конфликты, то с разгромом её придёт черёд полного захвата Украины, а это страх господний. На сходке было принято решение выступить в помощь ляхам, но при выполнении ряда условий. Порешив так, Рада направила послов во главе с Сагайдачным в Варшаву.
Сцена с радой закончилось, и на экране было показано выступление вооружённых козаков во главе с гетманом Бородавкою, гарцующем на сером, в яблоках, коне, идущих на злуку с поляками.
Натоместь было показана совсем другая картина, поход молодого и воинственного султана Османа 2, в восточном одеянии, шелках со своими янычарами по западному побережью Чёрного Моря к границам Речи Посполитой. По дороге к нему, оставив свои улусы, присоединялись, похожие на полчища саранчи, орды крымских и ногайских татар, во главе с ханами Джанибек – Гиреем и Кантемиром; отряды с вассальных Молдавии и Валахии.
Под Хотин Осман стягивал огромную армаду. Богдан с ужасом смотрел на азиатов с ятаганами и луками, на тысячи верблюдов, мулов, тянущих обозы и пушки и даже четырёх боевых слонов, устилавших собой холмы Подолья, так всё было реалистично отснято. Ему казалось, нет такой силы, способной противостоять нашествию, чтобы не то что победить, но хотя бы остановить, захлебнуть. Кроме ядерной бомбы ничего в голову ему не приходило.
Поляки с севера продвигались медленно и только 16 августа форсировали Днестр и добрались до Хотина. Козаки гуляли тут уже сначала месяца, Бородавка, сосредоточив основные силы возле Могилёва, не удержавшись, разослал отдельные чаты вглубь Молдавии на грабёж, неосмотрительно распорошив войско. С этим войском и столкнулся Осман. И когда его потуги переманить на свою сторону запорожцев не увенчались успехом, он направил на них татарские орды. Довелось козакам также выдерживать натиск турецких частей. 26 августа Джанибек–Гирей атаковал войско козачье, татары как тараканы влезли в середину табора, но в жестоком бою были откинуты до Прута. Богдан смотрел на рубище раскрыв глаза: вот козаку в шею впилась стрела, вот другому кривой саблей снесло голову, вот такой же саблей мускулистый козак с серьгой в ухе и развевающемся по ветру оселедце сильным ударом распорол на двое узкоглазого татарина. Кровь, мозги, ругань…
«Вот это, да, - думал Богдан. - Вот это кино, я понимаю. А то показывают, только замахнулся, а тот уже падает».
После этого козаки двинулись в прорыв до Хотина, преодолев 100 км за 5 дней.
Тем временем действие переключилось на Сагайдачного. Закончив компромиссом переговоры в Варшаве, он добрался до Хотинского польского лагеря и, не обнаружив там запорожцев двинулся навстречу с ними в район Могилева. Командующий объединенным польским войском старый дед по фамилии Ходкевич дал ему для охраны три корогвы польских всадников. Ночью Сагайдачный увидел на шляху следы конских копыт и вдалеке численные огнища и подумал, что то козаки, и выехал навстречу. Оказалось, однако, что он наразился на турецкую засаду. Завязался неожиданный бой во время которого его ранили в руку. Отряду Сагайдачного удалось уйти от преследователей и встретиться с козаками, где прямо на марше была организована рада. Рада осудила неверные организационные и воинские мероприятия своего начальника Яцька Бородавки: «Что не спешил с войском к главному обозу да игрался в дороге с добычей» и скинула его с гетманства. Вместо поставили Сагайдачного.
Сагайдачный принял управление и под его руководством запорожцы, опередив султанское войско на две мили, соединились с польскими силами. В польском лагере очень радостно приветствовали появление козаков - как спасителей, бросали в воздух шапки и лезли обниматься.
Войско польское насчитывало меньше 35 тысяч, поскольку много шляхтичей разбежалось ищё до Хотина. Вместе с украинцами и поляками, Богдан увидел белорусов, литовцев, которых объединяла Речь Посполитая, а также наёмников – дисциплинированных немцев со, словно вырубаными топором, жёсткими лицами и чёрных как цыгане, угров. С запорожцами были и их побратимы донские казаки. Их было немного, всего семьсот.
Турецкие силы подошли к Хотину 2 сентября. Кроме основного состава ряды их пестрели сирийцами, югославами, греками, курдами, болгарами, всего их было 300 000.
Но, невзирая на колоссальный численный перевес, объединённые польские силы, подойдя раньше, заняли выгоднейшие позиции, заняв место в крепости на берегу Днестра. Фрагмент крепости для съёмки был построен на берегу Донца, в месте по ширине соответствующему Днестру, здесь же для полной исторической схожести вырыли широкий ров, и насыпали двойную линию валов. Но, глядя на картинку, Богдан не минуты не сомневался что он на Подолье, и в 17 веке.
Козаки расположились на левом фланге, в долине Днестра и, едва успев приготовить для обороны ряды возов, заполненных песком и повернув их оглоблями к неприятелю, как прямо с марша турецкие войска атаковали козацкие позиции, зная, что те не успели провести фортификационные работы полностью, вот суки.
Камера показала зло улыбающегося Османа 2, который сказал расфуфыренному беглербею Хусейну:
- Если мы победим козаков, легче будет с поляками.
Хусейн гнусно засмеялся и повёл свою отборную 20 тысячную конницу в бой. Это была битва Титанов, поединок Христа против Аллаха.
Атака Хусейновых спагов была сильной. Артиллерия била, как заведённая, ядра падали как проливной дождь. Однако меткий ружейный огонь козаков раз в раз отбрасывал поганцев назад. Потом козаки сами пошли в контрнаступление. Ходкевич бросил им в помощь пехоту, наёмников, и несколько конных корогв рейтаров. Турки валялись на земле сотнями, несколько штук их попало в плен. Погиб паша Силестрии – Хусейн. Там и сям промеж восточных шелков лежали красные шаровары, но их было немного.
Разгневанный юный султан собрал янычар и грозно заявил, что «не возьмёт и рисинки в рот, пока не будет захвачен козачий лагерь, и не будут перебиты в нём все».
Ночью в польском лагере укрепляли валы, ставили возы, наполненные грунтом.
Не спали и турки. В течение всей ночи подходили всё новые и новые части турецкой армии, определялись места постоя, городились земляные бастионы для артиллерии.
Глядя на увеличивающиеся огни в стане турок, поляки начали нервничать, спокойно пыхтя люлькой, поглядывали туда козаки, вообще не смотрели туда немцы.
Утром третьего сентября Богдан увидел, что холмы, занятые турецкими войсками, укрылась белыми шатрами, как снегом, настолько их было много. Части постепенно развёртывались в северном и северо-восточном направлении, как лассо окружая со всех сторон польский лагерь.
Началась затяжная артподготовка, но большинство ядер падали далеко за линией укреплений. Прямым попаданием разорвало, правда, огромного запорожца, который любовно чистил в окопе пистоль. Было ещё несколько убитых, но здесь сделали своё дело осколки.
Потом начался штурм. Три волны, как цунами поднималось с позиции турков, и три раза козаки захлёбывали их ружейной канонадой и контратаками с шаблюками наперевес. Артиллерийским огнём с трёх пушек козаков поддерживал воевода Вейхер, который через речку долбал неприятеля.
Настал вечер, с двух сторон подсчитывали потери и зализывали раненых. Штурмующих, как водится, полегло больше. Мертвым, раскинув руки и глядя в северной небо невидящими глазами, лежал беглербей Боснии. Поляки лишились козачьего полковника.
4 сентября, начался второй этап войны, когда турки мобилизовали все свои силы. Армия султана с трёх боков окружила объединённые польские силы. Напротив козачьего лагеря, над самым Донцом были дислоцированы спаги Диаберкира под проводом Дилавера, выше заняло позиции отделение с Анатолии беглербея Хасана, левее стали полки Карамана и Сиваша. В центре разместились янычары, где был раскинут роскошный шатёр султана. Он сидел в нём и уплетал за обе щёки кусок бараньей ноги.
В утренней мгле со всех турецких пушек полетели ядра. Со свистом они летали в воздухе, перелетали окопы и с шумом падали в волны Днестра. Потом огонь был скорректирован, и ядра начали падать в польский лагерь. Укрывшимся в окопах людям убытков было нанесено не много, но хрипящих от страха и встающих на дыбы коней укладывало пачками.
Потом началась атака. Первыми, вознесся молитвы к небу, и низко пригибаясь к земле, пошли янычары. Через время они пошли обратно, оставляя свои трупы. Заградительный огонь был такой плотный, что косил их ряды, как Смерть косой. И опять пошли турки…
Козакам помогала литовская конница, которая трощила врага фланговыми ударами, а также немецкая и венгерская пехота, посланная Ходкевичем. Вечером басурманы опять подошли к козацким позициям и с проклятиями начали швырять жмуты запаленной соломы, стараясь поджечь лагерь. Это им не удалось. Остервеневшие турки под прикрытием темноты начали новый штурм.
В это время Сагайдачный, наблюдая из боем из своего укрытия и перед стратегией пассивной обороны отдающий преимущество концентрированному внезапному удару, поднял руку.
Похожие на разбойников, казаки, отбив атаку, перешли в наступление. По плечам своих побратимов, как обезьяны влезли они во вражеский стан и, прорубывая себе дорогу, как лесоруб просеку, начали подбираться к шатру султана, который чётко белел на фоне ночи. Началась паника. Это был решительный момент, который мог принести блиц – победу. Но гонцы, которых Сагайдачный посылал к Ходкевичу, прося помощи и предлагая вступить в бой всеми силами, возвращались ни с чем. Старый Ходкевич сидел у себя в штабе и проклинал турок, проклинал войну, он мечтал сейчас сидеть где-нибудь возле Умани и ловить рыбку в пруде.
Это уже дорисовало воображение Богдана, который смотрел на несчастного, ещё больше постаревшего Ходкевича. Ходкевич помощи не дал, сославшись на поздний час. Он приказал отступать.
