chitalnya
прописатися       запам'ятати  
Поезія Проза Різне Аудіо
Автори Форум Рецензії Блоги i фотоальбоми Про проект

Хохлы

[t novak]  Версія для друку


Т. Н.


Хохлы











Самолёт начало швырять со стороны в сторону, крылья начали гнуться и дрожать, иллюминаторы затуманились облаком, в желудке стало до противного легко, вроде он пуст, но я недавно ел (стандартный набор); мы снижались.
Я давно летаю, но не постоянно, а резкими перерывами – вероятно потому, каждый раз, точно в диковинку; стыдно сказать - мне даже бывает страшно. Вот, пожалуйста, желудок два раза громко заурчал. Пассажир рядом посмотрел на меня, но ничего не сказал, а продолжил спокойно читать свежие «Киевские ведомости», розданные здесь же, на борту. Я достал платок и вытер им ладони, заодно и лоб – он тоже в этом нуждался. Самолёт, между тем, перестало колотить, за окнами посветлело, и я робко выглянул в иллюминатор. Не только страх опять сковал меня, но ещё и захватывающий интерес. Под нами расстилались леса, поля, реки и город – большой город, даже с неба. Признаюсь, было очень любопытно наблюдать за всем этим с высоты птичьего полёта. Отсюда всё виделось по-другому, как по-другому видится банальная вещь, например людской волосок, если в неё взглянуть под микроскоп (соответствие приводится на основе просмотра рекламы шампуня, я – не учёный). Например, отсюда я чётко видел Днепр, отсюда я мог составлять подробную карту его глубин. Наделы полей, например, были нарезаны аккуратными прямыми линиями. Да, отсюда было видно цивилизацию во всей её красе, а вот её грязи как раз отсюда не было видно и мне это нравилось. Я обратил внимание, что машинки на шоссе не становятся крупнее, а самолёт заваливался то на одно крыло, то на другое; мы, похоже, кружились. Это было плохо, вдобавок из грозового фронта, из которого мы вышли, но он нас опять нагнал, пошёл дождь. Мне захотелось в туалет по малой нужде, но посадка формально продолжалась, а в это время вставание с кресел воспрещается. Я немного ослабил seat belt (1) – так он значился на надписи, но это многого не дало. Наконец «борт» перестал валять дурака, выдвинул закрылки, задрал нос, пошёл ровно и я перестал смотреть в окно в ожидании скорой посадки.
Boeing грохнулся о полосу сильно, неровно; мне показалось сначала правым колесом, потом левым, отскочил как резиновый мяч, взлетел, потом снова приземлился, снова амортизаторы толкнули нас вверх и только после этого стремительно покатился на всех опорах. Несмотря на неудачную посадку, в салоне раздались отдельные аплодисменты. Особенно громко хлопала группка подвыпивших здесь же на борту бизнесменов; один крикнул «браво», другой вторил ему: «бис». Тело моё подалось вперёд, и если бы не удерживающий seat belt, я бы распластался на впереди идущем сидении – так я просто сложился пополам, как книжка – началось торможение. Причём оно шло не плавно, а тычками, рывками, с каким-то стопорным скрежетом, словно кто-то палки в колёса на ходу всовывает, они ломаются, а он новые подсовывает; ей-богу, если бы они выкинули парашют… Наконец спинка моя откинулось, грохнувшись, на спинку кресла, Boeing замер. Я ж говорю, летаю не первый день, знаю, о чём говорю. Так вот утверждаю, русскую манеру вождения не спутаешь с западной, а я как раз летел российскими авиалиниями. Второй раз меня порадовали бизнесмены, когда вели под руки бесчувственное тело своего собрата. Гордость, вот чем наполнилась моя душа, глядя на эту картину. Как они его вели! С какой любовью, а нежностью! Какая искренняя дружба просвечивала, когда они передвигали ему ноги. А разговор! Они беседовали с ним на равных, прошу это заметить. Реплик, конечно, с его стороны было мало, в основном мычание, но друзья его понимали с полуслова, когда он только силился им что-то сказать. Не каждый способен нализаться так за всего час полёта, и столько выпить. Не надо смеяться, ведь и в этом тоже великая русская культура. И в этом выражается русский дух. В этом весь русский человек, пусть нелогичный (ведь знал же, что впереди таможня, пограничники), пусть выглядящий нелицеприятно, даже, по-моему, с перебором (он был пьян в дым (всё таки ту фляжку во внутреннем кармане пиджака мужчины можно было и оставить и на потом)) и дикарём (на выходе он инстинктивно потянулся к одной из стюардесс с рычанием), но зато такой милый и родной. Единственное, не мог понять я одного. Почему на русских авиалиниях в подвижном составе состоят «Боинги», а не «Туполевы» или «Яковлевы»? Ну что это за безобразие?!
Я прямо спросил об этом у улыбчивых бортпроводниц на выходе. Но они не были виноватыми в этом, и ответа на свой риторический вопрос я не стал дожидаться, я его и так знал. Это слово из пяти букв, на «р» начинается и на «к» заканчивающееся.
Спустившись с трапа сам и помогая бизнесменам, я и пассажиры сели в автобус с низкими полами, по-моему, корейской марки. Постояв, он двинулся к зданию с закругленными, модными формами, потряхиваясь. Проскочив сквозь стеклянные двери, я бросился вглубь здания.
Наконец-то! В туалете я также помыл руки и умыл лицо. В ожидании пока автоматический рукосушитель высушит мои кисти, я закурил ароматный «Davidoff». Тонкая струйка голубоватого дыма поползла к потолку из моих ноздрей. Я стоял, сушил и, испытывая наслаждение, курил. Однако не успела сигарета истлеть и на треть, как дверь в мужской туалет открылась, и на порог ворвался он. Это был первый украинец, которого я видел живьём. Он был крепок, плечист, шатен. Глаза светлые, нос прямой, без горбинки. Остальные черты лица – грубоватые, но правильной формы. Я был разочарован и приятно удивлён одновременно: типичный представитель средней полосы России. Их там полно, я сам такой. Только я брюнет. Был. Одет мужчина был не в шаровары и вышиванку, однако, а в форменную одежду: классические тёмные брюки и строгая светлая тенниска; это был секюрити.
- Извините, здесь нельзя курить, – сделал мне замечание он и указал на одну из табличек «no smoking». А акцент есть. Что-то быстро он пришёл. Что у них, камеры здесь стоят что-ли? Нет, скорей всего на датчик дыма припёрся.
- Извините, я не знал. Вы хоть бы табличку какую повесили, - показал я сигаретой на стены. Она была уже докурена до половины.
- А это что? – И он ткнул пальцем в табличку.
- А что это? – уставился я непонимающе.
- Но смокинг, - угрожающе сказал он, подняв брови.
«И «г» мягонькое, как г…» - отметил я про себя, а вслух сказал:
- Так я и не в смокинге.
- Но смокинг – это означает не курить…
- По какому это?
- По английски.
- Я не понимаю не по-нашему, - с гордостью сказал я, оборвав его. – Слушай, дай докурить, земляк, - попросил я, жадно затягиваясь. – Здесь чуть-чуть осталось.
- Нет, нельзя, - прошипел он. - Здесь же чёрным по белому нарисована сигарета, вьётся дымок, - он показал на три кривых линии исходящих из края прямоугольника, - всё это взято в кружок, - он очертил его ногтем, - и перечёркнуто красной линией! - сделал он резкий мах.
- Неправдоподобно, - сказал я, критически рассматривая эскиз.
- Бросайте сигарету, я вам говорю, иначе я… - завопил он…
Всё, курить было больше нечего. Я затушил окурок об струю воды из крана и бросил его в писсуар.
- Доволен? – бросил я и обвёл взглядом помещение. Ничего больше меня здесь не задерживало, кроме ручной клади – кожаного дипломата на кодовых замках (код «000») – я поставил его в уголке, чтобы освободить руки. Там были бумаги, деньги, паспорта – ничего такого, обычный джентльменский набор. Я подобрал дипломат и побрёл на выход.
Тот ещё сжимал кулаки, когда я проходил мимо секюрити. На широкой груди служащего висел бейджик, и я прочитал надпись. Его звали Иванов.
Вообще-то этот тип меня развеселил и удручил одновременно. Удручил не намеренно, не желая того. Удручил даже не он, а перспектива в его лице. Точно такие же таблички как и в туалете висели по всему зданию аэропорта, не оставляя надежды курящему. А это нарушение моих долбаных прав! Сейчас вот, я знаю, законы в некоторых странах выходят, чтобы нельзя было курить уже и на улице. Курить нельзя, плевать нельзя – что, ходить просто, как идиот? Давят нас, обложили со всех сторон. Я понимаю, бычки засоряют, дым воняет, люди мрут, - так не надо было Колумба в Америку посылать! С другой стороны, вы знаете, какое это удовольствие покурить натощак, когда поел; а попил? Может у некоторых это единственная отрада в жизни. Это конечно, наркотик, хотя и слабый, не меняющий сознание. Так не лишайте наркоманов их зависимости, не нарушайте их и без того птичьи права. Но всё это конечно, лозунги, слоганы, так сказать. А в жизни без прикрас курящий будет скоро себя чувствовать отверженным, загнанным в угол зверем, на которого общество станет набрасываться с сачком. Не за себя обидно ведь; вряд ли я это застану.
Настроение моё ухудшилось. Пожалуй, его уже давно не было. Вот только разве Иванов или бизнесмены. Впереди меня ещё ждал паспортный и таможенные контроли. Я стал в очередь.
Как вы поняли, я не пилот, а журналист. В Киев приехал по делу. Вообще «Борисполь» не произвёл на меня должного впечатления. Провинциальный захолустный аэропортишко. Самолётов мало. Садиться/слезать с них надо по трапу, куда-то ехать. Зачем?! Ведь есть же специальные присоски, по которым прямо с зала ожидания можно попадать в салон самолёта. Посадочные полосы выщерблены, во всяком случае, возле здания аэровокзала. «Борисполь» напомнил мне автовокзал какого-нибудь райцентра. Всё это говорило о провинциальности, скромном достатке, а именно этого я и боялся. Не люблю посредственность.
Два индуса впереди, закутанные в своё, национальное, о чём-то отчаянно говорили. От них нестерильно пахло, и вообще очередь продвигалась как в советское время за ситцем (мылом, колбасой, водкой, туалетной бумагой, уж всего и не помню). А вот очередь в другое окошко была минимальной – 1,5 калеки, фигурально выражаясь. „Для громадян України” – значилось над ним, то же самое на английском языке. Подумаешь. Опять захотелось курить. Я пошёл туда.
А киевлянки действительно ничего. Я улыбнулся даме в окошке. Клянусь богом, это милое официальное лицо, роботизированное монотонной бумажной работой, сделало то же самое. Чуть-чуть, самую малость, но это не ускользнуло от моего пытливого журналистского ока. Небрежным, но в то же время и элегантным движением руки я подал свой паспорт с двуглавым орлом.
- Откуда вы прилетели? – спросила она мягко, как мне показалось даже смущённо, едва взглянув на орла.
- Москва, - широко улыбаясь, ответил я. – Домодедово.
- Что здесь происходит? – К нам уже подходил офицер, подозрительно косясь на меня. Ему было лет сорок, чёрные волосы, карие глаза, немного загнутый узкий нос, густые и жёсткие, как конский волос, усы под ним. Говорил он с неприятным акцентом, не таким как паспортистка. Он всё испортил. – Наташа, в чём дело? – Здесь он увидел мой паспорт и со словами «дай сюда» схватил его. Повертел в руках корочку, открыл. Лицо его начало принимать удлиняющееся выражение. Моя улыбка потухла.
«Бандеровец», - подумал я.
Тип долго в паспорт не смотрел. Он уставился на меня таким взглядом, как будто увидел воскресшего археоптерикса (2).
- Откуда вы прилетели? – спросил он так, как если бы спрашивал инопланетянина.
- Москва, - раздражённо ответил я.
- Причём тут?! – услышал я тихое. – Но вы же не резидент?
- Это как посмотреть, - насупился я. – Мой адрес не дом и не улица.
- Нет, вы не резидент, - ласково сказал он. – А эта стоечка для граждан Украины. Здесь же чёрным по белому написано, - указал он на зелёный плафон. - Вы что, читать не умеете?
- Я не понимаю не по-русски.
- Вам надо к другой стойке, товарищ. - И с чувством собственного превосходства пограничник показал на двух индусов, за которыми стояли уже два араба.
«Проклятые хохлы», - чуть не вырвалось у меня – только чудовищным усилием воли я сдержался. Впереди меня ещё ждал паспортный и таможенные контроли.
На закольцованной конвейерной ленте ездили дорожные сумки, чемоданы, саквояжи, всяческие баулы, когда через полчаса я прошёл первый круг и приближался ко второму. Одни стояли ровно, другие боком, третьи – верх дном, всё это - хаотично, словно грузчики, которые их кидали, были пьяны. Среди многих других я увидел потрёпанный в многочисленных путешествиях чемодан с обитыми железом уголками. Я с усилием вытащил его, затиснутого под квадратной спортивной сумкой, с виду напоминающей больше рундук. Нести его было невозможно даже Шварценеггеру (3), - был шибко тяжёл – пришлось катить на колёсиках, хвала человеку, изобретшему это чудо науки и техники. Рискнуть пойти на «зелёный коридор» я не решился, хотя из такого прилетел, пошёл на «красный». Для этого пришлось заполнить декларацию.
- Имеете что-либо запрещённое ко ввозу? – спросил подуставший таможенник, вяло рассматривая мою декларацию с задекларированными ценностями в виде 3000 долларов США.
«Какой простодушный вопрос, - подумал я. - Так я бы тебе и сказал, даже если б и знал весь список».
- Нет, - как можно твёрже заявил я.
- Цель приезда на Украину?
- Деловая.
- Успешного пребывания, - и он защёлкал штемпелем.
Когда закончился контроль, досмотр, мой чемоданище проехал через рентгеновские лучи, а я сам прошёл через металлодетектор, предварительно выложив всё из карманов, наконец, путь на Украину был свободен. Приезжающих встречала толпа встречающих. Они сбились в кучу, оставляя лишь узкий лаз по своей середине. Я пошёл в него.
- Такси, такси, - услышал я от одного встречающего.
- Не надо такси? – от второго.
- Сколько до Киева? – спросил я того, который говорил «такси, такси».
- 50 баксов.
- Что ж так дорого? - возмутился я.
- Так, - последовал лаконичный ответ.
- Ну и расценочки. Похоже на грабёж средь бела дня, - сравнил я.