Козаки отходили с большими потерями. Богдан чуть не рыдал, когда взмахнул руками один запорожец, получив пулю в спину, второй, обернувшись чтобы выстрелить, споткнулся об круп гнедой лошади, упал. Подняться не смог - был убит шальной пулей. Много казаков корчились на поле боя, понаполучав пули в живот со стороны спины. У одного были оторваны взрывом ноги, но он, теряя на каждом метре литр крови, всё равно полз к своим, бормоча «братчики, братчики», пока не уткнулся в труп янычара, который преграждал ему дорогу и не затих.
Козаки отошли, но сотни их остались лежать на своей земле вперемешку с нерусью.
5-6 сентября турецкое командование, приняв во внимание фатальные результаты, решило на время прекратить атаки. Мешал также сильный затяжной дождь.
- Це Господь Бог плаче за нами, - сказал один старый запорожец, другому совсем молодому, который в мокром окопе, укрепляя его, совсем раскис. Два ручейка воды стекали по его длинным седоватым усам и падали на красные сапоги. Глядя на пожилого, молодой немного расправил плечи и начал энергичней работать лопатой.
Сагайдачный был неспокоен, рана его нагноилась и болела. Ночью з 6-го на 7-е гетман, решив использовать безынициативность врага, организовал и возглавил могучее выступление казак, направленное на отряды ордынцев. Татары, разбуженные среди ночи неожиданным нападением, растерялись. Хан попросил помощи у султана. Разбудили и подняли на ноги всё правое крыло турецкой армии. Пока там собирались, стягивали помощь, запорожцы уже растворили в темноте, как будто их не и не бывало. Но они были: несколько сотен татар так и не проснулись, их резали тёпленькими. Прямо со сна они попадали в объятия Аллаха.
7 сентября опять ударили турки. Но на этот раз били они не в казак, а в ещё не разу не атакованное правое крыло польской армии и в центр, где размещались необстрелянные вновь прибывшие воины королевича Владислава. Турки перебили значительную часть двух пехотных рот, захватили две пушки, убив обоих ротмистров. Паника охватила польские войска, часть жовниров пробовала спрятаться в середине лагеря. Ходкевич в бой кинул свой резерв. Закованные в сталь, с шумными крыльями из журавлиных перьев понеслись в атаку польские конные – гордость и краса армии – гусары. Они вытеснили янычар на границу укреплений и отбили новую атаку спагов.
В этот день атаки были отбиты, но война продолжилась буквально утром, новым артобстрелом, которая в щепки разбивала возы и убивала коней – верных друзей казак. Некоторые вытирали слёзы. После канонады опять налетели спаги и казаки героично отбивали их, а вечером они помогли своим литовским соседям и польским гусарам остаточно смести спагов с поля боя.
Султан лютовал. Смуглое лицо побелело, а чалма гневно тряслась. Турецкое командование вынуждено было отказаться от штурмов и атак и, переменив тактику, начало систематическую осаду, для чего полностью окружило объединённое польское войско, полностью отрезая его от коммуникаций с тылом.
Для того чтобы беспокоить противника и выяснять его боеготовность, басурманское командование планировало периодично проводить частичные атаки и артобстрелы.
Кровопролитные бои продолжались. И опять козаки были на острие атаки. Им помагал почти слёгший с болезнью Ходкевич, высылая немецкую пехоту Денгоффа и Лермонта, славно бились две корогвы лесовчиков.
Сагайдачный беспокоился. Сгорбленный под тяжестью лет, он ссутулился ещё больше, рана по-прежнему давала о себе знать. Он думал о том, что время работает не на них и сидеть как мыши в мышеловке нельзя. Началась серия ночных вылазок в стан врага. Небольшой, почти грибной дождь, скрывал все шорохи. Козаки по-пластунски ползли в стан врага, бесшумно снимали стражу, врывались в шатры и к тому времени как в лагере начинали истерически вопить «козаки, козаки» уползали как наевшиеся змеи обратно.
Днём наскоками нападали орды, а ночью в гости жаловали козаки.
Татары Кантемира решили ударить по честным душам козаков, расшатать их из середины. Они начали грабить близлежащие сёла, брать людей в ясырь, и перед глазами козаков издеваться над пленными, в основном женщинами. Кровь стыла в жилах славных вояк, душа закипала запредельной ненавистью, они рычали как звери и готовы были броситься в любой момент, но Сагайдачный велел не смотреть, чтобы заглушить звуки - играть на сурмах. Но селяне тоже не сидели сиднем, сделав вылазку из Камянца, при помощи 400 немецких пехотинцев отобрали у татар трофеи и ясырь, нанеся огромный ущерб врагу.
Осман зверел от постоянных неудач. Он приказал казнить одного пашу, снял с командования другого, и прибытие 14 сентября паши Каракаша со свежими силами вселило в него что-то похожее на отраду.
Дав Каракаш-паше сонм янычар и спагов, султан принялся ждать победы. Скоро пришли их остатки и привезли с собой мёртвого Каракаш-пашу с дыркой между глаз, убитого на расстоянии метким выстрелом. Моральный дух турецкой армии начал приходить в упадок, не помогали ни регулярные хвалы Аллаху, не жёсткий террор против вояк. Были трудности с продовольствием, начиналось дезертирство.
Ещё хуже было дело в польском лагере. Здесь уже давно голодали, массово падали недобитые кони, их добивали и ели, были случаи каннибализма. Каннибалов убивали, но это не спасало от дезертирства. Шляхта бежала и тут же попадала в ясырь. Стойче всех держались козаки, привыкшие ко всяким условиям жизни, они даже вызвали уважение в рядах немцев, которые считали их просто разбойниками.
За последнее время козаки, и так одевая в бой самое ненужное тряпьё, сильно обносились. Сквозь рубища там и сям проглядывало голое тело, иной почти светил даже срамом, но совершая регулярные ночные рейды в стан врага и захватывая, в том числе и одежу, козаки и так одетые наполовину по-восточному, теперь были вообще неотличимы от турков. Но это было кажущееся явление: загоревшая, но всё же не тёмная кожа, большой рост, деревянный крест на грязной груди и широко открытые прямо смотрящие глаза выдавали европейского человека. На них как на богов взирали шляхтичи в своих подмокших перьях и как божественную амброзию нюхали вонючий и удушливый дым дешёвого табака, который валил из люлек почти без перерывов. Некоторые, не вынимая чубуков изо рта, так и ходили в атаку, в ореоле облака. Не все выпускали люльку изо рта даже после смерти. В условиях голода, холода и массовых болезней (эпидемий) эти черти находили время для шутки. Когда из ихних окопов доносился регот, поляки вздрагивали и думали что у них галлюцинации.
Не смеялся только Сагайдачный. Он был решителен и, несмотря на общую слабость после ранения, неутомим. С утра до вечера, и ночью во время рейдов он был на ногах, немногословно управлял войском, влезал в каждый пустяк, был на совещаниях, сам проверял охрану. Это давало огромные плоды.
В ночь на 17 сентября запорожцы провели очередную ночную атаку. Страшны были запорожцы в восточных тканях, орнаментированных золотом и серебром. Несколько их сот пробралось к турецкому лагерю, извели более тысячи врагов, и вернулись к себе, не потеряв ни одного человека!
18 сентября тоже выдался урожайным для козак. Было отбито 200 коней, 20 двугорбых существ с длинными губами, много фуражу, одежды, оружия и украшений. Они с интересом рассматривали верблюда и долго реготали, когда тот плюнул в маленького мускулистого козачка, решившего посмотреть ему в рот. Больше всех смеялся козачок. Заморскую тварь решили попробовать также на вкус, и убили плюнувшего.
22 сентября был убит Тогаджа – паша, тяжело ранен и скончался Черкес – паша.
Утром 24 сентября по болезни умер Ходкевич, его заменил Любомирский. Султан узнал об этом и, решив использовать шанс, направил все силы для удара. Утром начался дикий артобстрел, ядра летели в польский лагерь с четырёх сторон. Потом начался штурм. Спаги, которые спешились, несли перед собой снопы соломы, защищаясь от пуль. После девятой атаки турки ворвались на валы, но были встречены огнём из пушек, которых заряжали кусками железа и стекла, когда кончились ядра. Под натиском поляков, угров и украинцев турки отступили. Ожесточённые бои велись возле запорожских позиций. 20000 спагов штурмовали их, но одиннадцать раз сильным мушкетным огнём и энергичными вылазками откидывали тех назад. Запорожцы кидались с саблями, расчахивали неприятеля до копчика, вступали в рукопашный бой, окручивая головы и перегрызая глотки.
Вечером после битвы, деморализованные, принишклые турки отступили к своему лагерю.
Султан, подперев рукой щетинистый подбородок, задумался про примирение. Пугало его также известие о том, что к Хотину идёт 20000 Донское войско на помощь своим побратимам запорожцам. И это не паршивые поляки, это же искусные вояки.
29 сентября султан Осман и великий визирь Дилавер-паша принимали польское посольство во главе с Якубом Собеским. Начались дипломатические войны. Турецкая сторона старалась поддержать свои требования оружием. Во время раундов басурманская артиллерия обстреливала противоположный лагерь, оттуда нечасто отвечали. Татары делали наскоки, их лениво отбрасывали. Хотя султан и вёл себя величественно, польская сторона проводила переговоры как победительница.
9 сентября был составлен мирный договор. С польского боку договор, именем короля Сигизмунда 3 подписали Станислав Журавский и Яков Собеский, именем Османа 2 – сам Осман и великий визирь Дилавер – паша.
Это был компромисс, прежде всего за счёт Украины. Речь Посполитая обязалась запретить черноморские походы запорожцев, для этого отобрав все чайки, уменьшить численность козак, то есть реестр до 3000 чел, остальных обратить в крепостничество. Сагайдачный был спокоен, этого слабая Польша выполнить сейчас не могла.
Также ежегодно Польша должна отсылать подарки хану. Султан должен был довольствоваться одноразовыми подарками, высшие турецкие чины получили по несколькосот талеров. Окончание переговоров и заключения мира приветствовали ружейными выстрелами с обеих сторон.
10 октября турецкие войска первыми оставили поле боя. Ситуативная кооперация закончилась, и той же ночью поспешил уйти и от поляков Сагайдачный. 13 октября последними ушла Речь Посполитая.
Фильм заканчивался, пошли титры.
«Так закончилась сорокадневная Хотинская кампания. Попытка Османа 2 поставить на колени Польшу, ликвидировать козаччину и завоевать Украину закончилась провалом. Хотинская битва имела также огромное международное значение. Победа над Польшей по далекоидущим планам султана должна была открыть дорогу на Север - через Германию до Балтики, а потом и к остальным странам Западной Европы. Эта первая большая победа на суше над турецкой армией была переломным моментом в многовековой борьбе Европы против Османской империи. Этим миром был положен конец её неудержимой экспансии, и Порта с этого времени вынуждена была перейти к обороне.
Последствия хотинской войны отразились на состоянии самой Порты, углубили внутридержавный кризис, обострили противоречия с вассалами. В связи с усилением гнёта турецких трудящих масс и увеличением податей произошло народное восстание. 20 мая 1622 года присоединившиеся к революции янычары убили Османа и на султанский трон посадили недалёкого Мустафу.
Гетман запорожский, Петро Конашевич, по прозвищу Сагайдачный, вернулся в Киев и здесь 20 апреля 1622 после тяжёлой болезни вследствие ранения отравленной стрелой в самом начале Хотинской битвы, умер.
Он был выдержанным политиком, тонким дипломатом, гениальным полководцем, ненавистником турецко-татарских агрессоров, непримиримым противником господствования шляхетской Польши на Украине и вообще кого бы то ни было.
За пять дней до смерти в присутствии киевского митрополита Иова Борецкого и нового запорожского гетмана Олифера Голуба, Петро Сагайдачный составил тестамент, завещая всё своё имущество на просветительно-научные, религийно-церковные и благотворительные цели, передав в частности 1500 злотых Киевской и Львовской братским школам «на науку и воспитание детей украинских и бакалавров учёных. Похоронен на территории Братского монастыря в Киеве на Подоле».

- Чёрт подери, прекрасно снято, - возбуждённо сказал Богдан, после того как в кинозале зажёгся свет. – А сюжет? Когда турки начали палить, мне захотелось пригнуться, а помнишь козарлюгу, который голыми руками трёх татар задушил и которого потом на пику подняли?
- Да, снятому веришь. Хотя и не всё съёмка, компьютерщики с массовкой на заднем плане, батальными сценами хорошо поработали. А сюжет основан на реальных исторических фактах, между прочим.
- Вот уж поистине жизнь придумывает сюжеты почище любого автора сценария и даже писателя – фантаста, - отметил Богдан.
- И кровожаднее, - сказал секретарь.
- Это входит в почище, - сказал Богдан.
Богдан долго не мог уснуть. Он заново переживал некоторые кадры из фильма.
«Что ли и мне на кого-нибудь напасть? - несерьезно подумал он. - На этого валенка сумского или на Днепропетровщину, чтобы выйти к Днепру».
Потом он вспомнил, что разогнал своё войско, что любая империя лопает, но что очень может быть, войнушки могут принести ему свежие ощущения, разогнать застоявшеюся кровь и хотя бы на время отодвинуть потолок надвигающейся вершины людских развлечений без «прозака».

*****

Фильм не пошёл. В мировом прокате он с треском провалился, хотя дома его и в России посмотрели на «ура». Страны, которые принимали участие в Хотинской битве, и от которых ожидали первых заказов на прокат картины, брать его не спешили; Турция гневно отказалась брать его вообще.
Богдану пришлось «отпраздновать» это двумя таблетками «прозака».
- Как это понимать, Олег Петрович? - обратился он к секретарю. - Мы Европу, можно сказать, в фильме спасаем, а она брать не хочет…
- Турция говорит поражение плюс слишком фильм кровожадный, поляки говорят, плохо их показали…
- Но такова история, а из песни слов не выбросишь, - удивился Богдан.
- Выбросишь, Богдан Иванович, выбросишь. Особенно если замешана чистая коммерция… Те же поляки говорят, что если бы не было недисциплинированности шляхетских войск, несостоятельности польского командования и вообще они говорят, что войне главную роль сыграли поляки, а не казаки…
- В общем, у них оказался свой взгляд на историю, - пробормотал Богдан.
- Но он не верен, мы указали на многие работы западных историков, того же Бодье.
- У каждого своя правда, - сказал Богдан фразу, подслушанную и одолженную у Изыча.
- Это я вам и боялся сказать. В общем, польские прокатчики хотели сбить цену и купить картину на условиях, нам не приемлимых.
- А что касательно других, немцев, вегров?
- Венгров кот наплакал. Кассовые сборы там по стране соответственно были небольшими. А с немцами плохая история получилась. Рекламу они слабую дали. А пока возились, в прокат вышел «Карл Великий», более близкий и по географии и по их западному интеллекту. Конъюнктура…
- Чтобы больше я не слышал этого слова. Заботиться впредь о прокате наперёд.

Неуспех и чистые убытки от кинопроизводства не тронули Богдана, и виной был тому «прозак». Доза в три таблетки теперь уже была для него нормой. Богдан понимал, что «прозак» затягивает его, но сделать ничего не мог. Он попробовал, было не принимать, но приступ такой острой депрессии, такого мерзкого и угнетённого состояния, которого он никогда не испытывал, заставили в шутку его подумать о самоубийстве. Но когда рука сама по себе вынула браунинг из подмышечной кобуры, Богдан понял истину, что в каждой шутке есть доля истины. Приём «прозака» и рука убрала сама пистолет незамедлительно. Богдан не мог ничего с собой сделать. Поэтому он отдался на волю течения, подбадривая себя, что он виртуальный наркоман и всего этого на самом деле нет.
Богдан под действием препарата и дальше находил позитивы в жизни. Он занимался текущими делами, отдавал распоряжения кого казнить, а кого миловать, находил время для отдыха. Он ездил рыбачить, плавал в Донце с аквалангом, прыгал с самолёта на парашюте, много занимался сексом так, что даже немного похудел. Стройка века, как назвал Богдан строительство Солнечной башни, подходила к концу, и Богдан нетерпеливо ожидал сдачи её в эксплуатацию и когда он первым поднимется на неё.
И вот в одно утро такой день настал.
Приняв душ, и долбонув «прозака», Богдан выехал на место. День выдался солнечным, хоть и прохладным. «Чайка» шла по европейской трассе тихо, не шла - летела, оставляя жавшиеся по обочинам иномарки простолюдинов, разогнанные воем сирены и светом проблескового маячка впереди идущей ментовской машины. Богдан ещё издали увидел ЕЁ. Она раз за разом выныривала из-за холмов своим шпилем, вознесённым к небу, нарастая пока и вовсе перестала прятаться. Это было грандиозное зрелище, Богдан почувствовал сильное возбуждение (не сексуальное). На фоне синего неба башня смотрелась фантастически. Она казалась плодом рук внепланетной расы, инопланетянской базой, но никак не человеческой. Но это было всё же людским замыслом, это было его, Богдана, детище. Самое большое сооружение в мире, Хеопс отдыхает, и где - на паршивой земле, никому не известной в прошлом полуазиатской страны, где воровалось всё, от заводов до канализационных люков, где на полях рос чертополох, а люди жили в мазанных коровьим дерьмом хатах под соломенной крышей и ходили босиком, где пропивались последние штаны, а наркоманы по-достоевски убивали за рупь, и это всё он – Богдан. Пусть его считают исчадием, пусть его куклу колют под одеялами иглами, ему плевать. Пусть это он делал для себя, ну и что? За короткое время он сделал таки из сказки быль, а из утопии реальность. А из безвылазного дефицита - ощутимый профицит? То-то же. И пусть народу сейчас плохо, пусть его стало меньше, он заложил всё, чтобы ему было в обозримом будущем лучше, больше и это не предвыборное враньё.
Такие мысли крутились в голове Богдана, когда он подъезжал к башне. Она высилась монументальная, окрашенная в черно-белую шашечку и утолщенным, словно раструб духовой трубы или старинного пистолета, основанием. Вокруг неё по кругу раскинулись гектары парников, отражая в зеркальной своей поверхности харьковское солнце. Парники ещё достраивались: вдалеке Богдан увидел строительную технику и бригаду рабочих.
Кортеж, сбавив скорость, уже въехал на территорию парников и приближался к шпилю. Издали Богдан увидел оцепление, иностранных журналистов со всего мира, за ним строения ресторанов, гостиниц небольшого городка, призванного обслуживать богатенького туриста. Городок этот не был исключительно государственным – не хватило денег. Зато был объявлен жесткий тендер и Богдан пустил частника – для конкуренции, чтобы не застаивалось, и было куда стремиться.
Первым делом, выйдя из машины, ловким движением руки Богдан перерезал ленточку. В последнее время он их нарезался столько, что уже резал на лету. Журналистам интервью не дал, хотя и слышал призывы на многих языках мира – показал шиш. Это развеселило его ещё больше, и под призывы встречающих его директора станции и главного её инженера он пошёл внутрь. Перед служебным входом он остановился и, задрав голову, посмотрел на башню. Казалось, она уходила в самые облака, у Богдана возникло чувство своей мизерности, ничтожности, как у блохи перед фонарным столбом, что закружилась голова, и Богдан почувствовал себя дурно.
Стоя внизу, башня давила, и Богдан поспешил зайти внутрь. Его повели прямиком в диспетчерский зал. Они шли мимо шкафов контроля, мимо пультов со многими лампочками, мимо стоящих людей в белых халатах за своими рабочими местами и, наконец, его остановили возле одного рубильника и предложили нажать. Нажал.
- Всё, Богдан Иванович, торжественный пуск турбины состоялся. Не хотите ли взглянуть на неё саму?