- Так вы едете или нет?
- За 5 поеду, - предложил.
- За 5 сами дойдёте. – И мужчина с не слишком отёсанной внешностью продолжил говорить: - Такси, такси. – И тут же на английский манер: - Тэкси, тэкси.
Не скрою, всё это носило познавательный характер. Нужен был мне совсем другой транспорт. Нет, я не искал вывеску остановки троллейбуса, трамвая или метро и не потому что не люблю городской транспорт. Я его люблю, хотя и езжу на своей машине. А как его не любить, если за 15 руб можно в метро годами кататься, то же самое трамвай, а за 50 баксов на троллейбусе можно до Ялты доехать. Эти виды спасли меня когда-то в моём передвижении.
«Машталиров А. С.» - значилось на бумаге. Это меня. Я подошёл к парню, держащему надпись.
- Машталиров, - поздоровался я.
- Александр Сергеевич? – спросил он.
Так как я уже устал, то просто кивнул головой.
- Василий. Рады приветствовать вас, - сказал он так, словно был во множественном числе.
- Спасибо, - вежливо поблагодарил я.
- Хорошо долетели? – осведомился он, как это часто бывает в подобных случаях.
- Неплохо.
- А я признаться вас уже заждался, - сказал он. – На мониторах ваш рейс вывесили уж час назад.
- Пограничники задержали, - пояснил я.
- Да, это они могут, - поддакнул он. - Ну, что, пойдемте тогда? – спросил он, складывая листок с моим именем и ложа во внутренний карман. Перед этим, я увидел, его взгляд скользнул по «мусорке», но он быстро отвёл его.
- Да, только чемодан возьми.
Он взял мой чемодан, и мы поехали к выходу.
На улице шёл дождь из грозового фронта, того, который мы обогнали. Его капли пузырили лужи, мыли машины, сбивали пыль с салатовой зелени деревьев. Довольно приличный шёл дождь. Было холодно.
- Да, Василь, довольно гадкой погодой вы меня встречаете, - заметил я, чиркая зажигалкой и рассматривая фиолетовые низкие тучи. Василий принуждённо засмеялся. Порывистый ветерок 5-10 метров в секунду подхватывал лёгкий дым и тут же рвал его в клочья. Стоял конец апреля.
- А в Москве какая погода? – услышал я.
- Ясно. Так где, ты говоришь, припарковался?
- Здесь рядом. На стоянке. – И он указал пальцем на стоянку действительно рядом. Здесь грянул гром. Сначала небо осветила яркая вспышка, как при фотографировании, потом раздался грохот, словно чудовищный шаман бил в исполинский бубен или началась война. Стоял конец апреля.
- Ты иди, Василь. Чемодан оставь здесь. Сюда подашь, - сказал я, невзирая на знаки «Остановка запрещена». Костюм мой – добротный, итальянский, малоношеный. Чего доброго ещё дублирин отклеится. А зонтик конечно у меня был, но не в моих привычках рыться в чемоданах на улице; по-моему, я и засунул-то его на самое дно.
Не успел я выкурить вторую сигарету, как подъехал мокрый от дождя седан цвета «мокрый асфальт» и мокрый Василий, не глуша мотора, выбрался из неё и бросился ко мне. Струи хлестали по его ключицам, лицу, ветер трепал слипшиеся волосы - мне его стало даже малость жалко.
«Кто на что учился», - однако подумал я, когда он хватал мой чемодан. Он ещё возился с ним и багажником, раскачивая салон «Лексуса», тогда как я уже давно открыл дверцу и сидел в нём, забравшись на заднее сиденье.
Попав в салон LS430, я сразу почувствовал, как там просторно. Много пространства для ног, плеч и головы, а двери, панель приборов и консоли соединялись эстетичными плавными линями, усиливая ощущение простора и роскоши. Для удобства на заднем стекле была установлена солнцезащитная шторка с электроприводом, шторки с ручным приводом - на стеклах задних дверей. Каждый уголок внутри салона буквально излучал качество. Деревянные панели ручной работы дополнялись мягкостью и ароматом сидений из натуральной кожи. Ничего что чёрная, хотя мне всё таки больше по нраву светлая. Хромированные детали салона и элегантные переключатели – мелочи, но приятные. Торпедо мне тоже понравилось. Не могу сказать чем, но – мой стиль. Руль четырёхспицевый, с литерой «L» посередине. Коробка тоже неплохая, главное короткая. Показания приборов читаются чётко, горят беленьким. Слева направо идут «температура», потом «обороты» (знаете, как я их ласково называю? Обормоты), «скорость» и замыкает всё «бензин». Представлено здесь также многое другое; моего класса автомобильчик. Одного я не понимаю: почему запотело лобовое стекло? Почему не работает подогрев лобового стекла, ведь должен же?
Наконец чемодан был водружён, крышка багажника негромко хлопнула – промокший до нитки и промёрзший до костей Василий открывал водительскую дверь.
- Тяжёлый чемоданище. Что у вас, кирпичи там? – пошутил он, обращаясь к сиденью рядом; он думал, что я там, но там меня не было. Наконец он нашёл меня через зеркало заднего вида и повернулся ко мне. На этот вопрос я не ответил, так как мне он показался фривольным. Он отвернулся, достал тряпку и вытер ею запотевшее стекло. Она немного дрожала от холода, а чтобы не цокотать зубами водитель их сжал.
«Разводы останутся», - подумал я машинально. Водитель выглядел плохо: волосы взъерошены, стекая с лица, вода капает с подбородка в район промежности, рубашка прилипла к спине. Я подумал:
«Как должно быть неприятно так сидеть». Достав из кармана свой носовой платок, я тронул его за плечо:
– На, вытри лицо.
Водитель не принял его с благодарностью:
- Спасибо, Александр Сергеевич, не надо.
- Не бойся, насморка у меня нет. Ну, вытирайся, споришь со старшими.
Когда он отдал его мне, влажный, - от него пахло. Я принюхался. Пахло одеколоном – резко, приторно, недорого. Неужели и я так когда-то душился? Сзади кто-то утробно просигналил, потом дальним светом «моргнул» фарами. Это был двупалубный пассажирский автобус.
- Ну, что, человек дождя, пришёл в себя?
- Всё нормально, Александр Сергеевич, - нарочито бодрым голосом произнёс Василий.
- Поехали.
Водитель тронул коробку передач. Мы поехали по кругу. Машин было много, как в Москве. В основном «японцы» или «немцы»; изредка попадались «Жигули», «Лады», ещё реже «Волги». Наши машины проигрывали вчистую, достаточно было лишь взгляда.
Отъезжая, я бросил последний взгляд на воздушные ворота страны. Даже сквозь плотную пелену дождя я обнаружил ошибку на них.
- Ошибка, - сказал я.
- А? – спросил Василий.
- Там вы написали «Boryspil» вместо «Boryspol». Грамматическая ошибка.
- Это по-украински. Это как вы называете меня Василь. Василь – это на белорусский манер. На украинский, с вашего позволения, Васыль.
- С именами может быть. Но с городом – готов поспорить. Ведь и дураку ясно, что название произошло от слияния двух слов «Борис» и «поль», что есть сокращение слова греческого «polis» то есть «город». А иностранные слова не склоняются, Васыль. Это какое-то ноу-хау Украины. Даже мы не пишем «Moskwa» на аэропортах, а пишем «Moscow», хотя более дурацкого названия и не сыскать. И всё для этих подонков иностранцев. Я не понимаю, неужели так тяжело произнести: Moskva. Москва… - не удержался я, чтобы немножко не подекламировать, - как много в этом звуке
Для сердца русского слилось!
Как много в нём отозвалось!
Знаешь, кто это? Александр Сергеевич. А то Москоу. Бедолага, наверное, в могиле сейчас переворачивается. Что думаешь обо всём этом, Васыль?
- Я не знаю. Я водитель. – И он крепче сжал «баранку».
- Нет, ну ты скажи: разве не смешно будет звучать, если Севастополь – город русской славы – назвать «Севастопилем»? Ну, скажи.
- Смешно, - неуверенно улыбнулся он.
- То-то же. – Я видел, что Васыль не в своей тарелке, и решил на этом оставить его в покое.
Тем временем, мы выехали на одностороннее движение (две полосы в одном направлении и разделительная аллейка с деревьями слева) и покатили быстрей. Начался лес. Внезапно он закончился – мы куда-то выруливали, уходя налево.
Совсем скоро начался сосновый бор. Хвоя матёрая, деревья отменные, прямые, хоть сейчас на мачты руби. Мы покатили уже совсем быстро. «170» значилось на спидометре – я смотрел. Под нами шелестели четыре полосы, правду сказать, неплохой дороги.
«Под Европу косят», - взбрело в голову. Сквозь занавес дождя как кадры мелькали заправки, билборды. Прочитать не удавалось, удавалось лишь различить цвета – слишком резво шёл «Lexus». Внутри салона была повышенная влажность – то шли испарения с рубашки Васыля. То же самое было out-of-doors: дворники работали как угорелые, потоки воды с шумом омывали днище, за кормой оставался пенистый след. Но когда мы миновали каменное изваяние, гласившее: «місто-герой Київ», дождь словно подменили – он кончился стремительно, а вместо него выглянуло украинское солнце. Оно начало припекать и вы знаете, не по московски; я понял, что я на югах. Обормоты, скорость автомобиля начала спадать. Через некоторое время я увидел жиденькие строения, дорожный круг-развязку, милицейскую вышку-пост, вход в подземелье с аббревиатурой метро, а автомобиль замер на светофоре (был красный свет).
- Киев? – спросил я.
- Киев, Киев, - утвердительно ответил водитель. – Харьковская площадь.
Таким образом подошло к концу моё путешествие из пункта „М” в пункт „К”. Оно заняло: перелёт – час двадцать, прохождение контролей – где-то час, трансфер из Борисполя в Киев – я не засекал, но недолго – считайте сами.
Я заворочался на сидении, умащиваясь поудобней и выглядывая в окно, как… хотел сказать «любопытная Варвара», но ко мне это не подходит. Как любопытный Варвар, вот что.
Киев не поразил моего воображения. Не витиеватые многоэтажки (в пару десятков этажей, не больше), небольшие озерца, напоминающие фрагменты пересохшей реки Стикс, несамобытные МсДональдсы, асфальт плохой, потресканый; и вообще, кто сказал, что Киев – зелёный город? Я понимаю, конец апреля: набухшие почки едва распускаются, но: чахлая растительность – весьма немногочисленна. Другими словами, деревьев мало и они низкорослы.
«Чернобыль, что-ли? - подумал я и поёжился. – Нет, - продолжал думать я. – Вся Припять заросла деревьями, как Эдем яблонями (я как раз видел передачу, посвящённую двадцатилетию взрыва на Чернобыльской АЭС, аккурат перед отправкой сюда – 27 апреля). Скорее всего бесхозяйственность или район новый».
- Район новый? – спросил я.
- Да не такой он уже и новый, - отозвался из-за руля Василий. – Я приехал, а он уже был.
- Сколько ему? – Я опять почувствовал слабинку.
- Чёрт его знает. Я 15 лет назад в Киев приехал.
- И что это там цветёт, ты тоже не знаешь? – Я язвительно указал на проносящееся мимо нас деревце, цветущее белым.
Он бросил взгляд назад. Я почувствовал, что опять обескураживаю Василя. Всё шло по плану.
- Не заметил, - ответил он и первый раз таким образом увильнул. И второй раз – тут же, когда на дорогу выскочила бездомная собака из-под опережаемого нами молоковоза и с лаянием внезапно оказалась на нашей полосе. Васыль молниеносно дёрнул рулём, не сбавляя скорости, машина вильнула – злобно гавкающий пёс остался позади. А вот водитель сзади инстинктивно нажал на тормоз, спасая животное, раздался хлопок, я понял, что в его полноприводный «Subaru» кто-то въехал сзади, но собаку это не спасло. «Subaru» от удара о похожий на БТР «Chevrolet Tahoe» развернуло, бросило на полосу рядом и в него в бок втюрился какой-то таксист на своём драндулете.
Я знал, что это за дерево. Это был абрикос – они первые зацветают…
- …заведут, наиграются, а потом выгоняют, - услышал я возмущенный глас Василия. А неплохой парень, если бы не многословный. – Я бы запретил в городах дома собак держать.
- А я думал, ты – водитель, - заметил я. Он немного успокоился, а потом, боязливо поглядывая на меня через зеркало, сказал:
- А вы разве не так поступили бы, Александр Сергеевич?
- Я – тоже не власть, - сказал я. – Я только её обслуживаю. А вообще дистанцию держать надо.
- А как её удержишь? – спросил Василий. – Впереди постоянно будет кто-то влазить.
Здесь я был согласен. Это было профессиональная ремарка. – Это прикиньте сколько «Шевролет» забашляет, «Субару» то была новёхонькая. Ремонт сейчас – сами знаете, сколько стоит.
- Полис, - сказал я. - Но здесь: не в смысле город, а страховой.
- А жизнь? – не по-философски коротко подметил он.
- Жизнь… Жизнь – ничего не стоит. Разве только она тоже не застрахована.
Мы замолкли. Каждый думал, кто о чём. О чём думал он, я не знал, а, например я думал о рыбалке – мы как раз въезжали на мост через Днепр. Он казался теперь намного шире, шире, чем с воздуха, шире, чем даже Москва-река, но не шире Волги. Здесь действительно зелёные, не хуже Зелёного Мыса, острова, песчаные заливы манили меня. Я люблю природу, люблю посидеть с удочкой в руках, походить, побросать со спиннингом, посидеть у вечернего костра, глядя, как искры летят в темноту и трещат мокрые поленья, выкушать немного водки, а как же?
Мимо прогрохотали вагоны метро. Мост кончился. Вернее он ещё шёл, но Днепр кончился. По бокам прижимались какие-то строения производственного характера; наверное, это была промзона. Василь, наверное, что это, не знает. Но должен же он знать хоть что-то.
- А куда, собственно, ты меня везёшь? – спросил я его, когда скорость упала с 110 км/ч до 70, и он повёл рулём по часовой стрелке, забирая направо.
- В офис. Аркадий Михайлович просил сразу к нему.
Я знал кто такой Аркадий Михайлович, поэтому не стал спрашивать.
- Что за улица? – спросил я, когда пошла ядрёная зелень, и началась более историческая часть города - пошли «хрущёвки».
- Бульвар Лэси Украинки.
- А, поэтесса, вроде Беллы Ахматовой? – Я блаженно прищурил глаза.
- Да, - уверенно ответствовал он.
- Что же она написала?
Водитель напрягся. В салоне повисла долгая пауза и тишина. Наконец он промолвил:
- Вы знаете, не припомню.
- Напрасно, - не удержался я и тут, чтобы не пожурить его. - Свой город нужно знать. Особенно водителю. На первый раз я подскажу вам: «Лесную песню», как один из вариантов. А вообще Леся Украинка написала много всякого, томов 12, если не ошибаюсь (4).
- Вы знаете, я не литературовед…
- А это и не требуется. – И с чувством собственного превосходства я откинул спину на спинку кресла. Я неплохо себя чувствовал, чувствовал себя подковано и легко, лёгкая тень пренебрежения сквозила в моих речах, но народ это заводит, я играл словами как Тузик тряпкой, а в других нтерпритациях грелкой, но это было моей специальностью, и в словесной дуэли я был панчером, я как джебом боксировал глаголом, будто свинги выбрасывал наречия, проводил апперкоты существительными, хуки - прилагательными, дополняя их (добивая) выдержками из поем, пословиц, поговорок, фильмов и не было мне равных в этом; в круг моих интересов входили многие сферы, пожалуй, я был непобедим. И не смотрите, что всё это с кем? - с шофёришкой – на его место я могу поставить любого, посмотрите дальше. Словом я легко вызываю любовь, ненависть, сострадание, уважение всю гамму человеческих чувств – то, что мне в данный момент надо. Словом, друзья, можно ранить, а можно убить, вы знали об этом? Но не меня, я знаю, как не проиграть, но до этого ещё не доходило и не дойдёт. Словом, меня хоть сразу же в шоу – настолько я блестящ и самоуверен. Я, собственно, за этим и приехал.
Так думал я, когда машина резковато тормознула, голова моя дернулась, мысли слетели – он их спугнул - мы остановились.
- Что такое, колесо проколол? – спросил я.
- Приехали, Александр Сергеевич, - коротко сообщил Васыль. – Офис нашей телекомпании.
Я выбрался из седана с радостью, мне надоело сидеть сиднем, пусть и комфортным. Водитель клацнул брелоком, машина подмигнула фарами и лязгнула засовами, запирая двери. Дипломат я прихватил с собой, невзирая на сигнализацию. Мы вошли в здание. Василий провёл меня через охрану, потом повёл, повёл и мы, наконец, пришли. Секретарша открыла начальственную дверь и доложила о нашем приходе. Василий ввёл меня в кабинет.
- Александр Сергеевич! – К нам поднимался из кресла человек, ненамного старше меня; лицо его выражало искреннее радушие при этом. – Здраствуйте, здраствуйте, дорогой.
- Приветствую вас, Аркадий Михайлович, уже на киевской земле, - улыбнулся я ему и подал свою руку в протянутую его (для рукопожатия).
- Ну, как вам Киев? – начал он с проформы.
- Зелёный, как купорос. А так я вообще ещё не разглядел.
- Вижу, вы в хорошем настроении. – Он оглядел меня как экспонат и видимо остался доволен осмотром.
- Да, - соврал я.
- Хорошо, - бодро сказал он. – Так, присаживайтесь. – Он указал мне на стул возле его письменного стола. Василий остался стоять. Во-первых, кресло было всего одно, во-вторых, его никто не приглашал. – Ну, что, выпьем за встречу?
- Не откажусь, - не отказался я.
- Коньяк? – спросил он.
- Не побрезгую.
Он связался с приёмной.
- Валя, коньяк. Минут 15 ни с кем не соединять. Я вас уже заждался, - сказал он, едва оторвавшись от переговорного устройства. – Что ж так долго, Вася? – обратился он к ни в чём не повинному Васылю. – Что, в пробку попал?
- Пограничники задержали, - ответил я вместо шофёра.
- Надеюсь, там всё нормально?
- В полном, Аркадий Михайлович, - заверил я шефа.
- Хорошо. – Он и в самом деле выглядел так, словно он уже выпил и ему хорошо.
На этих словах вошла секретарша, Валентина. Она несла поднос с напитками и закуской. Спиртное не пришлось наливать, оно уже было налито в аккуратные стопки.
- Ну, что, Александр Сергеевич. Давайте за встречу?
- Поддерживаю, Аркадий Михайлович.
Мы предварительно соударившись стеклом, выпили. Шеф опрокинул спиртное в рот, как в жерло. Я – в два глотка. Василий не пил. Во-первых, рюмки было всего две, во-вторых, его никто не приглашал, в третьих, а может быть он и вовсе не пьющий, кто его знает.
- Прошу закусить, - предложил Михайлович, указав на съестное. Не успел я прикончить плитку шоколада, как он продолжил: - Между первой и второй… что, Александр Сергеевич?
- По-видимому, перерывчик небольшой? – Вот эта его фраза мне не понравилась. Ну что это, как в детском саду. Хотя она была сказана довольно безобидно и я, поэтому не обиделся.
- Верно, Александр Сергеевич, - одобрил он. – Прошу поднять бокалы. – И он указал на вторые две налитые стопки из подноса, они же и последние. – Ну, за успех нашего совместного начинания?
- И здесь, Аркадий Михайлович, возражений у меня нет.
- Не следили за нашей политикой там у себя? – спросил он, грызя виноград.
- Вы знаете, начал следить, как только мы подписали контракт, - ответил я, беря тоже виноградину. Она оказалась без косточек - кишмиш, выплёвывать было нечего, поэтому я взял ещё одну. – Но однобоко. С сегодняшнего вечера буду следить теперь по вашему телевидению. Выводы будут, думаю, по середине.
- Умный подход, - похвалил он. – Да, Александр Сергеевич, это нужно делать. Рекомендую вам «Интер», там трансляция на русском и украинском языке. Можно «5 канал» там отдельно, ну и конечно наш, хотя там и сугубо. Чем быстрее вы вникнете в украинскую речь, тем лучше. Конечно, ваша передача будет идти в основном на русском, но националисты, правые, а также часть центральных, те из принципа, хоть и знают русский.
- Я, знаете ли, Аркадий Михайлович время тоже зря не терял. Перед отъездом сюда поднял украинскую литературу…
- Похвально, - перебил меня шеф. – Чувствуется подход профессионала, - сделал он мне комплимент. – И что же?
- Да, так вот, читать-понимать можно, хотя и слова сильно исковерканы. А вот, конечно, если кто-то говорит, особенно бегло, трудности с восприятием возникают, не скрою.
- Ничего, Александр Сергеевич, ничего. – Главное погрузиться в среду. Помните, как у, по-моему, Хазанова? Там дед в Нью-Йорке погружался в среду, но у него, правда, ничего не вышло, у вас же всё получится. Слова, как вы изволили заметить, сходные.
- Кстати, на английском я готов хоть сейчас.
- А вот это вам только плюс. Вполне возможно, что со временем ваши знания понадобятся. Так что там показывали про нас в Москве?
- Выборы сильно показывали, сейчас всё поутихло.
- Да, сейчас пауза. Но будет буря. Идёт процесс создания коалиции. С одной стороны Юлька (5) – она набрала больше всех из померанчевых, с другой стороны «Наша Украина», с третьей… господи, скажи мне и я тебе скажу… хотел быстро сказать - вылетело из головы…
- Ну, Аркадий Михайлович, негоже такое забывать, - потихоньку пошёл я в атаку. – 70 лет жили при них. Светлое будущее и так далее…Социалисты, - подсказал я.
- Точно, Александр Сергеевич. Совсем дела капиталистические замучили. А ведь полжизни там прожито, смешно сказать, в партии состоял, верил… А я, признаться, иногда с грустью вспоминаю о тех временах. – Его глаза затянулись поволокой.
- Представьте себе, я тоже, - чистосердечно сказал я. – Но, чёрт побери, кто ж знал, что социализм возможен только при капитализме. - Здесь нельзя было не засмеяться. Криво улыбнулся даже Васыль.
- Всё-таки как приятно когда твои сотрудники находят с тобой общий язык, дорогой Александр Сергеевич. - Сентиментальную поволоку заменила пленка, подобно той, которая наблюдается у крокодила, когда он собирается нырнуть. Я вовремя это заметил:
- Это не так сложно когда согласован гонорар и обозначены обязанности сторон, - выпалил я. Оказалось, действительно готовилась ловушка.
- И всё-таки с вами было сложно договориться. Простите за прямоту: а я ведь поначалу принял вас за другого. Не хочу показаться грубым, но на определённом этапе переговоров с вами, я уж было решил отказаться от ваших услуг и сделать выбор в пользу другого ведущего, благо их много. Звёздная болезнь – опасное, неприемлемое явление. Знаете, начинаются капризы, истерики, норовят денег больше, а работать меньше, то да сё, пятое, десятое; не люблю когда компостируют мозги, - посетовал он. - А теперь я вижу, такого между нами не произойдёт. Дорогой Александр Сергеевич, Вы даже не представляете, как я рад, что не ошибся в вашем выборе.
Довольно любезный мужчина. Ушлый тип. А в плане работы… Лучше работать с ушлыми, чем с размазнёй.
- Ну так, - застенчиво улыбнулся я.
«А неплохой парень этот Аркадий. Чувствуется партийный вышкол, тонус мне…»
Не дав мне додумать, шеф продолжил:
- А теперь, Александр Сергеевич, когда прелюдии закончены, ближе к делу. Не желаете осмотреть студию?
- С удовольствием.
- Ну, что скажите? – спросил он меня на входе.
- Маловата, - проворчал я, рассматривая павильон.
- Ну, нам здесь не в футбол играть. Для пилотного проекта вполне достаточно.
Я промолчал. Вообще студия мне понравилась. Она была вообще почти готова. Рабочие заканчивали монтировать светильники.
Когда мы прощались, Аркаша сказал мне на прощание:
- Жду вас завтра ровно в 9, Василий заедет за вами. Вася, заедешь за ним. – Это водителю моему.
- Слушаюсь, Аркадий Михайлович, - наконец услышал я голос Васыля. А то как то уже и забывать начал.
Он меня куда-то отвёз. Дворик был небольшим, но уютным. Мусорные баки были пусты и недавно заменены. Я позже узнал, что ЖЭК располагается в двадцати, а то и пятнадцати метрах от них.
- Что за район такой?
- Центр.
- До Крещатика далеко?
- Минут 15.
Что у него всё 15? Я не суеверный, но странно как-то.
- Адрес, - сказал я.
- Улица Толстого 21 или Тарасовская 3. На выбор, - усмехнулся он.
- Это кого из Толстых? – спросил я.
- Льва, Александр Сергеевич.
Любят наших писателей они. Ту украинскую муру, что я читал перед приездом сюда и литературой сложно назвать. Так, хуторянская проза, деревенская поэзия – не боле того.
Дом был старый, кирпичный, сталинский. Джугашвили я не очень люблю, но его дома мне по нраву. Дом вождя стоял зажатый между другими домами, но это не портило впечатления. Он стоял на холме, другие шли ниже по склону, но и это тоже. Когда Васыль достал мой trunk (6) из trunka (7) седана мы вошли в парадное. Ржавая клетка – вход в подвал. Лестница из гранитной крошки – выход на этажи. Потолок побелён, стены окрашены – мне нравилось здесь. Такое впечатление, что Сталин (8) жив, Хрущёв (8) у него на подпевках, а Брежнев (8) в Днепропетровске. Запах непередаваемый, какой-то Булгаковский запах. Так и кажется, так и ждёшь не спускается ли киевский дядя или кот Бегемот. Кто-то однако спускался. Я затаил дыхание. Это была баба. Она несла свёрнутые ковровые дорожки и выбивалку. Она была в платке. Она неприветливо на нас посмотрела, покачала головой и пошла дальше. Мы прошмыгнули мимо. На втором этаже Васыль остановился возле коричнево-красной обитой двери.
- Ваши апартаменты, - сказал он, всовывая ключи в замок; сначала в один, затем в другой. Второй был «английский».
В прихожей было пасмурно, и Васыль щёлкнул выключателем, проливая свет на тень. А вот в квартире был сделан ремонт. Не стану его описывать, скажу только, что он был в стиле «Евро». Поставив мой чемодан возле самых дверей, Васыль толкнул первую внутреннюю дверь и высокопарно произнёс:
- Гостинная.
- Не надо, Василёк, аннотаций, - перебил я его, - я сам разберусь.
- Хорошо, Александр Сергеевич. Располагайтесь сами. Я вам больше не нужен?
- На сегодня, нет. Можешь быть свободным.
- Хорошо, Александр Сергеевич. Тогда до завтра. Без 15-ти 9 я у вас.
Опять, ну ты посмотри.
- Sharp (9).
- Шарп? – переспросил chauffeur (10).
«Панасоник», - желание чтобы не передразнить было велико, но я сдержался. На сегодня достаточно. – Как штык, - перевёл я.
- Слушаюсь, Александр Сергеевич.
Зазвенели ключи – это он их оставил, стукнула входная дверь - я остался в одиночестве.
Квартира оказалась не такой как у Филиппа Филипповича; одного Шарикова быть может и разместишь, но двух нет: двухкомнатной. Жилплощадь - с небольшой квадратурой, но, в конце концов, я приехал сюда, чтобы работать, а не чтобы жить. Кроме того в малых объёмах легче достигается эффект уюта, а как не крути он здесь был. Дело в том, в архитектуре я исповедую много чего, но в том числе и минимализм и дизайнеры, словно предчувствуя это, постарались. Очень понравился мне балкончик. Маленький, лоджия даже не застеклена, но какая гармония с природой, когда ты выйдешь на него. Второе, что мне очень понравилось – знак внимания, оказанный мне. Свежие цветы стояли в вазе на журнальном столике, и в их стеблях торчало что-то вроде открытки. Я прочёл. «Добро пожаловать, дорогой Александр Сергеевич» - значилось там. И более мелким шрифтом, вслед: «Ласкаво просимо, шановний Олександре Сергійовичу». Я пересчитал цветы. Их было нечётное количество (числом 13). Подвоха, похоже, не было. Да и смысл в нём? Ведь мы теперь в одной упряжке. Но если бы цветов было 15, отсюда надо было бы текать.
Первым делом я решил ополоснуться. Струи хлестали меня по лицу, спине, как Василька в Борисполе, но это же было другое дело. Взбодрившись, я почувствовал голод. Я решил пойти в город перекусить. Надев новую рубашку, брюки и пиджак, я начал рыться в старом белье, вынимая всё из карманов и перекладывая, когда нашёл свой мобильный. Садовая голова – я совсем о нём забыл. Он был отключён ещё в самолёте – по требованию, да так и не включён. Я включил его, введя код разблокировки (1234). Начался роуминг. Автоматический поиск нашёл UMC. Так и есть: два пропущенных звонка. Оба были от одного и того же абонента. Я позвонил по этому номеру, но не со своего мобильного, а с архаичным шнуром телефона, стационарно покоящемся на журнальном столике возле вазы. Звонок предстоял trunk-call, но я знал, как его делать; в своё время я наделался его предостаточно. Я набрал 8-гудок-10-7-095 и так далее.