- Нет, - сказал Богдан.
Из курса физики он знал, как устроена турбина, знал он даже то, что подключена она к электрогенератору. Ему натерпелось на самый верх, к солнцу, на воздух. Он так и сказал.
Скоростной неописянный лифт с непоцарапанными стенами и неоплавленными кнопками плавно взмыл вверх, и через несколько минут створки его раскрылись.
Богдан был на смотровой площадке. Она была под стеклянным куполом, в данное время герметично не закрытым. От этого здесь дул сильный ветер, было прохладно. Богдан немного втянул голову в плечи и, ссутулившись, пошёл к перилам. Они были высокими, в два ряда, второй увит колючей проволокой. Она несколько портила пейзаж, но была необходимой мерой против самоубийц. Выпавшее с такой высоты тело могло серьезно повредить ресторанчик внизу или травмировать психику не в меру впечатлительного туриста всем своим расплющенным видом. Это было никому не нужно, поэтому остановились на проволоке, хотя и были предложения вместо проволоки пустить ток, но убийца мог, укутавшись в одежду преодолеть это препятствие; поставить высокий забор, но он бы закрывал часть вида.
Богдан подошёл к первым перилам и глянул отлого вниз. Вдалеке он видел Харьков, змейку Донца, часть парников, казавшимся отсюда зеркальцем, точки строительных машин. Людей он вообще не увидел. Он закурил, закрыв ладонью дребезжащий огонёк зажигалки и посмотрел по сторонам. Худое лицо его с мешками под глазами смотрело вниз, и он понял, что отсюда всё видится по-другому. Это был другой уровень глобальности, он был на вершине мира. Отсюда все были равны - и нищий в переходе, и богатый до неприличия олигарх. Отсюда все были смешны в худшем смысле этого слова, все дрязги людские все их устремления казались жалкими и ничтожными. Отсюда все были как суетящиеся муравьи, а Харьков казался грязным муравейником, который, казалось, можно топнуть ногой, и всё ему. Богдан щелчком сбросил вниз быстро на ветру исдымившуюся сигарету и посмотрел в небо. Выше может быть только Бог, вот бы подружиться…Но есть ли он? Кто это вообще, может это мудак? Или мудаки? В любом случае до него не дотянуться…
Богдан стоял несколько минут, ему казалось, что башня на ветру качается, что может упасть, но почему-то ему не было страшно.
Богдан показал небу язык и спустился на землю, вниз.

*****
Последнее время Богдан добивал сельское хозяйство. Он перекраивал правила игры на внутреннем рынке, создавал мощные структуры для работы на внешнем. Весь упор он делал на мак, за что его прозвали, как он узнал, маковым королём. Делал он это с последних сил, возлагая всё на министров и секретаря.
На этом этапе Богдан окончательно почувствовал, что его больше ничего не интересует как приём таблеток. Вне этого, всё было пустое, как вынесенное помойное ведро. И такое же мерзкое.
Он худел. Глядя на свои выпирающие рёбра, он понял, что это не от активной жизни и отдыха, как он думал раньше, а от «прозака». Но анорексия это было ещё не всё. Сухость во рту, но при этом как у психа капающая слюна, часто выступающая крапивница после с трудом проглоченного безвкусного обеда или ужина, доканывали его. Он чувствовал себя скверно, он чувствовал что разваливается. «Колёса» спасали только на мгновение, но чувства комфорта уже не давали. Это вряд ли было спасением, это было уже меньшее из двух зол.
Богдан продолжал по-прежнему ходить на работу, но она была пыткой. Он чувствовал необъяснимую тревогу, головокружение, но он тупо смотрел в бумаги, стараясь работать, и только потом понимал, что ничего не видит. Он не мог сконцентрироваться, буквы расплывались, он ещё больше злился на себя и нервничал. Подмешивалось чувство агрессии. Не проработав так и полдня, он чувствовал себя так, словно разгрузил вагон угля, постоянно клонило в сон.
Всё чаще он спал после полдника. Но сон не давал ни бодрости, ни приносил чувства отдыха. Сны были большей частью кошмарными и очень отчётливыми, от чего ужас усиливался.
Богдан боялся спать один. По этой причине каждую ночь к нему приходила девушка, в последнее время постоянная. Он остановил свой выбор на той самой Наташе. Она нежно относилась к нему, как мать, была прекрасной любовницей, и у неё по-домашнему пахло под мышкой. Прикрываясь её телом, он мог забыться, заснуть.
Он стал просыпаться среди ночи. Однажды он включил телевизор, который он не включал уже очень давно. И услышал оды в свою честь.
Богдан терпел фиаско в личной жизни. Либидо было маленькое, его с трудом хватало на один раз хоть и с длительной задержкой семяизвержения, а потом и вовсе пришла импотенция. Однажды, в течение часа Наташа так и не смогла выпрямить его член. Страшная злость на девушку обрушилась с кулаками Богдана. Несколько раз слабо ударив её, он понял что обессилел. Пот струился по его костяку с натянутой кожи, рот мерзко кривился. Он подполз к кровати и рухнул на неё, Наташа легла рядом и начала утешать его. Он уткнулся рожей в подушку и горько заплакал. Потом мерные поглаживающие движения девушки по его голове уколыхали его как грудничка, и он забылся.
Ему снилась голая старуха с обвисшими грудями. Она надвигалась на него, показывала язык, а глазницы её были пусты. Он бросился удирать, но оказался в каком-то углу, а старуха начала протягивать к нему свои мертвенно – голубые руки с по-птичьи острыми когтями. Он метался в своём углу, бежать было некуда. Во сне он проявил мужество и с отчаянием схватил старуху за горло и сдавил пальцы.
Проснулся он посреди ночи потный, тревожный, с сильно бьющимся сердцем и с чувством чего-то непоправимого. Спросонья он обнаружил, что сидит верхом на Наташе, а руки его сжимают её горло. Наташа показывала ему язык. Спросонок ему показалось, что она его дразнит…
Как будто ток прошёл по рукам Богдана, он с ужасом отшатнулся на свою половину кровати. Была лунная ночь, и в голубом свету Селены Богдан увидел, что язык у Наташи вывален. Холодной рукой он пытался нащупать пульс на тонком запястье, но движения не было. Он включил свет, оделся и пошёл будить Олега Петровича. Молча предъявил тело, ничего не объясняя.
Пришли Паша с Толиком и, завернув в простыню, унесли Наташу. Богдан постелил новую простынь и снова лег, выпив снотворное. На этот раз он спал без особых сновидений, а, проснувшись утром с утренней эрекцией, долго не мог её сбить, даже помочившись. Так и пошёл на работу, припрятав выпирающие штаны толстым длинным свитером. Эрекция, ставшая болезненной, спала только ближе к обеду, за это время про Наташу он ни разу и не вспомнил, этим обеспокоенный.
Вслед за психическими изменениями, которые Богдан пытался скрыть, всё больше начали проявляться изменения физиологические. И если появившуюся в одну утро сыпь можно было скрыть рубашкой, то скрыть дрожащие руки в карманах было всё тяжелей и тяжелей, а однажды он застал секретаря плачущим.
Секретарь попытался пойти на ухищрение. Один раз, когда Богдан пришёл к нему за «прозаком», он сказал, что не смог достать, хотя и объездил все склады. Он спросил, дескать, в чём дело, ему сказали, что препарат проходит перерегистрацию, короче, ему пообещали, через неделю.
Богдана бросило в озноб, и лицо исказилось до неузнаваемости. Он принялся избивать секретаря руками-ногами, чем попало. Секретарь не увиливал, не оборонялся, не давал сдачи. Он только пытался защитить лицо и повторял:
- Бросьте, Богдан Иванович, бросьте. Вы же убьёте себя.
Яростного Богдана оттащили Паша с Толиком. Богдан, почти потеряв рассудок, но всё-таки краем мозга поняв, что секретарь таблеток не даст, как подбитый танк бросился на улицу. Вбежав в ближайшую аптеку, он направил браунинг на молоденькую провизоршу и прохрипел:
- Прозак. Весь.
Приняв, не считая, прямо из пачки пилюли, он пошёл к Петровичу извиняться. Но прямо в кабинете у секретаря его вырвало, он упал на пол, его свалили судороги.
Побитый как собачка секретарь, однако, не помнил обид. Не дожидаясь пока приедет «скорая», он начал делать промывание желудка. Речь его из-за выбитого зуба была шепелявой, но в ней, несмотря на это, слышались сострадательные и участливые нотки. «Скорая» хотела забрать его как штатного наркомана, но секретарь не дал. По его просьбе симптоматическая и поддерживающая терапия Богдану была оказана на дому.
Два дня Богдан горел как в геенне. Хотелось «прозака», вместо кололи какую-то дрянь, от которой хотелось постоянно спать. Но сны не давали позитива. Ему чудился сумасшедший дом, облупленные стены, закрывающиеся двери с окошками, бежевым покрашенные клетки со ржавчинкой, психи с капающей как у него слюной и добродушные с виду дедушки, говорящие вкрадчивым тоном и обещающие всех вылечить.
Секретарь в это время был вынужден взять государственные дела на себя, но когда он заходил проведать Богдана, Богдан кидался к нему, плакал и говорил:
- Не отдавай меня в психушку, Петрович. Только не отдавай.
Кровью обливалось сердце Олега Петровича, когда он видел разметанные по подушке, слипшиеся на мокром лбу, с проседью волосы в недавнем ещё такого жизнерадостного, даже искромётного, балагура с тонкою душою, мальчика. Секретарь сам, чуть не плача, бросался к хозяину. Он видел животный страх в запавших глазах, он успокаивал, гладил по голове, говорил, что только через его труп, что не бывать этому никогда.