- Ты звонила, Катюша? – спросил я после десяти гудков.
- Звонила, папа. Ну где ты был? – Капризный родной голосок отчётливо звучал, словно за стенкой. Но стена шириной в тысячу миль отделяла нас, и у меня опять сжалось сердце.
- А я, садовая голова, забыл включить, представляешь?
- Это очень на тебя похоже, - надула она губки. – Я звоню, звоню, а он…
- Не доступен… - виновато пробормотал я.
- Да. Ты долетел?
- Да. Всё нормально, можешь не переживать, Катёнок.
- А я и не переживаю, - раздалось в динамике непринужденное. Я усмехнулся. Всё-таки нет у них этой нашей посредственности, этих экивоков, этой словесной жеманности, при которой каждый всё знает и от этого плохо.
- А ты что поделываешь? – спросил я. – Вечеринку устроила?
- Нет.
- Не ври, я же слышу, - мягко сказал я. В трубке с самого начала было слышно музыку, смех, иногда такой громкий, что мне приходилось напрягать слух, чтобы услышать дочь, иногда приглушённый, когда говорил я, и она прикрывала микрофон ладошкой. – Катюша, мы же договаривались, - осудительно произнёс я.
- У Киры сегодня год совместной жизни. Предки ни в какую. Вот она и предложила собраться у меня. Я тебе и звонила по этому поводу, - выкрикнула она.
- Но, доча, это не такой уже и большой праздник, можно было собраться и в кафе.. А Антонине Юрьевне убирать всё это, ты же знаешь.
- А мы ей за это и платим. – А, чёрт подери, верно подмечено.
- Ну, хорошо, хорошо. Только поаккуратней там, ладно?
- Папа! я уже не маленькая.
- Знаю, знаю. Ты большая, - поспешно сказал я.
- Ну, пока, папка. Целую.
- И я тебя, - сказал я уже в короткие гудки.
Я положил трубку. Полез в карман за сигаретами и вышел на балкон. Солнце уходило за горизонт, в воздухе, раз так, стоял красноватый отблеск.
«Сирень, - подумал я. – Я люблю сирень. Ещё не распустилась, но скоро распуститься, зацветёт. Дочь, Катенька, - подумал я. – Люблю её, чёрт бы меня побрал. Балую, нянчусь, наверное не следует. Скоро двадцать лет справлять будем, а я словно ей всё двенадцать». В груди теснило, как будто там сидела грудная жаба. Я вспомнил как, выходя из дому, на лестнице всплакнул. Не покидал ни я её, ни она меня так надолго. Проклятые хохлы! Как они там нас называют? Проклятые москали! – приелся, видите ли. Ну, ничего вы меня ещё вспомните. Я нужен вам, я всем нужен. Посмотрите, как без меня скучно станет - тоска зелёная! А сюда я ненадолго. Заработаю денег и вернусь. Гонорар у меня неплохой, а пойдёт всё хорошо, выбью ещё лучше. А сейчас пора подобрать сопли, что-то расклеился я совсем. Неужели это коньяк Аркадиевский меня так разворошил? Становлюсь сентиментальным – все признаки уходящей зрелости. Нет, это не к месту. Пойти сейчас в город, покушать, вон как в желудке сосёт. А вот здесь точно коньяк. Пожалуй, немного выпить тоже не помешает. Всё, иду.
Я бросил дымящийся окурок вниз и наглухо задраил балкон.
Открыв дипломат, я взял деньги, паспорта, катушку ниток. Я закрыл его без кодирования – теперь он не представлял никакой ценности, кроме себестоимостной, даже ниже. Паспорта я положил во внутренний карман, от стопки отделил одну купюру в 100 (сто) долларов, засунул её в правый боковой карман, остальные деньги в левый. Нитка у меня хорошая: очень тонкая, прозрачная, хорошо рвётся; по-моему китайская. Я намотал её не на входную дверь, как кто-то мог догадаться, а на дверь в гостиную, с той стороны, потом затворив её плотно. Это заняло у меня довольно много времени. Когда я закончил, на моих часах было 15:58:15.
Я открыл входную дверь – замки работали как часики. Через минуту я уже шёл по улице. Всё это хорошо, но ещё лучше, знать бы куда.
- Эй, kid (11), - окликнул я прохожего парня с виду похожего на студента-младшекурсника. - Крещатик в какую сторону?
- Россиянин? – спросил он.
- Ну, - опешил я.
- Москвич?
- И что с того?
- Туда. - И он махнул тонкой рукой верх по улице.
Меня на мякине не так-то просто провести. Я пошёл в противоположную сторону – вниз по улице. Через метров сто меня начали грызть сомнения. Людей было мало – одни деревья, похожие на ботанический сад и мрачные «сталинки». Ещё через метров пятьдесят я был обгрызен полностью.
- Мамаша, так где, вы говорите, Крещатик? – спросил я, помогая одной старушке открыть тяжёлую металлическую дверь в какой-то подъезд. Она и мне-то поддавалась со скрипом.
- Туды, - и она махнула дряхлой рукой верх по улице.
- А туды шо? – спросил я, показывая вниз по улице.
- Ничого.
- Странно, - говорил я, закрывая за ней дверь.
Метров через сто пятьдесят я опять увидел свой дом. Я прошёл мимо него и метров через 100 плюс минус 50, очутился на оживлённом перекрёстке. Здесь кипела жизнь. Машины ездили, как заведённые, народ ходил, как оголтелый. Не обращая внимания на предостерегающий сигнал светофора, он бросался под колёса как на амбразуру с решимостью Павлика Морозова, машины бросались на него, но никто никого не давил; странный город, очень странный. Пропускал между колёсами – чем ни пример чёрного юмора начала 2000–х? Вот другой, только начала 90-х: Стоят два киллера в подъезде. Один поглядывает на часы и говорит: «Что-то опаздывает наш клиент. Боюсь, не случилось ли чего».
Сразу же за «зеброй» бурлила деловая активность: сначала шёл бывший киоск «Союзпечати», потом пошла настоящая коммерция: гастроном, чьё-то посольство; как грибы после дождя начали попадаться пункты обмена валюты. На противоположной стороне значился парк.
Курс покупки доллара в первом предлагался на уровне: 5, 04. Я прошёл дальше. Здесь давали больше. Я прошёл ещё, и недаром: наконец я увидел банк. Назывался он «Надра». Здание было солидное, со стрелочными часами, как на ратушах, стёкла затемнены. Ну что ж, будем надеяться, что он не лопнет в ближайшее время. Я зашёл в него и открыл расчётный счёт. Всю валюту сгрузил на него, оставив 400 доларов к той сотке. Это будет мне на первое время. Сотку я не стал здесь менять по драконовскому курсу: 5, 03 - вернулся ко второму пункту обмена валюты. Кассирша недоверчиво просветила её ультрафиолетом и вместо одного бритого Франклина выдала 10 небритых Грушевских. Борода Михайла была такой пышной, что даже не помещалась полностью на купюре. В привесок я ещё получил одного Богдана Хмельницкого; из растительности на нём были только усы и брови. Национальным Банком он был оценен в пять гривен. Я бережно сложил местные билеты в портмоне.
Всё, на этом фискальные дела были закончены. Теперь можно было и перекусить, что называется со спокойной душой. Всё так же, направляясь вниз по улице, дорога привела меня в подземный переход. В подземелье было немного света, немного ветрено, но люд это не смущало. Торговалось всем: лазерными дисками, цветами, батарейками и беляшами. Кабак был открыт для посетителей. Бистро готовило горячий бульон, чай и кофе в пластмассовых стаканчиках. Кто-то кричал: «семечки, семечки». Сигареты продавались скромнее: молча. Среди всеобщей сутолоки, неожиданно для себя я увидел вход в ещё одно подземелье – метро. Мне стало любопытно.
- Что за метро такое? – придержал я одну девушку возле самых стеклянных дверей.
- Метро Льва Толстого, мужчина.
Вот оно. Вот момент истины. До этого момента счёт был 1:1, то есть ничья, что меня не устраивало. Но сейчас победа: Метро имени Льва Толстого – ха, не Леси же. Чёрт, куда же идти? Выходов полно, как на стадионе.
- Скаж… - обратился я с ещё одним вопросом, но девушка, назвавшая меня мужчиной, уже ушла. Хм, обычно когда так называют, то ждут.
- Эй, lass (12), - окликнул я подходящую с людским потоком ещё одну деву. - Как пройти на Крещатик?
- Убери свои грабли, урод, – получил я в ответ. И она, замахнувшись на меня сумочкой, скрылась за стеклянными дверьми.
- Крещатик где? – схватил я другую девицу за руку.
- Вам быстрее будет пешком. Переходите на ту сторону.
Я хотел уточнить, где «та» сторона, но кто-то толкнул меня, и пока я шипел ругательство, девушка сорвалась; в моих руках остался лишь воздух. Я пересёк подземелье и вышел на воздух возле гранитного здания, с виду похожего на филармонию или склеп.
Мимо меня проплывали магазины мод и так далее.
И вот моя нога ступила на бордюр Крещатика. Я не спрашивал на этот раз никого, а увидел табличку на фасаде дома « вул. Хрещатик столько-то». Смешное название, по фонетике на «хрящик» похоже.
Крещатик не вызвал у меня воодушевления. Ничего такого, за что мог бы зацепиться мой глаз, простиралось сколько было видно. Я прошёлся по нему. ЦУМ – ну ЦУМ. Главпочтамт – ну Главпочтамт. Всё это перемежалось гастрономами, бутиками, охотничьими магазинами; серость. То ли дело Тверская, тот же Арбат, или Елисейские поля в Париже, хотя лично мне больше по душе Гонконг. А так ennui (13). Вдобавок он ещё и оказался коротким, как собачий хвост. Незаметно для себя я оказался на площади.
«Площадь Независимости, - понял я. – Пресловутый Майдан Незалежности, чёрт бы их побрал». Здесь правда ничего боле не напоминало об Оранжевой Революции, как и о Революции 17 года: палаток не было, улицы были чисто подметены, костры никто не разводил, пьяных матросов нигде не валялось. Архитектура была представлена не широко: какая-то колонна торчала в небо и точка Что-то её, то есть её trunk (стержень колонны) венчало, но что, отсюда было не разглядеть.
Мне надоело рассматривать достопримечательности, вдобавок начал накрапывать дождь, и я спустился в подземный переход, чтобы перейти на другую сторону. Сразу в глаза бросились масса забегаловок и тусующаяся молодёжь. Она часто курила и пила пиво прямо из бутылки. Целовались. Мне стало неприятно. Какую-то чушь, на мой взгляд, наяривали бродячие музыканты. Зеваки слушали. Подавали неохотно, только если специальный человек начинал ходить с шапкой – бросали.
На самом выходе из подземки, продуваемой как труба, я увидел шеренгу малевичей. Это были художники. Они предлагали и уже готовые наброски: здесь я увидел Владимира Высоцкого, Максима Галкина, Джулию Робертс с огромным, как есть, на пол-листа ртом… Я не специалист в искусстве, но нарисовано было талантливо. Выполнялись также работы и на заказ – с натуры. Я подошёл к мужичку в берете. Посетителей у него как раз не было, он кушал.
- Почём портрет, дядя?
- 90-100, сколько не жалко.
- А шарж?
- Дружеский?
Я улыбнулся. Уста художника шевельнулись, но в грянувшем из-за угла стаккато, его слова утонули.
- Может обращусь, - сказал я.
Начинать свою командировку с написания своего лика, мне представлялось неадекватным. А может?.. Нет. Нет сейчас настроения. Что-то замёрз к тому же.
Я ресторанов не люблю – сплошное жеманство. Вот где из пищи сделан культ. Ждать первого нужно два часа, потом столько же церемониться со вторым. Я не говорю уже о том, что примитивная отбивная как свинья стоит; рентабельности тут, поди, за разряды калькулятора зашкаливают. Я понимаю ещё набухаться, с девкой кутнуть. Тогда и живая музыка, и обходительный гарсон в кайф. Здесь и какую-нибудь фугу под соусом "пондзу" отведать можно; ясно, что ни общепит, ни дома такого не приготовишь – узнаешь хоть что это такое. А когда целью стоит, прошу за прощение, набить брюхо, сделать это можно и вне стен ресторана, тем более я не гурман.
Наконец я увидел нечто подходящее. Надпись гласила: «Два гуся». Очевидно, название придумывалось по мотивам может одноимённой, а может и нет, песенки: «Жили у бабуси два весёлых гуся: один - серый, другой – белый, два весёлых гуся». Добрая, наивная детская песенка из какого-то мультфильма тронула что-то во мне, какие-то потаённые струны. Я вошёл, присмотрелся к ценам. Суп гороховый, например, стоил 3,10. Я начал прикидывать сколько это в наших рублях будет, но без арифмометра можно было только прикидывать.
„Немного”, - решил я. Я взял какой-то салат, „Бодрость” что ли, какую-то отварную гречку, отбивную, солянку, хлеб чёрный и т.д. Компот не брал, взял зелёный чай. Стоило всё двадцать гривен с хвостом. Ближе к тридцати. Я всё-таки решил перевести это в рубли. Я запомнил курс рубля ещё в первом обменнике: 0.18. Брутто говоря: 30 умножить на 5 равно 150. Итого, в 150 руб обошёлся мне ужин. Недорого. Единственное, что ни в какие ворота, что у нас номинал больше, чем у них. Как такое может быть? Несолидно. Все цари с царицами в гробах, небось, переворачиваются и есть от чего. Раньше (в 1745 г) за 2 копеек аршин полотна можно было купить, на 50 коп. козу, пуд сала - 1 руб. 33 коп. вынь да положь, а на два рубля можно было воз новый конский себе позволить. А вот сам привод – кобыла добрая на 10 руб тогда тянул...
Когда я вышел из «Двух гусей», отяжелевший, стемнело полностью. А Крещатик получше стал, получше. Темень скрашивала его. Подсвечиваемые здания смотрелись более нарядно, жизнерадостней. На душе было веселей. А может, вся причина была в том, что я стал сыт?
Домой идти не хотелось. Я подошёл к проезжей части и поднял руку. Одно такси промелькнуло, так и не остановившись, второе сделало то же самое, когда, наконец, третья машина без признаков шашечек остановилась подле меня. Это был спортивный «Jaguar».
- Куда? – спросил мужчина за рулём в спортивном костюме, когда я открыл низкую дверцу.
- На Толстого 21? – ответил я.
- Где это?
- А хрен его знает.
- 20 гривен, - пожевав губами и подумав, ответил спортсмен.
Тепло, вырабатываемое из пищи, приятно распространялось по моему телу и торговаться не хотелось. Да и класс машины. Я благоволю к «итальянцам», но и к «британцам» неравнодушен. Внутри было уютно, как в болиде. Я люблю гоночки.

*****

Нитка была порвана. Я сам её порвал, когда вернулся домой и открыл дверь в гостиную. Васыль заехал за мной toshiba. Precisely (14) в назначенное время я уже был на работе. А вот Аркадий Михайлович был 16 минут late (15). К тому времени, как он приехал, я успел познакомиться с персоналом телеканала, в том числе своей секретаршей – девочкой недавно после декрета; Оксана показала мне мой кабинет, угостила кофеём и главным режиссером, он же генеральный продюссер, мужчиной примечательным в двух отношениях. Во-первых, внешность: его нос стоил носов Жерара Депардье и Жана Габена вместе взятых, да ещё и в квадрат; он больше напоминал trunk (16) у слона. Во-вторых, фамилия: Дорошенко. И все это при имени Лазарь. Лазарь Иванович вообще-то его звали, но он больше любил, когда к нему обращаются просто: Иванович. Малый моих годов, только младше, был парнем интеллигентным, умным, не промах, с немецкой дотошностью в делах, и с лёгкой светской небрежностью в разговоре, так казалось. В основном он и начал вводить меня в курс дела, а я постепенно втягиваться.
Через день нагрянуло 1-ое мая. Такого размаха, таких демонстраций, когда праздновали Праздник Советской страны, конечно не было. С красным кумачом прошло несколько колон трудящихся, в основном пенсионеров, совсем молодые люди поглазели на них, как на экзотику, некоторые присоединялись, на том и всё. Правда, очень интересные шли дискуссии, баталии в прямом эфире. Мне тоже очень сильно хотелось в бой. Это были выходные, но мы работали. Не секрет, что у телестудий нет отдыха; даже если завтра конец света, они будут транслировать.
3-го числа зацвели вишни, а когда ещё одним погожим вечером на огонёк в открытую форточку ко мне на кухню влетел майский жук и тяжко приземлился на кучу картофельных очисток в мойке из нержавеющей стали, я понял: май. Нельзя было не вспомнить из Ильфа и из Петрова: «Это май-баловник, это май-чародей веет свежим своим опахалом». В свете стихов мне стало жаль жука, а ведь когда-то я бессовестно обдирал им крылышки, чтобы сдать в аптеку за 2 коп. пара; а на потеху что проделывалось? - уроды малые. Сейчас он их расправлял, тужился, рожки шевелились, но перевернуться на лапки не получалось. Мне было стыдно за самое себя и чтобы хоть как-то искупить свою вину, я взял его в кулак и вынес на улицу. Я подсадил его на липу, но он упал. Я посадил его более тщательней, подождал, пока он не закрепился прочно. Я думал он тотчас улетит, но он пополз куда-то в глубь листвы. Уходить в стены ещё не хотелось, и я присел на лавочку на детской площадке с песочницей, качелями и закурил. Дым не улетучивался - только клубился, ветер его не рвал; его, при желании, можно было вдыхать снова. Побеленные на ярд от земли известью trunkи (17) деревьев нарядно смотрелись на тёмном. Ноздри щекотал не только аромат дыма, но и вишенной пыльцы. Оставленные на ночь машины красиво отблескивали под фонарём.
«Как упоительны в Малороссии вечера», - пришло мне на ум, как-то само по себе. Однако когда я взглянул на часы, оказалось что уже календарная ночь: табло показывало 0:01:15.
«Тиха украинская ночь.
Прозрачно небо. Звёзды блещут.
Своей дремоты превозмочь
Не хочет воздух. Чуть трепещут… - тотчас и без надрыва всплыло в моей памяти другое. - Как удивительно тонко подметил Александр Сергеевич. Всё так: и с ночью, и с небом, со звёздами и воздухом. Такое впечатление, что поэт никуда и не уходил, что он сидит сейчас со мной на лавке и строчит».
Я набрал полные лёгкие. Задержал. Выдохнул. Вздохнул. У меня было такое чувство, что посиди я ещё немного, сам начну кропать. Я понял, что у меня лирическое настроение, с тем пошёл и спать.
Первомайские праздники ушли, но приближалось 9-ое Мая. 6-го мая я попал ещё на один праздник – праздник бокса. Поздно вечером состоялся поединок Риккардо Майорга vs. (18) Оскар де ла Хойя, по прозвищу «Золотой мальчик» за звание чемпиона WBC в первом среднем весе. Что это был за бой! Всё началось ещё на пресс-конференции. Начало положил промоутер Майорги легендарный Дон Кинг, с волосами, словно он только что с электрического стула, который сказал, что они делают де ла Хойе большое одолжение, согласившись на бой с ним, и что после этого поединка он сможет уйти из бокса и сосредоточиться на промоутерской деятельности. Затем слово взял сам Майорга, который обрушился со словесными обвинениями и угрозами на де ла Хойю. Никарагуанец оскорблял жену «Золотого мальчика», сына «Золотого мальчика», самого «Золотого мальчика», его происхождение. По всей видимости, слов показалось ему недостаточным, и он, не переставая говорить с трибуны, наклонился в сторону де ла Хойи и ударил его ладонью по затылку, после чего оба боксера начали толкаться и кричать друг на друга; как бык напирал Майорга, хотя и имел прозвище «Матадор». Нужно было обязательно отквитать, я болел за «Золотого Мальчика».
Страсти перед битвой достигли предела. Майорга выглядел внушительно. Плотно сбит, имеющий каменный подбородок, и приверженец агрессивного стиля боя, исповедуемый им ещё со времён уличных драк, он был in black trunks (19). «Золотой мальчик» хоть и был старше на год, действительно выглядел как мальчик ещё и для битья. Разминая челюсть, он сбросил халат и оказался in dark blue trunks (20). Ну, сущий подросток… У меня похолодели ноги в носках. Наконец рефери Джей Нейди вывел боксёров на ринг, они посверлили друг дружку глазами, грянул гонг, начался первый раунд.
Драчун Майорга бросился в атаку с первых же секунд, выбрасывая руки, как паровые молоты. «Золотой мальчик» хоть и был по внешности похож скорей на итальянца, неожиданно всем напомнил, что он таки мексиканец. Он сам ринулся в атаку, под эти кулачищи и это с первого раунда.
«Что он делает, - пронеслось у меня в голове. – Кто ж так бьётся! У тебя же техника, нужно постараться перебоксировать его, оглушить ударами в trunk (корпус), измотать, чтобы он выдохся, а там и видно будет…»
Куда там… Мальчик дрался в лучших традициях «латиносов».
«Хоть бы он не попал», - думал я про себя, глядя как перчатки Майорги со свистом рассекают воздух, и лупят по де ла Хойе, к счастью в блок. Вдруг Майорга упал. Секунду назад он ещё делал чудовищный размах, а тут уже на настиле. Я решил, что он оступился. Но когда рефери начал отсчитывать секунды, я понял, что это нокдаун. Майорга быстро встал, но когда он стал, на его лице было недоумённое выражение, как если быка огреть молотом по башке. Бой продолжился и «Мальчик» прессинговал до гонга, словно перепутав и забыв, что это не он Майорга. На повторе стало ясно, от чего рухнул «Матадор». Прошёл правый кросс, а потом в челюсть коронный удар «Мальчика» - левый боковой. Во втором раунде характер боя не изменился. ла Хойя продолжал действовать агрессивно. Большая часть его ударов достигали цели. Однако он не смог использовать выгодные моменты во второй трехминутке и завершить поединок досрочно. В третьем раунде Майорга выровнял ситуацию, загнал Хойю в угол, нанёс несколько скользящих апперкотов. Я слышал как тренер «Мальчика» кричал ему: «Что ты там делаешь?! Выйди оттуда, используй джеб».
В четвертом раунде вновь преимуществом владел де ла Хойя.
В пятом раунде преимущество мексиканца стало еще более заметно, а в шестом раунде он сумел добиться победы. Де ла Хойя нанес де ла Майорге целую серию ударов в голову. Причем никарагуанец стал падать еще после очередного удара соперника с левой, но Оскар успел нанести еще несколько ударов. Рефери Джей Нейди поединок в этот момент не остановил, позволив никарагуанцу продолжить бой. Де ла Хойя практически сразу после продолжения поединка градом выбрасываемых зуботычин третий раз послал прижатого к канатам соперника в нокдаун, сам на радостях упал и, таким образом, добился победы. После боя они обнялись, как молочные братья. Всё-таки, думаю, без PR-акций в этом поединке не обошлось. «Золотой мальчик» отличный шоумен, великий промоутер, это строго доказано. 8 «лимонов» он зашиб только за выход на ринг. Но, тем не менее, и боксёр блестящий. Недаром он был чемпионом мира в шести весовых категориях, недаром. Всего раз! за свою карьеру был в нокауте (от Бернарда Хопкинса) – «Непростой мальчик». В принципе «мальчик» был в возрасте и собирался заканчивать карьеру; объявили, что чемпион задумывает провести ещё один бой, может, против американского негра Флойда "Красавчика" Мейвезера, который недавно победил Заба Джуду в бою за чемпионский пояс IBF в полусреднем весе и всё. Я ещё долго не мог уснуть, расходившись поединком.

*****

На день победы я сам рвался в бой. В бой рвалась вся природа: всё очухивалось ото сна, от зимней спячки; каштан, понимаешь, зацвёл. Но погода была ненастной. В Москве пришлось разгонять тучи реагентом, но в Киеве обошлось. Ветераны на центральных улицах начали собираться уже с утра. Дряхлые победители, бряцая орденами, отправились в шествие по Крещатику. По дороге их перехватил Виктор Ющенко. Он поздравил победителей, всплакнул, вспомнив своего отца, выпил фронтовые 100 грамм и нехотя поел каши из железной миски. Больше возможности следить за событиями V-дня у меня было мало, так как предстояла работа. Шоу намечалось на вечер. Я был сегодня в приподнятом настроении и ударе: а мне сегодня утром звонила Катенька, дочка. Сказать по правде, когда я проснулся, то начало бить мандраже. Но когда раздался её звонок, всё прошло, как с яблонь белый дым (они как раз зацветали, но по опыту я знал, что они скоро и опадут). Все фобии, страхи и наваждения сгинули, слушая её голос. Она звонила, чтобы поддержать меня (не забыла!); попутно она спрашивала, когда я приеду, так как соскучилась. Я отвечал, что скоро, хотя после таких слов готов был паковать манатки тотчас и ехать без них. Она рассказывала, как с девчонками ходила на новый аттракцион, и как там было круто… я слушал, слушал и не мог наслушаться. Незримое, но мощное тепло шло по проводу, оно закаляло меня, как закаляет сталь, как духовка закаляет рыхлое тесто, превращая его в твёрдый кекс.
«Не боись, папа. Будь спок», - как можно было бояться после таких её слов напоследок? Нет, когда я отнял горячую трубку от уха, я не страшился ничего, в то время как даже чёрт боится ладана, а бог козней дьявола.
Ровно в 9 p.m. (21) я начал передачу.
- Добрый вечер, уважаемые телезрители, - таковы были первые мои слова, понёсшиеся в прямой украинский эфир на частоте несколько сот МГц. - В эфире программа «Остро с Александром Сергеевичем», - продолжил я, делая акцент не на своём имени, на французский лад, на последнем слоге. - Я её ведущий, Александр Сергеевич. В гостях у меня Владимир Александрович из Партии Регионов…
- Здравствуйте, - поздоровался он. Это был седой мужчина.
- … и Владимир Николаевич из блока «Наша Украина».
- Добрый вечир, - полетело на спутник Sirius 2, где на 11766 мегагерцах можно было смотреть сигнал уже и в других странах. Это тоже был седой депутат, но похожий на мышку, а тот на крыску.
- Тема сегодняшней передачи «Великая Отечественная Война, - продолжил я. - Проблемы поколений». Формат передачи очень простой: игроки дискутируют между собой, но в жесткой последовательности и через меня. Регламент составляет 30 секунд каждый. Ведущий имеет право на ремарки, уточняющий вопросы, направляющие в русло программы реплики, et cetera (22). Всё это будет перемежевываться двигателем прогресса - рекламой. Согласны?
- Вполне, - ответил «регионал».
- Цилком, - вторил ему «нашист».
- Хорошо, тогда слушай мой первый вопрос. Почему ветераны живут плохо?.. Кто будет первым отвечать? – Я посмотрел на обоих гостей, желая инициативы. Но пауза нависла, и я обратился к регионалу с предложением:
- Вы?
Регионал сделал уважительный жест, такой как уступить старушке место в троллейбусе или пропустить даму вперёд, или подать ей же руку при сходе с подножки, передавая первое право ответа своему визави, но, по сути, это была отмашка.
- Добрий вечір, - ещё раз поздоровался Владимир Николаевич. - Я хотів би подякувати за надану можливість привітати ветеранів з Днем Перемоги, побажати їм щастя, здоровя, довгих років життя, всього найкращого. 61 рік пройшов з тих часів. Та ніколи нам не забути цих уроків війни. Скільки вона наробила лиха. Багато хто не повернувся додому, багато хто прийшов каліками, з душею назавжди опаленою війною. Десятиліття відокремлюють світ від тих травневих днів, коли відгриміли останні залпи найбільшої в історії людства війни. Проте, непідвладний часу подвиг переможців, які відстояли волю, честь і незалежність Вітчизни, очистили рідну землю від чужоземної навали, принесли волю поневоленій Європі, зламавши хребет фашистському звірові. Україна внесла гідний, визнаний світовим співтовариством внесок у цей подвиг. Двічі пронісся над нею вогняний смерч під час героїчної оборони і переможного визволення…
Несмотря на отдельные слова, речь была мне, в общем, понятна. В последнее время я каждый вечер смотрел украинское телевидение, по ходу заглядывая в приобретённый по дешёвке «Російсько-Український Словник», таким образом продвигаясь в изучении, но пока английский знал всё-таки лучше. Пока депутат лил воду, это и глухонемому было понятно. Но что будет, если вдруг пойдёт конкретная речь?.. Между тем он продолжал:
- ...Саме на нашій землі розгорілася перша танкова битва, і відбулися перші значні оборонні операції, які ще в 1941 році поставили під сумнів план "Барбароса". На території України здійснено найбільш масштабні з всесвітньо відомих наступальних операцій, у тому числі історична Корсунь-Шевченківська. За звільнення України високого звання Героя Радянського Союзу відзначено близько чотирьох тисяч воїнів, а це - третина всіх Героїв за період війни. Ми по праву пишаємося тим, що зробили для перемоги наші земляки. 55 з них повторили подвиг Олександра Матросова…
Я нажал клавишу, тот ещё что-то говорил, но звука не было – я отключил его.