Золотой зуб, вставленный вместо выбитого, его сверкал, и блеск этот успокаивал Богдана. На руках у секретаря Богдан обессиливал и засыпал. Секретарь сидел так минут двадцать, держал на весу высохшее словно тарань, тельце, всматривался в изменившийся облик царя. В такие моменты ему казалось, что он держит тень, пустую оболочку без души, иногда судорожно посапывающую, и что это, похоже, конец, и что тот самый Богдан уже не вернётся. Секретарь скрежетал зубом и думал о замене.
Богдан выздоравливал. Ломка прошла, во сне Богдан почти не кричал, до смерти пугая сиделку; насильно кормленный, немного даже поправился. Помутневший его рассудок немного посветлел, Богдан понял, что секретарь его не сдаст, и это обстоятельство заставляло не хвататься скрюченными пальцами в матрац кровати каждый раз, как стукала дверь. Внутривенные вливания и уколы убрали с тела сыпь, привели немного в порядок пищеварительный тракт. Больше не стояло под кроватью судно, Богдан сам ходил по нужде.
Он чувствовал себя неважно, но старался не подавать виду, понимая, что ему нужно перехитрить приходящее светило психотерапии, а главное своё окружение. Время тянулось невыносимо медленно и лёжа на кровати, он постоянно думал. Он понял, на краю какой пропасти он находился, ведь его считали невменяемым его охранники, секретарь. Он понял это по их настороженным взглядам, ласковым суффиксам и окончаниям существительных и глуповато-добрым улыбочкам, какие бывают при общении взрослых с детьми и психами. От этого его воротило, хотелось вскочить на кровати, гаркнуть матом, но Богдан понимал, что этого делать нельзя. Нужно ровное нераздражительное поведение, осмысленный взгляд, и адекватное общение. Стоило вернуть отношение к себе секретаря, как к цельной личности, иначе крышка, шабаш. За него будут решать, его не будут слушаться, это приходящее светило с Института Психиатрии упекёт, а их хлебом не корми, в конце концов, в божедомку и будут там лечить. Он там пойдёт под кличкой «Царь», но царём он уже не будет. Его сделают тепличным растением с шаркающей походкой, опущенными грустными глазами, и с не с того не с сего вспыхивающей улыбочкой. Нет, это будет уже не он, не Богдан. Богдан - он такой как есть, вздорный, вспыльчивый, циничный пусть и сумасшедший. Пусть лучше его убьют, но нельзя заточать тело, день за днём убивая душу. Это тюрьма, это пытка от которой у Богдана шевелились корни волос, когда он об этом думал.
Богдан начал симулировать. Он бодро говорил, старался не раздражаться, хотя очень хотелось, начал шутить.
Морщины на лбу секретаря разглаживались, из его лексикона исчезли слова вроде «укольчик», «капельничка» и окрылённый успехом, улучшив момент, в присутствии секретаря и охранников Богдан якобы игриво ляскнул пожилую сиделку по целлюлитному, толстому заду. Сиделка взвизгнула голосом старой девы, а охранники заржали. Петрович осклабился, показывая золотой зуб. Слишком уж смешным было возмущённое лицо старой селёдки.
- Девицу бы мне, а, Петрович?- сделал очередной ход Богдан, решив зафиксировать и укрепить успех. – Залежался мой кладенец, как бы не заржавел…
Охранники вульгарно перемигнулись и чуть не прыснули со смеху, когда сиделка, залившись пунцом, высоко задрав накрахмаленный чепчик, на негнущихся ногах вышла из комнаты. Олег Петрович задумчиво поскрёб подбородок и нерешительно посмотрел на измождённого Богдана.
«Вот момент», - подумал Богдан.
Он решил сыграть на чувствах и привычках старого служаки, по сути холуя, которые должны были впитаться в его подкорку на подсознательном уровне.
- Петрович… - повысил на него голос Богдан, глядя прямо, властно и непререкаемо.
- Слушаюсь, Богдан Иванович, - ответил тот раньше, прежде чем сообразил.
Богдан с удовлетворением откинулся на перину подушки.
Всю ночь он не спал, опасаясь, не дай бог, во сне задушить и эту. Утром, как только вошёл секретарь (опасающийся, как бы не вышло чего), Богдан был укрыт одеялом до подбородка и смотрел в потолок.
- Доброе утро, Богдан Иванович, - поздоровался секретарь, убедившись с облегчением, что девушка жива и здорова и мирно спит, высунув из-под одеяла округлую ножку.
- Привет, - сказал Богдан.
Богдан вдруг обратил внимание, что секретарь выглядит плохо, что у него круги под глазами, и что он издёрган, и что это уже несколько дней.
- Как спали?
- С девушкой. Как государственные дела, лучше скажи.
- Нормально, - сказал секретарь и отвёл глаза в сторону и вниз.
- Врёшь, паршивец. По ауре вижу.
- Честное слово…
- Есть вруны, а есть лжецы. Не убедительно врешь, не умеешь. А лгать, между тем – это большое искусство. Есть актеры, от которых мы плачем, смеёмся, а есть, которых помидорами забрасываем. Иллюзионисту в средние века как богу бы поклонялись, а я между прочим и в детстве верил. Но твоя фамилия не Гундарева и не Гудини, ты мой секретарь, так что не сгущай краски и режь правду матку, это у тебя натуральней получается.
- Да…
- Вот первое правдивое слово. Дальше.
- …беда у нас. Война.
Проститутка рядом проснулась и, привстав на кровати, как кукла Барби захлопала слипшимися ото сна ресницами. Богдан про себя ухмыльнулся. Всё получалось, как нельзя лучше.
- Вы не удивлены? - удивился секретарь.
- Удивлён. Что-то её долго не было.
Богдан откинул полог и встал с кровати. Он был в костюме, галстуке и до лоска начищенных туфлях.
- С кем сражаться? Я готов.
Секретарь преобразился. Он бросился на шею Богдану и начал чуть ли не лобзать.
- Правда? Узнаю вас прежнего. Я так рад, что вы опять в строю. По правде сказать, я уже замучился управлять страной. Ну не моё это.
- По правде сказать, и не моё тоже. Человек вообще не может управлять страной. Слишком неуравновешен и пристрастен. Возможно, робот. Но пока их нет, так и быть взвалю эту ношу на себя. Так какой там пёс посмел замахнуться на наш суверенитет?
- Днепропетровский. Пронюхал гад, что вы выпали из седла и решил воспользоваться. Войну не объявлял, но ввёл войска на нашу территорию, истребил пограничников, направился к Харькову.
- С этого места поподробней, пожалуйста…
И секретарь рассказал всё. Богдан морщил лоб, делая вид, что внимательно слушает, а секретарь говорил, говорил. Он рассказал, как армия поработителей вторглась в районе Лозовой, на танках, пехота, как они незлобно поубивали «погранцов», как было создано экстренное совещание, как Фугасов экстренно мобилизовал и бросил харьковские силы под Лозовую, как сегодня утром они были остаточно разбиты противником, чья сила превосходила в людях и технике раза в три. В данное время армия противника продвигается прямо по недавно построенной трассе Харьков - Лозовая собственно в Харьков на танках.
- Народ знает? – спросил Богдан.
- Это паника, нет.
- Уточним, - сказал Богдан. - Так что, армии у меня больше нет? Орков, церберов, единорогов?
- Есть жалкие остатки и авиация.
- А их авиация? – спросил Богдан.
- Не используют. Уверены в своём превосходстве. Тупо сосредоточили в Лозовой и всё. Хотят взять всё в целости и сохранности.
- Жадность, - прокомментировал Богдан, подойдя к окну и сложив руки за спину. – И зависть. От этого всё.
Он смотрел в окно на утренний Харьков, который проснулся и уже начал собираться на работу. В последнее время он преобразился, начал расти вширь и вверх, становиться всё больше центром Европы. Турист блудил на его улицах, оставляя кровные доллары, евро и другие валюты мира. Всё это конвертировалось в экономику города, в позитивный его баланс. Всё это Богдан считал своим детищем, и это хотели у него сейчас отнять, прийти на готовенькое, на дармовщинку.
Тем не менее, Богдан был рад войне, он давно уже ждал нападения. Правда, ожидал вторжения он со стороны Сумского, а не Днепропетровского властелинов, но это по большому счёту ничего не меняло.
- А где командующий? - спросил он.
- Под Харьковом. Срочно создаёт линию обороны по направлению Новая Водолага – Змиев.
Богдан, прикрывшись, зевнул. Всё это было бесперспективно и скучно. Проститутка заплакала.
«Кого он собирается туда стащить? - вяло подумал он. - Я же сам собственноручно почти разогнал армию, плюс потери при Лозовой?»
Кампания была проиграна, так как Богдан не собирался воевать.
«Что ли сдать Город? - подумал он. – Без боя».
Он обернулся и посмотрел на секретаря. Тот глядел на него так, как будто Богдан был Наполеоном, вернувшимся из изгнания с острова Святой Елены.
Это сразу отпало. Надо действовать по заранее утверждённому плану. Как бы долбануть «прозак»?
- Приготовьте вертолёт. Выезжаю на передовую. Сам оставайся здесь, на связи, - и видя готовящийся сорваться с уст секретаря протест, рявкнул:
- И выбрось отсюда эту хнычущую блядь.

*****
В поле кипела работа. Экскаваторы прямо по урожаю рыли окопы, прорабы матерились, устанавливались пушки, гаубицы, прямо с завода сюда съезжались танки. Богдан увидел пехоту, несколько потрепанную, малочисленную и многих новобранцев в спортивных костюмах, которых сгоняли сюда прямо из военкоматов и быстро давали инструкции.
Богдан поморщился. Ну и бедлам развели здесь без него.
Фугасова он нашёл в полевом штабе, в блиндаже. Он громогласно говорил с кем то по телефону выговаривающим тоном, через слово вставляя непечатное. Несмотря на это, и на нахмуренный лоб, Богдан понял, что вояке нравится происходящее.
Генералиссимус стоял к нему спиной, с чувством собственной расстановки облокотившись о дощатый стол, и Богдан понял, что он лишний. Тихонько развернувшись, он вышел из блиндажа.
В этот момент тихонько завибрировала его «мобилка».