- Раз, раз. Що таке?.. Мікрофон зламався, - сказал нашист, щёлкая по нему пальцем.
- Нет, я выключил его, - быстро проговорил я, опасаясь, чтобы он и в самом деле не испортил микрофон.
- Чому?! – Он поднял на меня глаза, полные негодования и праведного гневу наполовину с непониманием.
- Положенные вам полминуты истекли, - пожал я плечами.
- Але ж дайте закінчити!
- Заканчивать надо было в 30 секунд, Владимир Николаевич, мы же договаривались, - мягко, но твёрдо сказал я. - Тот же самый вопрос вам, - обратился я уже к регионалу, - только перефразированный: почему победители живут хуже побеждённых?
- Ну, прежде всего, я тоже хотел бы поздравить ветеранов с Днём Победы. Я как человек, не рожденный во время войны, не знающий, что такое война, хочу низко склонить голову перед вами за то, что вы спасли нашу жизнь, спасли нашу страну. Действительно, это был великий подвиг всего советского народа и то, что вы говорите, Саша, очень печально и стыдно. У нас, у людей, которые при власти, всегда есть своя борьба. Наша борьба не заканчивается никогда - это борьба за собственный народ, за собственную страну. Наша партия, «Партия регионов», выиграв на выборах, всегда будет бороться за то, чтобы улучшать социальное обеспечение ветеранов, тех людей, кто в горниле ужасной войны…
- Почему победители живут хуже побеждённых? - напомнил я.
- Не перебивайте меня… - Он неприветливо глянул на меня.
- Это моё право, Владимир Александрович, - напомнил я.
- Чепуха, мои тридцать секунд ещё не вышли.
- Продолжайте, - сказал я.
- Да, так вот… о чём это я?
- О горниле, - напомнил я.
- Каком горниле? - недоверчиво посмотрел он на меня.
- Криворожстали, - подсказал ему нашист, с ехидной улыбочкой. Это не пошло в эфир – микрофон был ему мною отключён, помните?
- Ужасной войны, - подсказал я.
- Да. Невиданные жестокости войны – многие десятки миллионов человек погибших и искалеченных на войне, в гитлеровских концлагерях, потерявших родных и близких, испытавших ужасы войны – заставляют даже не воевавшие поколения задаваться вопросами: «Кто виноват?» и «Что делать, чтобы это не повторилось?». – Он на мгновение замолк, но потом заговорил вновь в темпе крещендо. - Главную роль в победе над агрессивными силами империализма, над фашизмом сыграл советский народ и его Вооружённые Силы. В этом подвиге, равного которому ещё не знала история, слились воедино и высокий профессионализм…
- С двумя буквами «ф», - опять выкрикнул с места нашист. Это было таким тоном, как если бы у него открылась язва и лопнул жёлчный пузырь.
- … военноначальников, и величайшее мужество воинов, и самоотверженность тружеников тыла, – с несгибаемостью патефона продолжал регионал, даже не запнувшись. Он был неумолим. - В День Победы мы воспеваем славу беспримерному подвигу нашего народа, воинов на фронте, за линией фронта, тружеников тыла. Поём гимн беспримерному героизму, храбрости, бесстрашию, самоотверженности советских людей, которые всё отдали для победы: труд, кровь, а двадцать миллионов из них – жизнь. День Победы – это и день скорби, день памяти об этих двадцати миллионах, погибших на фронте, в концентрационных лагерях, на временно оккупированной фашистами территории. День Победы – это суровый урок и грозное предупреждение тем чёрным силам, которые вынашивают идею о новой войне, которая грозит гибелью человечеству. День Победы – это торжество разума над безумием, это день мира, день надежды на то, что никогда человечество не испытает ужасов войны, что вечный мир восторжествует на нашей чудесной планете, имя которой Земля. – Он умолк, сложив руки на груди.
- Я не згоден так працювати, - прорвался в эфир нашист. - Ви мені не дали закінчити, а йому його демагогію дали. Чому ви його не зупинили, адже він перебрав свої 30 секунд?
- Что?! – взерепенился регионал. - Да как вы смеете о ветеранах так говорить?! Вы вообще знаете, что такое демагогия?! Это у вас демагогия!
- Це у вас демагогія...
- Нет, у вас.
- Успокойтесь, Владимир Александрович, Владимир Николаевич, - решил вмешаться наконец и я. Я жаждал драки, но они даже и не подумывали взяться за стаканы, предусмотрительно установленные под носом у каждого на трибуне, чтобы облить друг друга водой. - Владимир Николаевич, значит, я досчитал время которое отнял у него своим вопросом, вот и всё. А демагогия, - это в нашей передаче всё, что свыше 30 секунд. Хотя конечно лучше бы всем прямо отвечать на мои вопросы.
- Правильно, Шурик, - поддержал меня регионал.
- Александр Сергеевич, - напомнил я.
- Ладно, ладно…
- А у нас есть дозвонившийся. Говорите, пожалуйста, вы в эфире.
- Алло… Це «гостро»?
- Да, говорите.
- Питання до панів депутатів...
- Откуда вы? – прервал я старушачий голос. – Представьтесь, пожалуйста.
- Орест Тимофійович. Місто Теофіполь. Наш народнообраний президент Віктор Ющенко закликає до того, що Верховна Рада має визнати вояків ОУН-УПА, зокрема щоб надати воякам УПА статусу учасників бойових дій у Другій світовій війні, так само як і червоноармійцям... Чи готові підтримати пани депутати президента?
- Паны депутаты... – шутливо обратился я к обоим. – Давайте, пожалуй, начнём с Владимира Николаевича. Но сначала насладимся урчанием двигателя прогресса. Реклама на нашем канале.
Реклама шла недолго-немало: минуты 3, 4. У себя на Родине я привык к тому, что в это время возникают наиболее жаркие споры, и пользуясь тем, что избиратель отвлечён и смотрит рекламу женских прокладок и детских подгузников, - частенько с матершинкой могущей перейти даже в рукоприкладство. Здесь же наблюдалась иная картина. Один депутат позвонил жене, другой причесал волосы. Видно, сказывалась более западная долгота.
- Итак, напомню, что вы смотрите программу „Остро с Александром Сергеевичем”, - напомнил я, когда двигатель прогресса заглох. – Слово предоставляется представителю „Нашей Украины”. Так признавать или не признавать, Владимир Николаевич?
- Дякую, Олександр Сергійович. Перш за все, визнання УПА потрібне не лише воякам, а й наступним поколінням. Тому мова має йти не про зрівняння воїнів УПА в правах з радянськими вояками, а про особливий статус вояків УПА. Можливо, за матеріальними пільгами статус має бути однаковим з воїнами радянської армії, але й тільки. Суспільство вже визріло до нового, нестереотипного погляду на проблему Української Повстанської армії. Між тим, таких стереотипів у даній справі, якою досі по-серйозному держава не займалася, більш ніж досить. Перший стереотип полягає в тому, що вояки УПА нібито потребують зрівняння у правах з вояками Радянської армії. Однак, Радянська армія лише в частині своїх дій боролася за Україну. Це мало місце тоді, коли вона протистояла фашизму, який намагався знищити цілі народи. В іншій частині своїх дій Радянська армія захищала режим Сталіна, сприяла встановленню дикунських тоталітарних порядків в Україні та інших державах Європи, своїми завоюваннями допомагала вбивству народів, в…
- Это поклёп и брехня… - прервал я его.
- …в тому числі й українського, - прервал он в свою очередь и меня. – Ви ставленник Москви і я знаю все, що ви скажете, але ж слухайте далі... Причому, вояки Червоної армії у більшості своїй не здогадувалися, що поряд з позитивною місією несли не меншу негативну. Тому іноді дивувалися ставленню до себе з боку населення Чехії, Угорщини чи тієї ж Західної України. Водночас, УПА боролася за незалежну Україну, в якій ми всі сьогодні живемо.
- Убивая цивильных поляков, евреев и своих соотечественников украинцев? – вклинился я со своим скепсисом.
- Гауляйтер Східної Прусії, рехскомісар України Еріх Кох сказав: „Мені потрібно, щоб поляк при зустрічі з українцем вбивав українця і, навпаки, щоб українець вбивав поляка. Якщо до цього по дорозі вони пристрелять ще й єврея, це буде як раз те, що мені потрібно”. Це все штучне. Це пропаганда. А ви знаєте, що НКВС-ники перевдягались у форму бійців УПА і творили безчинства? Закиди щодо співпраці з німцями, які сьогодні є з боку комуністів, смішні вже самим тим, що лунають саме з їхнього боку. Адже саме СРСР підписав з фашистською Німеччиною угоду про дружбу. Саме Москва підписала таємний пакт Молотова-Ріббентропа про розподіл Європи. Саме СРСР разом з Німеччиною на виконання цього пакту напав на Польщу та провів спільний радянсько-фашистський парад у Бресті. Фашистам не потрібна була незалежна Україна. Їм були потрібні землі на Сході. Очевидно, що УПА мала свою власну мету, незалежну від німців, і йшла до неї всіма наявними силами. Мета ця – незалежна Україна. Звинувачення на адресу УПА в злочинах проти мирного населення має принципову недоречність. Чомусь про ці „злочини” не пам‘ятає саме населення Західної України і одностайно вважає УПА героями. Натомість, населення дуже добре пам‘ятає про злочини проти мирного населення з боку тих, з ким УПА боролася. Цю недоречність досі не здатна пояснити жодна пропаганда.
Я нажал кнопку. Нашист тут же замолк, словно я выключил не микрофон, а его.
- Владимир Александрович, ваша очередь.
- Давно пора. Наш лидер, лидер «Партии регионов» Виктор Фёдорович Янукович чётко заявил что он против включения в коалиционное соглашение пункта о признании ветеранами войны воинов Украинской повстанческой армии. – На этом он вдруг проглотил язык.
- У вас ещё 25 секунд чтобы говорить, - напомнил я.
- Этим всё сказано. Я помолчу.
«Да что такое, клещами всё нужно вытягивать, - подумал я. - Не буду же я тебя тянуть за язык». Почему я должен языки всем развязывать?
- Ну, что ж, похоже, это тот случай, когда краткость - сестра таланта. А у нас в студии звонок. Алло…
- Я против признания УПА, - раздался тоже не молодой голос. - Я не понимаю, как можно признавать этих бандитов, фашистких поборников, стреляющих в спины своему населению. Я категорически против признания бандеровцев.
- Кто вы, откуда?
- Семён Иванович Мусин-Поводов, ветеран, инвалид. Николаевская область.
- У вас есть вопросы? Пожалуйста, хоть к представителю «Партии регионов» хоть к «Нашей Украине».
-У меня нет никаких вопросов. Это бандиты. И Янукович бандит и Ющенко. То, что мы строили, вы всё разворовали. Прихватизировали народное добро, жируете там. Вы все бандиты. Сталина на вас не хватает.
- Спасибо, - сказал я, но ветеран уже не слышал. Он бросил трубку в сердцах. – Кто будет комментировать?
- Я, я хочу, - поднял руку нашист.
- Давайте всё-таки „Партия регионов”. Владимир Александрович…
- Ось вона московська свобода слова. Ви працюєте на Москву, на „Регіони”, дивіться всі, - крикнул нашист.
- Милостивый государь, я работаю на канал и сам на себя... – начал я, с трепетом прдвкушая, как сейчас ужалю...
- Саша, та пускай уже выступает первый... – вдруг вступился за него регионал. Trunk (23), я бы его сейчас порвал. Тоже мне апостол Павел нашёлся. Чего это он со мной фамильярничает? Он, наверное, вообразил, что если разговаривает со мной на одном языке, то одной крови. Придурок. Всё-таки малоросс, он и есть малоросс. Не дорос!
- Вы предоставляете ему слово первому? – учтиво осведомился я.
В ответ он так милостиво кивнул головой, словно опасаясь чтобы не спала корона.
- Владимир Николаевич, будьте любезны.
- Дякую, пане Олександре, - язвительно поблагодарил он. - Шановного ветерана ввели в оману. Він продукт московської промивки мізків. УПА – це не фашистські поборники, що стріляють у спину. Взагалі-то це метода загороджувальних загонів НКВС. Через УПА український народ виявив свою дивовижну силу духу. Він наодинці протистояв десятиліттями чи не наймогутнішій країні світу. І це в той час, коли боролася лише частина українців. А інші народи СРСР і Європи, починаючи від східних німців і закінчуючи чехами й угорцями, не наважувалися на найменший опір. Ненавидять лише того, кого бояться. Саме тавро „бандерівець”, яке україноненависники ліплять до місця і не до місця, часом ледь не до кожного українця, свідчить, що так, як силу українського повстання, „совки” ненавиділи і боялися мало кого. І правильно робили. Адже, зрештою, саме відроджена Україна зруйнувала імперію.
- Протестую, - сказал я, думая о том, что же это молчит этот балбес, регионал. Понятно, что микрофон выключен, но хотя бы руками помотать мог, заявить эмоции в эфир. – Её разрушили в Москве.
- Протест відхилено... Тому заклики вітчизняного політикуму до подальшого „детального вивчення” питання УПА є глибоко лицемірними. Невже 14 років незалежності було мало для такого вивчення? Радянські вояки завжди користувалися шаною. Тому воїнам УПА слід спішити дати можливість скористатися шаною тієї держави, за яку вона боролися, хоча б на схилі життя.
Природно, рішення щодо УПА не сподобається деяким, наприклад Наталі Вітренко з компанією (здесь он косо посмотрел на Владимира Александровича). Однак, це не має бути перешкодою. Цій компанії не подобається саме існування незалежної України, але це не значить, що нашій Вітчизні не треба жити. Необхідно позбавлятися ілюзій про можливість примирення з тими, хто відмовляє в праві на існування Україні й українському народові.
Треба чесно зізнатися, що в країні живе певна частина населення (на щастя, не така велика), яка вважає, що єдиною помилкою СРСР у політиці щодо українського народу було те, що не було вбито ще додатковий десяток-другий мільйонів українців, щоб Україна вже ніколи знову не піднялася.
Рівень нелояльності окремих громадян до України відверто дивує. Чимало людей приїхали в Україну невідомо за чим (здесь он посмотрел на меня), і не приростуть до української землі вже ніколи. Однак, для багатьох інших Україна стала доброю землею, де „кожен бурят може стати прем‘єр-міністром”, значно добрішою за землі їхнього походження…
- Всё, вы и так перебрали время. Первое, вы – не прокурор, так что не надо огульно меня обвинять иначе я брошу в вас камень, и вас завалит. Кстати, под «каждым бурятом» вы намекали на действующего премьера Еханурова, что-ли? - осведомился я, чтобы было понятно телезрителям.
- Почему намекал? Я говорил прямым текстом. – Эта фраза в пылу была сказана русским языком, правда не безупречным. «г» было безнадёжно мягонькое. Неужели и я так когда-то говорил?
- Как вы относитесь к НАТО? К Европе? – задал я чисто риторический, но провокационный вопрос.
- Хорошо относимся. Мы вообще туда идём, - безапелляционно и гордо заявил он. И «о» у него идёт как «о», а не «а». А вот так я никогда не говорил – так говорят в Поволжье.
- Ясно. Значит для вас европейский суд – самый гуманный суд в мире. Но Евросоюз не всех вас погладит по головке и вряд ли пожмёт вам руку, если вы туда и дойдёте. Ведь согласно Нюрнбергского процесса воины УПА решительно признаны фашистскими преступниками. – Для создания спецэффекта я изобразил на своём лице скорбь, но недолгую. - Владимир Александрович, вам слово, но после коротенькой рекламки.
Рекламная пауза на этот раз не была такой безмятежной. Никто не звонил любовнице, никто не вычёсывался. Оранжевый, что было его ошибкой, продолжил по инерции спорить:
- Де Голль сказал: «Если бы я имел такую армию, как УПА, то немецкий сапог не топтал бы французскую землю».
- Голь на выдумку хитра, - парировал я с дъявольскою улыбкой и, разведя руками и лучезарно улыбаясь добавил. – Французкая народная поговорка. Французы.
Вообще чуть не вывернулся, каналья, молодец. Ушлые типы эти бандеровцы. Зря мы не добили этих поляков. Тяжеловато совладать с ними будет, но ничего. С другой стороны всё это пустой звук – его никто не слышал. Аудитория купилась на мои слова. Последнее слово, как всегда за русскими, за Москвой. Так было, так и будет.
- А я вообще не слышал, что он такое говорил, - проговорил вдруг регионал, почесав затылок.
- Кто?- уставился я на него.
- Голь.
- Ну, для этого нужно две вещи, одна из них: знать как минимум язык, это даже если он такое и говорил б, - прокомментировал я. - Так что учите его, сударь, раз хотите в Европу. – А вот эти слова я адресовал уже нашисту.
- Да как вы смеете мне указывать?!! – Оранжевый побелел. Потом как попкорн взорвался. – Как вы смеете говорить со мной таким тоном?! Вы приехали сюда в гости, так ведите себя…
- Отнюдь, в данный момент это вы у меня в гостях, - перебил я его, чувствуя большую слабину и что нужно дожать. Ошибка его заключалась в том, что он страшно занервничал, потерял контроль над собой. – А ведёте себя, как parvenu (24). - В свою интонацию я вложил немножко пренебрежения, немножко отвращения; довольно злобным вышло заимствование.
- Ах ты кацап вонючий… - Он конечно же нее знал ни французского, ни английского, ни русского. Я твёрдо знал: человеку, похожему сейчас на разворошенное осиное гнездо, любое сорвавшееся с моих уст непонятное слово, даже если это чихание, показалось бы гнуснейшим оскорблением. Лицо его покрылось классическими красными пятнами, он встрепенулся и начал бежать на меня.
- А вот это уже mauvais ton (25), - ввернул я другое иноземное словечко, подсмотренное, кажется, у Пушкина. - Возьми себя в руки, ты. – С этими словами я выплеснул стакан со своей «газировкой» ему прямо в надвигающуюся на меня физиономию. Он вздрогнул, словно его облили кислотой и, к счастью, остановился. Может он по-депутатскому хотел просто поломать мне микрофон, может намеревался начистить рыло… В любом случае, в поединке со мной ему ничего не светило: я чуть (выше и моложе). К тому же у меня железный принцип: стариков и детей не бью. Вода его остановила, но когда он остановился, то являл собой печальное зрелище; Дон Кихот по сравнению с ним казался бы грозным рыцарем. После короткой пробежки он запыхался, седые, чинно зачесанные некогда волосы, сейчас намокли, coiffure (26) слиплась и торчала паклею, на очках пузырилась углекислота. Он снял очки, достал платок и начал яростно тереть сырые и запотевшие стёкла («минералка» была охлаждённой). Он, наверное, потому и остановился, что вода залила ему обзор, и в очках стало ничего не видать. По глазам я видел, что он готов броситься снова (я бы этого не вынес), поэтому сказал:
- Уважаемый господин депутат, мы не на корриде, поэтому нечего на меня бросаться. Вернитесь на место немедленно.
- Володя, ты чего, в самом деле? – удивился регионал. – Ты что, обиделся?
Я вдруг понял, чё бело-голубой так вяло бросался. В кулуарах это, наверное, только недруги, где за бильярдом, в буфете, в курилке и возле окошка кассы частица «не» становится фантомом.
- Та йдіть ви під три чорти оба, – не постеснялся в выражениях оранжевый. Он был всё ещё очень эмоционален. Кровь прилила к полненьким щечкам, окрасив лицо крайнего „правого” в крайне „левый” цвет. Бледное, как БЮТ (27), веко дёргалось в мою сторону. - Я зараз йду. Але я йду, щоб повернуться. Ми перевіремо ваш телеканал. Я цього так не залишу. – И он, оборвав микрофон, ушёл за кулисы.
Признаться, я и сам частично потерял контроль. Оказалось, что мы были в эфире, так что скандал транслировался n-нное время. Я нашёл нужным сказать телезрителям:
- Уважаемые телезрители и будущие участники программы. Она называется «Остро с Александром Сергеевичем», а не «Тупо с Шуриком» или «Оскорбляя ведущего» или ещё как то. По правилам передачи я имею право на свои реплики, и даже острые. Кому такой формат не нравится, может не приходить и не смотреть. Итак, продолжаем нашу передачу. Как я и обещал, вам слово, Владимир Александрович.
- Александр Сергеевич, напомните, пожалуйста, вопрос, а то я уже забыл.
- Пожалуйста: инвалид с Одесской области говорил, что Янукович бандит и Ющенко. То, что они строили, вы всё разворовали. То, что жируете здесь. То, что вы все бандиты и что Сталина не хватает.
- Да. Вспомнил. Спасибо, Александр Сергеевич. Мы – не бандиты. Мы ничего не разворовывали. Наоборот мы строили… - Далее пошло-поехало в таком же духе. Я не сильно на него напирал. Была ещё одна реклама, а вскоре передача и подошла к концу.
Лазарь Иванович не дал мне сойти со сцены – он первым поднялся сам. Он был в паршивом джемпере и до блеска заутюженных брюках.
- Смотрел. Видел. Хвалю. – В знак признательности он пожал мне руку двумя своими, немного наклонившись в наклоне.
- Чтоб ты не сомневался, Иванович, - развязно произнёс я. То же самое касается узла галстука.
- Ах, Александр Сергеевич, Александр Сергеевич. Сомнения всегда есть.
- Но я их развеял? Признавайся.
- Частично, Александр Сергеевич, только частично. – Он мелко и быстро почесал адамово яблоко. – Мы несколько отклонились от сценария…
- Неужели будешь бранить? – Я весело посмотрел на него.
- Ой, буду бранить, буду бранить, Александр Сергеевич. Вы всё-таки исхитрились выгнать участника – а вот тут (сухонький перст сильно ткнул меня в грудь) я вас поздравляю.
Мне пришлось вторично пожать ему руки.
- Ты знаешь, это меня немного и беспокоит, - начал я, потирая свой подбородок.
- А меня, вы знаете, нет. Это дело Аркадия Михайловича. Я человек творческий – моё дело рейтинги. Чую я, они поползут. – Он мелко потёр ладошки. - Так разрешите ещё раз поздравить вас, дорогой Александр Сергеевич, с почином. Скажем так: со своей стороны я доволен вами.
И в третий раз я пожал обе ладони Иваныча.
Вторым лицом, кто поздравил меня, была моя секретарша, Оксанка. Она стояла в сторонке, пока я беседовал с Лазарем.
- Александр Сергеевич, это было не забываемо, - сказала она и смутилась. – Вы смотрелись очень на высоте, - смутилась она ещё больше. Странное дело, Оксана оказалась пугливой, как линь, - старая школа; не знаю, как в Киеве, но в Москве в мои дни чаще приходилось иметь дело с развязностью.
- Ну, конечно я стоял на помосте, - пошутил я. - Но это идиотская шутка. А если говорить, положа руку на сердце, то во многом я обязан и вам. Вы вручную проделали обширный кусок теневых, а если говорить образно, то полевых работ, - подготовили мне почву. Моё же дело – это дело техники. Так что это кооперативный успех, моя дорогая.
- Правда, Александр Сергеевич? Вы находите мой труд удовлетворительным? – она впервые робко взглянула на меня.
- Очень, - засмеялся я и шутливо обнял её за плечи. Грудастенькая девочка. Ничего так. - Пойдемте, отпразднуем всё глотком вина. Всё, всем спасибо, все свободны, - крикнул я остальным сотрудникам.
- До свидания, Александр Сергеевич, – раздался мне в ответ разнобой, впрочем, не от всех: голосов было явно меньше, чем персонала.
«Ничего, привыкнут», - подумал я.
- Что там из вина имеется в наших подвалах? - спросил я свою помощницу.
- Всё, что купили, всё есть, Александр Сергеевич.
- Ага. Давайте, мадера.
Я бы вообще херес. Но:
«Мадера, – вспомнил я, - женский коньяк. Ей будет женский, а мне – коньяк, что есть убийство двух зайцев».
- Так, вы пока приготовьте там, а я разгребусь со стола… - С этими словами я вошёл в свой кабинет и вздрогнул: за моим столом сидел человек: Аркадий Михайлович ждал меня в моём кабинете.
- Вы прямо как домовой, господин директор, - сказал я радостно (радости не было).
- Садись, Александр Сергеевич, надо поговорить. – Он указал мне на стул перед моим столом.
Я повиновался, развалясь на сидении. Оно было хуже моего: жёстче и шатче, но это всегда так.
- Ну, во-первых, я хотел поздравить тебя с выходом в эфир, - буркнул он.
- Спасибо.
- Ну, заставляешь меня поволноваться вообще-то.
- А чё волноваться-то? – Мой взор изобразил недоумённое выражение.
- Ну… - осудительно произнёс гендиректор. – Непрозорливый вопрос, Александр Сергеевич. Ты же сам выгнал депутата.
- Я?! Помилуйте, Михайлович, он сам ушёл.
- Так оно, так. Но они сейчас при власти, они способны навредить. Стрёмно мне… Кто там шуршит? – насторожился он.
- Оксанка хлопочет.
- А. Как, сработались с ней?
- Пока конфликтов не было, - сказал я, доставая Davidoff. - Исполнительная девчонка. Папиросу?
Он посмотрел на сигареты, словно это были «косяки» с коноплёй.
- Давай, - потянулся он к пачке.
- Пепельница там, в ящике стола. Ага…
Он отодвинул верхний ящик.
- Нижний ящик, - подсказал я.
В это время открылась дверь и показалась Оксана с подносом.
- Ой, Аркадий Михайлович, вы здесь? – вздрогнула она. – А я и не знала.
- А где мне ещё быть, - проворчал гендиректор, сильно затягиваясь.
- Я зайду попозже, - пробормотала моя помощничка и, пятясь, вышла из кабинета.
- Сабантуй? – посмотрел он на меня сквозь клубы дыма.
- Что-то вроде. Фуршет.
- Так как, ты говоришь, она тебе?
- Ничего так.
- Ничего так, - передразнил он. – Да ты знаешь, кто это? Это шикарнейшая тёлка… - Он понизил голос. - Родители потомственные интеллигенты, воспитание… Достоевским увлечена, ты знал об этом?
- Фёдор Михалычем? - воскликнул я.
- Я не знаю, как его, – проворчал он. – Тот, что «Идиот» написал… Это можно сказать, гостья из прошлого, Александр Сергеевич, сейчас таких не делают. Я можно её сказать от сердца оторвал. А ты – «ничего так».
- Достоевский – это сильно, - признался я. – Я не знал.
- Так знай. Береги её, Александр Сергеевич, как берегут зеницу ока, как…
- А вот это я тебе, Михалыч, гарантирую.
- Ой, только не надо мне «тыкать». Соблюдайте иерархию. – Он недовольно посмотрел на свой окурок и раздавил его в пепельнице.
Я промолчал.
- Так о чём вы хотели со мной поговорить? – спросил я.
- Об шоу. Стрёмно мне, развей мои опасения.
- Камеры всё писали? – спросил я, тоже бычкуя.
- Всё, - буркнул он.
- Даже во время рекламной паузы?
- Даже.
- Ну, так какого чёрта вы, Аркаша, наводите тогда тень на плетень?!
- А что?
- Как что? – буркнул я. – У нас все ходы записаны. Если они будут играть белыми, то они могут подать в суд на оскорбление скажем, чести и достоинства, то это верный проигрыш. Что есть наш выигрыш с любой точки зрения. Слово «парвеню» есть в любом словаре и оно безобидно как слово, положим, «муха». А вот если они будут играть по-чёрному, что по условиям моего контракта интерпретируется как с моей стороны «взятки гладки», то здесь, конечно, есть варианты…
- Здесь без вариантов, - улыбнулся впервые он. Оказалось, не так страшен чёрт, как намалёван. Он был сейчас похож на бесконфликтного старичка, который просто досиживает до пенсии. – Здесь у нас всё схвачено. У нас надёжный здесь тыл. Протекционизм, - хищно усмехнулся он и, посмотрев на меня, пояснил: - «крыша», так сказать.
- Ну так чего ты…вы вы… ерепенитесь?
- Я просто спрашиваю, - улыбнулся он.
- А я вам отвечаю… Кстати, Лазарь, в отличие от вас, сказал, что я классный чёрт и что он чует, как поползут рейтинги.
- В самом деле? Он так сказал? – оживился старец.
- Что я, врать буду? – отвернулся я.
- Нет, в самом деле? Дословно?
- До запятой, - заверил я.
- Это плут - Лазарь. С другой стороны он и большая проныра. Наши бухгалтера ошибаются гораздо чаще, чем он. Это большая похвала, если он так сказал.
- Спасибо, - скромно потупился я.
- Ну, ладно, Александр Сергеевич. Не буду мешать, пойду.
- Скатертью дорожка, Аркадий Михайлович.
- Пока.
Просунулась головка Оксанки.
- Заходите, не бойтесь, он уже ушёл, - позвал я.
- Вы думаете окончательно? Ой-ли. – Она не входила. - Он может и прийти под каким-нибудь предлогом. Посмотрите, он ничего не забыл?
Я растеряно посмотрел на стол, под стол:
- Нет, вроде. А что, он такое уже проделывал?
- Он любит заставать врасплох. Его любимое занятие стоять под дверями и подслушивать. Пойду, проверю.
- Вы молодец, Оксанка. Я бы до такого бы и не додумался.
- Вы человек пришлый, новый; вам позволительно, - прошептала она. Дверь мягко закрылась.
Рука машинально похлопала меня по карманам, нашла сигареты, и пальцы одной кисти автоматически выудили сигарету, другой – чиркнули зажигалкой. Всё становилось очень интересным. Этот жук Аркаша, обожательница «достоевщинки»… Бред какой-то, «булгаковщина». С такими интересными людьми, с такими сильными противниками я сталкивался впервые, а я этого брата повидал.
- Слава богу, нету. Можно расслабиться, - доверительно сообщила она, когда пришла снова с подносом. - Налетайте, Александр Сергеевич. – Щёчки её зарделись аленьким.
Я потянулся, было, к бутылке, но с суеверным ужасом одёрнул руку. Я увидел, что мадеру не придётся откупоривать, она уже была откупорена и налита по бокалам. Мне стало тоскливо.
- Ну, раз так, говорите тост, блин.
- Я не умею говорить, - тихо сказала она. - Это не моё.
- Здрасьте! – сказал я, но она молчала. Взгляд был обращён в пол, щёки её полыхали кумачом, и я, наконец, понял, что такое кровь с молоком.
Я нерешительно взял свой фужер и неуверенно почесал подбородок. Скрип вечерней щетины был слишком громким, неприличным. Я одёрнул руку как от вбитых в доску шляпками вниз, гвоздей.
- Ну что ж придётся сказать тогда мне.
Чёрт, я не знал что говорить. Весь словарный запас куда-то испарился, а из любимого мной Пушкина, которого я знал чуть ли не всего наизусть, приходило в голову только одно: «Проклятый город Кишинёв!» Дальше, как серпом отрезало. А ведь должно идти ещё что-то. Проклятье. Наконец, я нашёлся:
- Давайте выпьем за здоровье вашего малютки. Я слышал, оно пошатнулось на днях?
- Кто это вам настучал?
- Добрые люди. (Мне Васыль сказал).
- Да, животик вчера болел, пучило.
- А, - махнул я рукой, - наверное, не то съел. Не переживайте, пронесёт. Кстати, младенец что, мальчик, девочка?
- Мальчик.
- А у меня девочка. Ну, его, их здоровье.
Мы чокнулись, выпили. Такую ахинею я не нёс давно. Я себя чувствовал не очень в своей тарелке. Что-то меня во всём этом очень смущало. Я смущённо полез на поднос и что-то бросил себе в рот, не поняв толком, что это было. Я закусывал.
- А у вас большая дочка, Александр Сергеевич? - спросила Оксанка, дожевав.
- Нет, маленькая, – ответил я, пробуя на вкус шоколад фабрики «Свиточ». – Давай выпьем ещё?
- Давайте.
Я налил из бутылки, немного расплескав. Мы выпили.
Активная составляющая мадеры С2Н5ОН действовала. Я чувствовал приятное тепло в желудке, словно там кто-то развёл примус. Обычная развязность, которую можно спутать с хамством, возвращалась ко мне как возвращается жизнь к сильно перебравшему пропойце с каждой каплей глюкозы. Язык был готов отдать швартовы и уйти в свободное плавание. Память тоже начала проясняться, но не разом, а step by step (28). Сначала я вспомнил название стиха про Кишинёв: «Из письма к Вигелю», затем и его продолжение: «Тебя бранить язык устанет.
Когда-нибудь на грешный кров
Твоих запачканных домов
Небесный гром, конечно, грянет,
И – не найду твоих следов!»
И так далее. Отборная поэзия, особенно дальше, хотя лично я, на месте поэта во второй строчке вместо слова «устанет» поставил бы «не перестанет», - так круче, по-моему.
Хорошо! Язык чесался. Я уж совсем набрал воздуха в грудь, чтобы что-нибудь молвить, чтобы эдакое произнести, как вдруг взбудораженный Пушкиным мозг выкинул такое коленце, что потемнело в глазах, а сердце забилось: Аркадий, Аркаша
Beware of him (29),
Генеральный директор
Memento (30), кретин!
Я мгновение или два сидел, как громом поражённый. Так вот, оказывается, где собака, не хочу сказать «зарыта», но порылась. Так вот, откуда черпают своё вдохновение литературные гении, иногда вёдрами. Что и говорить, муза подкралась с неожиданной стороны. Истина – да, но кто ж знал, что и эта тоже в вине. А я когда-то как дурак, трезвый ходил часами по комнате, закладывал руки за спину, морщил лоб, мучительно искал слог, ожидал, когда же придёт, а потом надо мной только смеялись. А так! Никакого напряга! Само по себе выперло… Удивительно! Как мог человеческий мозг, мой мозг, филигранно смешать при этом все основные европейские языки в лаконичном четверостишии – диву даёшься. А ведь на самом деле я владею более или менее только двумя из ними. И при этом рифма! Я – гений, прочь сомненья. При этом информативность! Это же был sheer forewarn (31), явное послание, tip (32), так сказать ко мне со стороны моего мозга. Поразительно!
Настроение моё вздымалось по гиперболе. Я чувствовал расслабляющую лёгкость в членах, немного кололо в висках. Я мотнул головой и решил проверить дверь.
- Я сейчас, - сказал я с заговорщицким видом, и, по-моему, подмигнув. Когда я встал, мои шаги оказались не твёрдыми, точно я шёл по одеялу. Я на цыпочках подошёл к двери Оксаниной прихожей и рывком рванул её на себя. Ноль на массу!
«Заперто, что-ли? - вихрем пронеслось, потом дошло: – Александр Сергеич!?» Я с ноги толкнул дверь от себя. Дверь с натугой поддалась. Что-то бухнуло.
- Что ты бьёшься? – услышал я сначала Аркашин голос, затем увидал его самого. Он стоял, как ни в чём не бывало. - Оксана упредила? Береги её. – И он начал удаляться по коридору, насвистывая себе под нос.
«Ну и нравы», - весело подумал я, вслух покачав головой.
Я плотно затворил дверь, я вернулся к себе.
- Так сколько, вы говорите, вашему сынишке лет? – спросил я, присаживаясь на краешек стола и чувствуя что начинающаяся всё более развертываться душа жаждет табака и закуривая.
- 14 месяцев.
- 14 месяцев, - повторил я, чувствуя, что с железной дорогой придётся повременить, а я как раз думал, купить ли мне её или может, лучше автомат. – Можно сказать, год с гаком, - пошутил я. В принципе, можно и на вырост.
- Можно, - согласилась она.
- А что же отец малютки? – Вопрос интересовал меня чрезвычайно.
- А, развелась, - недовольная гримаска сморщила на миг её свежее личико. - Такой говнюк оказался.
Я готов был взорваться хохотом, но не знал точно: уместно ли. Всё-таки трагедия, хоть и чужая. Но всё дело том, что сквозь призму этиловых паров всё смотрится по-другому; веселье – спутник алкоголя. Я уже не говорю об эйфории – это вообще отдельный разговор.
- Александр Сергеевич, милый, - Оксана отставила мало тронутый бокал, - мы всё говорим не о том. – Вы не представляете, как я рада, что вы к нам прибыли. Наша телестудия небольшая, можно сказать провинциальная, сюда приходят одни и те же люди. Я не хочу ни кого обидеть…Но вы, вы нечто выше, вы внесли свет в наше захолустье. Вы образованы, воспитаны, в вас чувствуется порода, и я… - Она запнулась. – Я рада с вами работать, работать на вас, сколько скажете… - Она запнулась окончательно. Я посмотрел на неё (я отвёл взгляд во время монолога, чтобы не смущать её). Она сидела, понурив голову и теребя оборку на юбке. Было бы эффектно, если бы она сейчас расплакалась, но этого не было. Я затушил окурок и откашлялся.
- Солнышко, - сказал я. – Если бы я знал, что в этом захолустье меня ждёт такая очаровательная помощничка, я бы прибыл сюда много ранее. Но, я прибыл, как прибыл. И выбывать пока не собираюсь. Так что вытрите слёзки, - я взял её за подбородок (кожа была мягкой как кожица персика, но не такой шершавой, а голой (есть такой сорт)) и поднял его, - и улыбнитесь мне. – Я держал её до тех пор, пока уголки губ не поползли чуть верх.
- Вот видите, улыбка вам идёт, - улыбнулся я. – Ну, хорошо, будем сматывать удочки. Поздно.
- Да, пожалуй, - встрепенулась она.
- Приберитесь здесь пока, а я позвоню Васылю, чтоб заводил мотор. Я на машине, я довезу вас.
Когда мы спустились, Васыль уже ждал нас. В последнее время он сильно наддал. Увидев, что нас двое он выскочил из салона и открыл две дверцы. Лицо выражало восторг плюс радость, как у выскочившей из будки собаки при виде хозяина с миской требухи; если бы у него был хвост, он им бы вилял. Садиться порознь мне показалось неприличным. Я закрыл одну дверцу. Васыль – другую за нами. Как циркуль обежав вокруг капота, он втиснулся на своё сидение и, обернувшись посмотрел на меня. Мне захотелось его потрепать по холке и дать сахару.
- Где вы проживаете? – спросил я Оксану.
- На Троещине. Улица де Бальзака 38.
- Гони на Бальзаковскую, шеф.
- Понял, - почтительно кивнул он и тут же резко взял с места.
Вечерний, почти ночной Киев помчал мимо нас. Его огни мелькали, как если кто-то проносит нескончаемые гирлянды мимо вас. В основном, выделялся желтый, с переходом в оранжевый, цвет, но были и другие. Прохожих немного, машин тоже, в основном с шашечками на крышах, - ишь, как гоняют. Опять брызнул дождь. Он падал на асфальт, стекал по кронам, стучался в крышу машины. В салоне было тепло, уютно, из колонок динамиков звучала музыка. Кто-то пел хриплым голосом, но не Эдит Пиаф и даже не Эдита Пьеха. Мелодия вызывала стойкое неприятие.
- Что за музыка? - спросил я.
- Радио «Шансон».
- Э-э, - поморщился я. – Убери.
Васыль живо прикрутил звук:
- Какую волну желаете?
- Ну, не знаю, что там у вас есть.
- «Русское радио» хотите?
- Ну, поставь, - разрешил я.
Ты смотри, бодрит - из динамиков полились сладковатые звуки молодёжной группы… не помню, как её. Попса, конечно редкая, но всё лучше чем «Шансон» или записи Васыля; боюсь даже спрашивать. Машина моя, что ли завести своё что-нибудь?
Начинались путепроводы да развязки.
- Что за местность? – спросил я, видя бетон да сталь.
- Петровка, - первой подсказала моя помощница.
- Петровка? – удивился я. – В Москве есть тоже Петровка.
- Я знаю, - сказала Оксана.
- Я тоже, - подхватил Васыль.
Я не стал поджучивать Васыля – сейчас не хотелось. К тому же я догадывался, откуда ноги растут. Видел, наверное, фильм про гангстеров и сыщиков. Советский ещё фильм. «Петровка…Петровка, 38», кажись, называется.
Тем временем эстакада вывела нас на мост. Вечерний бриз гулял в пролётах и стропах, поддерживающих пролёты. Внизу тускло чернела вода. Пятна суши угадывались на горизонте. Фонари, как виселицы…
- Московский мост, - провозгласил Васыль, верой и правдой посмотрев мне в глаза через зеркало.
Нет, фонари, как фонари, довольно мощные, трасса широкая...
Васыль гнал. Вода под мостом кончилась, но через минуту пошла снова. Я смутно понял, что пятно суши есть остров, в крайнем случае, полуостров.
Васыль мчал, мёртвой хваткой вцепившись в руль и жестко наступив дырчатой туфлею на «газ», утопив педаль на пол пола. «Резина» шуршала, пол немного подрагивал, когда она проваливалась в дорожные трещины.
Я немного осовел. Говорить не хотелось. Укачивало, в смысле убаюкивало. Как Самсон льву, челюсти раздирала зевота. Усталость наваливалась всем телом. Чтобы как-то бороться, я выглянул в окно. Не надо быть архитектором, чтобы понять, что район спальный. Подмокшие одни и те же дома в ночной мгле стояли, как большие кишлаки.
Я проснулся от толчка. Это Васыль наехал двумя правыми колёсами на бордюр, разминаясь со встречным автомобилем на узкой дворовой дорожке. Я понял, что ещё смотрю в окно и вижу рябину. Я удержался, чтобы сладко не потянуться и повернулся к Оксане. Она сидела прямо, следя за дорогой; похоже, она и не поняла ничего.
- Вот здесь, Вася, - сказала она, показывая на парадное обвитое виноградом.
Машина остановилась, не скрипнув не единым тормозом.
- Ну, вот мы и приехали. Спасибо, Александр Сергеевич, что довезли.
Я помедлил, но потом всё-таки спросил:
- Скажите Оксана, вы что, всего Достоевского прочли? Все двенадцать томов?
- Это же не Александр Дюма, - пожала она плечиками. - Там на один зуб. Спокойной ночи. – Порыв вечерней прохлады в салон и дверца мягко стала на место; она уходила. Я проводил её взглядом, пока она не скрылась в подъезде.
Это же надо – всего Достоевского. Удивительный человек. Не женщина, а энигма.
- Куда сейчас, Александр Сергеевич? - спросил шофёр.
Я зевнул:
- Домой, Вася.
Не знаю. Сколько я спал, вероятно минут 5, но сон взбодрил меня. Я осмысленно посмотрел в окна.
Фасады были ещё те, но таблички совсем другое дело. Улица Теодора Драйзера – увидел я.
«Экий прохвост, куда добрался», - подумал я.
- А улица Пушкина есть? – спросил я.
- Нет…
- Как?! – вскричал я. – Не назвать именем конгениального драматурга даже тупик?
- Улицы Пушкина нет