- Алло, - сказал Богдан.
- Хелло, май френд, - услышал он чей-то отчётливый, бодрый голос. – Не узнаёте меня?
- Для моего телефона вы только набор цифр. Кто это?
- Новый правитель Слобожанщины, - пророкотало в трубке, и раздался раскатистый смех.
- Слушаю вас, - прервал его Богдан.
- Послушай, приятель, - раздалось в трубке несколько сухо, - моя разведка докладывает мне, что вы там копаете ямки под Харьковом…
- Откуда вы это знаете? – Богдану было это и впрямь интересно.
- Со спутника, дорогой мой. Сделанного по моему заказу у меня на «Южмаше». Вот сейчас, если вы поднимете голову, то я даже смогу рассмотреть у вас волосы в носу…
Богдан инстинктивно задрал голову.
- Вот так то лучше, - прогремело в трубке через несколько секунд. – Не люблю, когда собеседник смотрит вниз…
- А я не люблю, когда на меня смотрят сверху вниз. Так что вы хотели? - перебил его Богдан.
- Вы проиграли. Перестаньте там рыть, разводить грязь, сдайте ключи от города и я так и быть, пощажу вас. Человек вы дрянь, но что-то в вас есть, импонирующее мне. Вы неплохой, хоть и своеобразный экономист. Думаю, у меня вам найдётся местечко в моей свите.
Богдан ощутил раздражение. Этот шутливый тон надоел ему. Если он и сам думал о такой возможности, то этот покровительственный, хоть и дружеский тон обидел, задел его глубинные, и так натянутые без наркотика струны. В Богдане взыграла гордыня, щёки его задёргались под играющими желваками, кожа покрылось красными пятнами. Как смел это ничтожество, эта вонючка, этот мерзавец…
- Ты знаешь, что такое стахановское движение, гад?
- Стахановское движение? – оторопела трубка. - Причём тут? Ничего не понимаю…
- Щас поймёшь. Я его тебе покажу, - с этими словами Богдан, выключив мобильный, положил его в карман и резко взметнул к небу правую руку, левой ударив сверху в район локтевого сгиба правой.
Богдан опять был зол. Секретаря он оставил в резиденции для того, чтобы беспрепятственно достать «прозак». Однако этот нежданный звонок, поменял его планы. Богдан принял решение и «прозак» был уже не нужен. Мало того, мешалась охрана.
- На военный аэродром, - кинул Богдан пилоту, когда влез в вертолёт.
Во время полёта Богдан нетерпеливо поглядывал на небо. Спутники - вот что его беспокоило, видит он его или не видит. Если спутник один, что более вероятно, то нет, так как он видел его двадцать минут назад. За это время спутник ушёл за горизонт. Но что если их несколько? Брезговать такой возможностью не стоило. Бес подери, а ведь он мог раскрутить его и узнать из разговора. Не подумал, вот простофиля. А если он наблюдает?
Богдану везло. Ситуация разрешилась сама собой, небо с единичными лёгкими облачками начало затягивать серыми тучами, начал накрапывать дождик. Теперь Днепропетровский точно его не видит.
Ещё с воздуха было видно движение. Самолёты стояли наизготовку, повёрнутые в одном направлении, возле них мельтешили точки людей, радары на краю лётного поля сумашедше вращались.
Вертолёт приземлился на бетонку недалеко возле хищного истребителя, и едва салазки коснулись земли, Богдан выпрыгнул. Винт трепал его волосы, полы пиджака трепетали на ветру, галстук бился как живой. Низко пригибаясь, Богдан поспешил от винта. Пока он определялся, куда ему идти, он увидел к нему направляющуюся делегацию в погонах из трёх человек.
- Товарищ главнокомандующий…, - начала вершина треугольника.
- Ты кто такой?
- Начальник аэропорта Сушко…
- Ядерные бомбы у тебя, Сушко?
- Так точно, они находятся в моём ведении.
- Готовьте, - прокричал Богдан, перекрикивая шум винта.
Богдан увидел, как кадык Сушко дёрнулся, подполковник нервно сглотнул.
- Выполнять, - рявкнул Богдан, видя нерешительность на порябевшем лице полковника.
Рука генерала с обручальным кольцом рывком взметнулась к седоватому виску и медленно опустилась.
- Что вы собираетесь делать, Богдан Спиридонович? - услышал он чей-то настороженный голос.
Богдан резко обернулся на говорящего. Это подал голос Паша, охранник, которого он слышал за время его работы всего несколько раз. Да как посмел он рассуждать?
Богдан перевёл взгляд на Толика, тот тоже был насторожен, и в облике не читалось прежней готовности выполнить любой приказ. Субординация была нарушена, а нарушить они могли её только в крайнем случае.
Богдан решил закрыть глаза на это и успокоить ребят.
- Поедем на переговоры с Днепропетровскими. Этот арсенал будет нашим козырем, он же будет залогом нашей безопасности. Мы просто пролетим над головами, страшно им станет, они и повернут восвояси. Ха, неужели вы подумали, что я допущу ядерный взрыв?
Напряженные маски ребят несколько разгладились, Сушко порозовел и Богдан понял, что, по крайней мере, на некоторое время он может положиться на них.
Вдобавок к сказанному он достал «мобильный», открыл последний входящий звонок и позвонил по автоопределённому номеру.
Длинные гудки были недолгими, раздалась коротенькая музычка потом голос:
- Да.
- Халло, майн фройнд. Узнали меня?
- Да.
- Я выбрасываю белый флаг. Предлагаю обсудить всё за чашечкой чая. У вас есть хороший чай?
- Что там обсуждать, - неприязненно пробурчал голос. – Здавайся и всё, вы проиграли. Всё, гейм овер, баста.
- Так оно так, но есть одно обстоятельство.
- Что ещё за обстоятельство? - Богдан почувствовал подозрение даже через микрофон.
- Об этом при встрече. Ну, я прошу вас, - решил пойти на хитрость Богдан, хотя хотелось послать на х…
- Просишь, это уже хорошо… - самодовольно произнёс голос. - Ладно, приезжай, чучело, пока я добрый. Только сам и без глупостей.
- Спасибо за приглашение, Вы очень добры. Вы настолько добры, что я даже вам привезу подарок. Итак, до свидания, я уже лечу.
Богдан поднял ворот и закурил.
- Ну что вы стоите, Сушко? Готовьте вылет, время не ждёт, - сказал Богдан.
- Да всё готово, товарищ главнокомандующий.
- Оперативно…Хотя, как так?
- Утром министр обороны звонил. Приказал держать вылет напоготове.
- Ну что ж, ведите.
Генерал-полковник повёл делегацию по бетонке, разговаривая с кем-то по рации. На краю поля он вдруг остановился. Попросил обождать. Богдан чуть не подавился окурком, когда однородная вроде бы бетонка пришла в движение, разверзаясь, и из-под земли начал показываться чей-то несущий винт, потом второй (он был сдвоенный). Платформа поднималась и поднималась, и всё целостнее представало чудовище, не лишённое приятности линий. Это был ударный вертолёт «Ка -52» и под брюхом его, на внешних узлах подвески красовалось нечто длинное (до 4 метров) и узкое (не более 1.5 локтей в поперечнике). Скорей всего это и была ядерная бомба.
- Никогда не думал, что стратегическое оружие похоже на сосиску, - высказал своё мнение Богдан.
- Это не стратегическое, это оружие тактического назначения, - поправил его Сушко. – Но, прошу вас осторожней. Мощность зарядки 0.9 Мегатонн. Не доведи Господи, чтобы она взорвалась. В этой сосиске 45 Хиросим.
- А Нагасак? – спросил младший научный сотрудник, которого Богдан считал в себе умершим.
- Столько же, ну чуть меньше. Они отличались всего на 2 килотонны.
- Не боись, Сушков, Богдан народа не обидит, - ляпнул царь, и сразу понял, что ляпнул неосторожно.
Поспешил к вертолёту. Охранники поспешили за ним следом, но оказалось что вертолёт двуместный.
«Это к лучшему, - подумал Богдан. - Пока, тьфу, тьфу, фортуна на моей стороне».
- Ждите меня здесь, - сказал он напоследок охране, забираясь в вертолёт, и коротко махнул рукой. – А ты что ждёшь, аль керосина нет? – набросился Богдан на пилота, едва завидев того, вытянутого в струнку.
- Полный бак, товарищ главнокомандующий, ждал ваших приказаний, - отчётливо выговаривая каждое слово, отрапортовал пилот.
Богдан довольно кивнул: с этими Сушко, Пашами и Толями он и сам на время забыл о своём культе личности, о том, что он Абсолют, что он ваше величество, что он товарищ главнокомандующий.
Богдан покровительственно положил руку на плечо субординированого пилота:
- Заводи мотор, сынок, - ласково сказал он.
Козырнув, пилот прошёл к своему месту и нажал кнопку стартера. Винты качнулися и начали набирать угловую скорость. Внизу на бетонке оставались провожающие лица. Но они были хмурыми, глаза смотрели настороженно. Никто не махал. Богдан не удержался и показал всем язык:
- Взлетай, - скомандовал он пилоту.
Вертолёт резко взмыл вверх; пилот, стараясь выслужиться, слишком резко дёрнул ручкой.
- Не спеши, кормчий. Успеем.
- Куда прикажете лететь? – спросил подобострастно пилот.
- На юг, мой милый, в тёплые края.
Вертолёт взял курс на юг.
Богдан сидел на сиденье, сгорбленный, с виду несчастный, максимально откинувшийся в кресло и, скрестив руки в районе паха, смотрел вниз, на грешную землю.
Он смотрел на Харьков, проплывающий внизу как большой термитник, остававшийся на севере, на землю, словно шрамами исполосованную шоссейными дорогами, на прямые линии полей, которые походили вкупе на лоскутное одеяло. Он внутренне удивился, что ему не жаль этого всего. Богдан чувствовал непомерную внутреннюю усталость, ему казалось, что он чувствует давление столба воздуха, и что земля тяготит больше, что, казалось, физики перепутали и g равно не 9,8 а все 10.
Гул пропеллера убаюкивал его, глаза на мгновенье закрылись, но он, спохватившись, открыл их - он чуть не заснул.
Богдан качнул головой, отгоняя оцепенение. Это помогло не слишком, и он с силой принялся щипать себя за мочки ушей. Боль, возникшая в процессе – и та была какая-то тупая, словно проходила через вату и часть там застревала.
Странное дело, страха Богдан не испытывал, эмоций практически не было. Была конечная цель, как у Терминатора и осознание того, что её нужно выполнить любым путями. Разве что была какая-то разнузданная весёлость и интерес к происходящему, впервые за долгое время и без «прозака».
- Где мы летим? – спросил Богдан, чтобы не молчать.
- Над Бирками, - ответил пилот.
- Супостата не видно?
Пилот отрицательно помотал головой.
- Скажешь, когда увидишь.
- Есть.
Через десять минут пилот сказал:
- Вижу колонну.
- Зайди над ней, - сказал Богдан.
Едва он успел это произнести, из хмурых облаков вынырнуло два истребителя, и начало приближаться к ним. Они были с вертикальной посадкой и когда они зашли с двух бортов, сопла реактивных двигателей были направлены больше вниз, чем в сторону. Они подошли так близко, что Богдан смог даже разглядеть гермошлёмы пилотов. Он приветливо помахал им рукой. Истребители, осмотрев вертолет, отвалились и опять ушли в облака.
Вертолёт изменил курс, пойдя на снижение, и по правому борту Богдан увидел трассу Харьков-Лозовая, а по ней двигающееся танки, похожие на игрушечные. Они двигались по шестеро, занимая встречные и попутные полосы; автомашин на трассе не было видно. Где-то в метрах стах, считая с головы колонны, Богдан увидел брешь в танках, а в ней армейский джип – то ли «УАЗик», то ли «Hammer», Богдан не разглядел. Рядом ехала странная БМП со спутниковой тарелкой и с вращающимися радарами на борту. Впереди и позади него ехало несколько грузовиков, обычно перевозящих пехоту. Дальше опять шли танки, танки и цепочка эта тянулась далеко на юг.
- Бог побери, а танки то наши, – пробормотал Богдан, признав в тяжёлых машинах знакомые очертания, - харьковские. Нас - нашим же оружием, кто бы мог подумать. Вертолёт на минимальной скорости и высоте, зайдя с хвоста колонны, прошёл над джипом, показывая своё пузо. Богдан даже смог рассмотреть днепропетровские номера на нём. Это был «Hammer».
Вспышка интереса к казусу происходящего (имеется ввиду танки) пропала также стремительно, как и появилась, и Богдан сказал:
- Впрочем, это не имеет особенного значения. Набирай высоту.
- А курс?
- Поднимайся вертикально.
Колонна внизу останавливалась. Эта волна шла от головных машин и распространялась на юг. Запиликала и завибрировала «мобилка». Богдан посмотрел на автоопределитель. Это был Днепропетровский. Богдан медлил и трубку не брал. Даже в весёлых звонках мелодии «You Can Win If You Want» группы «Modern Talking» чувствовалась тревога. Богдан отключил телефон.
Богдан уловил в пилоте напряжение, потом тот хрипло спросил:
- На базу?
- Не совсем так, - сказал Богдан, доставая свой браунинг и подставляя под висок пилота. – Здесь наши пути расходятся: я – в ад, ты - в рай. Как говориться, Zeit zu leben und Zeit zu sterben. Всё, сынок, бросай сосиску.
Вдруг что-то изменилось. Это фортуна, обращённая к Богдану доселе лицом, повернулась к нему задом: мертвенно бледный и так пилот, помертвел ещё больше, глаза его закатились, и он откинулся на спинку.
- Эй, парень, ты чего? – опешил Богдан.
Молчок и ноль движения. Все признаки указывали на то, что пилот и впрямь лишился чувств.
- Слышь, парень, не дури, - проговорил Богдан и похлопал пилота по обвисшим щекам.
Тщетно. Вертолёт тем временем как-то замедлял ход, его начало кренить. Богдана бросило в жар.
«Как же я буду управлять? – подумал он, чувствуя себя в дурачайшем положении. – И где здесь руль?»
Прямо перед ним торчала какая-то палка, и он схватился за неё. Слишком резко. И не в ту сторону. Если бы хоть землю видеть, а так одно небо – никаких ориентиров. Вертолёт клюнул ещё больше и начал заваливаться, как «Титаник», на нос. Богдан с рычанием опять дёрнул штурвал, но снова не угадал: вертолёт кувыркнулся через нос и начал падать.
«Вот болваны, - подумал Богдан, наблюдая крутившийся перед носом жидкокристаллический дисплей и сотни кнопок, рукояток «клавиатуры». – Понабирали геймеров вместо того, чтобы боевых пилотов взять. А они сидят и в компьютерные игры играют. Вот он увидел настоящее оружие и обомлел. Однако как по-дурацки всё вышло. Как в хороших комедиях. Рассказать кому – не поверят. Представляю физиономию Изыча. А может, это он подстроил?»
Вертолёт между тем падал. Богдана крутило как белку в колесе, желудок ушёл куда-то наверх, где-то пищала тревога.
«Об одном сожалею, - успел подумать Богдан перед встречей с твердью. - Не удалось посмотреть на взрыв. А я так хотел увидеть грибок».

Эпилог

Профессор Рубинштейн в последнее время постарел, осунулся, как-то съёжился, но последние два дня преобразился, расправился и выглядел удовлетворённым. Богдан сидел напротив него с постным лицом и ждал, что будет дальше. Несколько минут назад он очухался в его коморке и проф. пригласил его на заключительную беседу.
- Поздравляю вас с третьей и заключительной смертью, Богдан Иванович, - сказал старик. – Вы очень помогли мне и науке.
- Пошёл ты к чёрту со своей наукой, ты – монстр, ты создал дьявольскую машину, ты убил меня, и я не знаю, что мне теперь делать… - прорвало Богдана.
- Спокойно, - профессор действительно был спокоен. - Да, я монстр, но я ж ведь предупреждал. Да, я убил тебя, но вы сами продали мне душу и тело, помните? Совет на будущее: надо смотреть, что подписываешь… Подведём итог, вы – не жилец, вы труп, вы безразличны, морально истощены, вы наркоман. Вы только что совершили самоубийство, вы совершите его и наяву. Вы - конченый человек, Богдан Иванович, и вы не один.
- Ха, тоже мне утешил, - саркастически отозвался Богдан.
- Не надо иронии. Но вам всё таки повезло, я – не Мефистофель и целью моей не было нажиться на вашей душе и теле… Тоже мне добро… Хоть я и убил вас, но я же вас и порожу вновь. Оживлю, если хотите.
- Как? На третий день после смерти? – Богдана не отпускал сарказм.
- Этого наука ещё не умеет. Кроме того, лучше проводить это со свежим телом и немедля.
- Ну и как ты себе это мыслишь, ты, старый хрыч. Я уже не могу стать прежним – неужели непонятно?
- Вы удивительно прозорливы и так же не уважаете собеседника. Впрочем, и я был таким в молодости.
- Ну, ты посмотри на него, - возмутился Богдан. - Ты будешь, наконец, говорить о моём воскрешении, или мне вытряхивать слова из тебя по одному?
- Воскрешение – это религиозный термин, мне больше нравится слово реанимация. Хотя речь здесь может также идти о частичной реинкарнации.
- Что вы вечно, евреи, изъясняетесь так, что вас не поймёшь? Напустите туману и уж не знаешь, с тобой ли вообще говорят.
- А вот эти проблемы – не наши, - экспрессивно возразил профессор и энергично покачал указательным пальцем. - Маленькая подсказка: нас в комнате двое. А вообще жизнь настолько многогранна, мой юный друг, что простых слов часто не хватает. И всё же лично для вас, я попытаюсь изложить свои мысли доходчиво, с поправкой на вашу эрудицию, только сначала выпьем.
С этими словами он достал из шкафа уже налитые две рюмки с чем-то, цветом похожим на пепси-колу и поставил перед Богданом одну.
- За реанимацию души, - провозгласил он пространно, не так как обещал, и выпил.
Богдан выпил также. Вкус был пепси-колы, хотя Богдан думал, что будет коньячный. Странно.
- Значит так. Симулятор жизни – это фуфло, - начал он, не закусывая. - Я не ставил себе за цель продажу его, как игры и всё, что я вам наплёл. Не надо быть Рубинштейном, чтобы понять к чему это приведёт игрока. Это было, не скрою, интересно для меня, но это была только одна часть проекта, словно видимая часть айсберга. Но у айсбергов есть и подводная часть, и она больше. Так вот как раз этим я просто смотрел, что происходит с человеком, и куда и как именно в его мозгу прописывается память.
- Как вы это смотрели?
- Помимо того, что вы знаете, у вас в голове я поставил ещё один имплантант. Он научно-исследовательский, но без него первый имплантант - моё изобретение, которое вы окрестили адской машиной и который можно было бы так назвать, хотя это неверно… Всё дело кто и как что использует. Ядерную энергию можно использовать как мирный атом, а можно как и вы… Кстати, ядерного взрыва не произошло.
- Как не произошло? – поразился Богдан.
- А почему он должен был произойти? – в свою очередь удивился проф.
- Ну, как же… Вертолёт с бомбой шмякается о землю, происходит детонация.
- Детонация, - передразнил его Изыч. – Чув дзвін та не знаєш де він. Понахватались модных словечек, а в физике явлений разобраться не удосужились… Вертолёт действительно шмякнулся о земь, да так что ваших костей… Если быть точным то на скорости около 300 км/час. Но это же несанкционированный удар! На такие случаи существует защита – эх вы, валенок. Если бы от удара пришел в действие электрический запал боеголовки, обеспечивающий одновременный подрыв окружающих ее тротиловых шашек - быть «грибу». Однако тротил сдетонировал самостоятельно, без электрозапала, и, как следствие, неравномерно. В результате вместо того, чтобы сжать плутониевую начинку бомбы до критической массы, он всего лишь выбросил ее в атмосферу плотным облаком пыли чудовищной радиоактивности.
- Вы отвлекаетесь… - Богдану было стыдно.
- Да, так вот первый имплантант работает первичным образом, воздействуя на мозг уже унифицированными сигналами, минуя зрение, слух, нюх и остальные чувства, как таковые. Все ваше окружение, все ваши зрительные, слуховые образы и другие чувства генерировались на моём компьютере и передавались со шлёма на имплантант радиочастотным образом. При этом происходила блокировка сигналов с ваших внешних рецепторов, то есть реальности. Имплантант имел обратную связь с моим компьютером, то есть передавал вашу реакцию, ваш отклик, выражаясь научным языком. Когда вы выходили из игры, я переключал транзистор, и внешние сигналы опять поступали вам в мозг на обработку.
- Лихо, - заметил Богдан.
- Да, я решил часть задачи, а именно: как прописать в человеческую память информацию. Но главной задачей стояло, как её списать оттудова и ещё главнее, как стереть.
- Зачем это вам?
- Недальновидный вопрос. И всё же я отвечу. Есть много больных различными фобиями, наваждениями, душевными переживаниями, маньяков, наркоманов и т.д. Посредством моего метода их можно будет лечить. Например, возьмем самое безобидное - клаустрофобия. Вы, конечно, не знаете, но это боязнь закрытых помещений.
- Неправда. Я знал.
- Корнем этого явления является пережитое некогда событие. Например, ребёнка закрыл какой-то урод в тёмном чулане. Что делаю я?
- Что вы делаете?
- Вы задаетё вопросы, я даю ответы – вот разница между нами… Я влезаю ему в память, скачиваю её, просматриваю, нахожу этот момент. Потом этот момент просто стираю, как вы удаляете ненужные файлы в папке «Корзина» на вашем компьютере. Диагноз – человек здоров. Что вы на это скажете?
- Отпад, - Богдан действительно был восхищён.
- Это слабо сказано. Ещё одним применением данного метода может являться считывание информации с трупов, что может быть переломом в криминалистике.
- Преступники могут начать отпиливать головы или крошить их, но это действительно классно. Я кое-что начинаю понимать, несмотря на ваш расхлябанный рассказ. Значит со мной вы хотите поступить также. То есть стереть всю память о пребывании в симуляторе?
- С вами несколько сложнее. Можно поступить так, но будет большая прогалина в памяти. Чтобы этого не было, можно плавно её заполнить чем-нибудь, можно даже полезной информацией с помощью моего симулятора. Вы знаете английский язык?
- Учил в школе немецкий, - вяло ответил Богдан.
- Я тоже. Но это локальный, английский – глобальный. Я могу смоделировать, что всё это время, между тем как вы пришли ко мне и как вышли, вы ходили к репетитору, и он выучил вас. Весь словарь я могу сгрузить на большой скорости и без проблем. Но это сейчас, после того как я выполнил колоссальную работу. На вашем примере я узнал, как и куда в мозге прописывается память. Это заняло много времени. Почти всё ваше пребывание, вы уж простите меня. И только два дня назад, я сделал чип обратного действия, если можно так выразиться, прямого воздействия, для скачивания памяти и стирки. Я, правда, дал вам доиграть, так как понимал, что долго вы не протянете, и интересно было узнать, чем всё закончится. В вас есть актёрские задатки, вам говорили об этом?
- А этот чип вы не испытывали?
- Только в лабораторных исследованиях. Новый имплантант с честью выдержал все испытания.
- И вы хотите всадить его мне в мозг?
- Да. Другого выхода нет.
- Это опасно. А что, если я не соглашусь?
- У вас нет другого выхода, иначе вы погибните. Кроме того, старые имплантанты тоже снять нужно. Это нужно сделать, это всем сторонам выгодно. Я понимаю, вам инстинктивно страшно, но потерпите ещё малость. Кола была с клофелином, скоро вы заснёте, а когда проснетесь, будете, заметьте, не другим человеком, а самим собой, просто с подправленными мозгами.
- А ты мерзавец. Ты обманул меня, - зажёгся Богдан, но сонливость, которую Богдан связывал просто с усталостью, одолевала его посекундно.
- А я никогда и не говорил, что честный, - ласково сказал профессор.
Богдан боролся с сонливостью, но веки наливались будто свинцом и, в конце концов, он впал в забытьё.
«Я довольно понаблюдал за тобой в игре. Харизматичный парень и не дурак. А что, из него может получиться неплохая замена», - подумал Изыч и допил свою колу.
Потом он вспомнил Мишу Рубинштейна, своего сына, умершего три года назад от передозировки. Про него тоже он думал как о замене, но сын стал наркоманом и его не удалось спасти. Нужно спасти этого. Хоть бы получилось…
Он тряхнул головой и взял трубку телефона. Через пять минут в комнату вошли два санитара в белых халатах из кареты «скорой помощи», которая ждала в низу.

- …And I hope, this project will help a lot of people in nearest time, - закончил Богдан и выключил лазерную указку.
Проектор выключился, изображение исчезло. Раздались оглушительные аплодисменты.
- Thank you, thank you, - говорил улыбающийся Богдан, стоя на помосте за трибуной. – But special thanks deserves, I guess, our team leader Mr. Rubinstein, - сказал Богдан и указал на сидящего в зале профессора.
Ещё более оглушительные аплодисменты раздались и старику пришлось встать.
- Спасибо, спасибо, - на русском языке сказал Изыч, махая рукой и показывая, что не надо, мол, оваций.
Он не любил шума, но на этот раз ему пришлось его выслушать, прежде чем аплодисменты умолкли.
- Well, our presentation is finished. Thanks for attention, - закончил выступление Богдан.
Люди давно уже повстававшие с мест, начали подходить к Богдану и профессору, подошедшему к нему. Они жали им руки, совали визитки, по которым можно было изучать географию, пламенно о чём-то спрашивали, хотя битых полтора часа Богдан посвятил как раз ответам на вопросы и не только F.A.Q. Богдан отвечал, иногда переводил, кроме разве что отдельных слов (англицизмов), когда обращались к Изычу, ни бельмеса не понимающего не по-русски.
Богдан стоял на помосте, в костюме, галстуке, отвечал, шутил, улыбался. Он чувствовал себя эпицентром этой научной публики, среди которой были люди с мировыми именами, людей авторитетных с иногда убелёнными сединами бородами, иногда гладко бритыми, но почти все с научными степенями. Ему это очень нравилось, он был счастлив.
Изыча вскоре оттёрли, общались только с Богданом и не скоро, но наконец, начали расходиться.
- Поздравляю, Богдан Иванович, - заговорил, наконец, с самым Богданом Изыч. - Презентация проведена блестяще. Вы очень хорошо смотрелись, прекрасно говорили, впопад отвечали на вопросы - я наблюдал за залом. Это было намного лучше, чем вышло бы старое пугало вроде меня, нудило что-то себе под нос и общалось бы с залом через переводчика. - Он сердечно потряс его руку.
- Спасибо, Яков Израилевич, - несколько сконфузился Богдан, пребывая, тем не менее, польщённым. - Спасибо вам за breakthrough, как выразились иностранцы. Это действительно прорыв и надежда для многих людей. Однако всё-таки жаль, что мы не провели исследования на живом человеке, зря вы не согласились на это.
- Поверьте мне на слово, будет она работать, - самоуверенно сказал Изыч. – Ну, всё, поздно. Пора собираться домой. Я вас довезу.
- Как вы себя чувствуете? Я имею ввиду в физиологическом смысле, - спросил Изыч уже в машине.
- А почему вы спрашиваете? - удивился Богдан.
- А вы ответьте.
- Хорошо я себя чувствую, - сказал Богдан.
Богдан чувствовал себя хорошо, последняя неделя работы перед презентацией правда была напряжённой, но увлекательной. Богдану нравилось работать под руководством профессора. Они вместе апробировали систему на мартышке, вместе сделали наглядные пособия, которые Богдан переводил на английский, пользуясь его знанием. Он был замом Изыча, тот хвалил его, и Богдан чувствовал, что он хочет оставить его заведующим после себя. Богдан работал активно, очень работоспособно, ему даже не хотелось идти домой после работы.
Ночью Богдан спал практически без сновидений и наутро опять вставал бодрым. Недавно у него появилась девушка, он познакомился с ней в городе, в метро. У неё на перроне упала сумочка и из неё высыпалось девичье барахло. Он помог собрать его, её, оказалось, зовут Лена. Она оказалось словоохотливой и так они разговорились. В конце разговора, Богдан, краснея, попросил у неё телефон.
Они гуляли с ней по городу, ходили в кафе, кино, зоопарк и если поначалу Богдан испытывал неловкость с ней в общении, то потом она притупилась, и он начал шутить, а она смеяться. Он называл её «Прекрасной Еленой», хотя она казалась ему святой, а она его Бодей. Как-то раз она пришла к нему в гости домой (недавно Богдан в рассрочку купил квартиру на окраине Харькова), раз, другой, а потом настал черёд близости. Богдан этого довольно боялся, ведь он был девственником, но всё прошло нормально; ему даже показалось, что это ему знакомо.
Когда он смотрел телевизор, то негодовал в душе, когда передавали в новостях о коррупции, об убийствах, жалел тех, кто попал в ДТП или умер от СПИДа. Один раз он просмотрел передачу о наркоманах, и что-то шевельнулось в нём; ему показалось, что его тоже куда-то тянет, тянет на каком-то клеточном уровне, но куда и на что он забыл и не помнит.

2 декабря 2005 г.



Форма твору: Інше
Рейтинг роботи: 0
Кількість рецензій: 0
Кількість переглядів: 2232
Опубліковано: 16.04.2011 10:01



 

 

Оставлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи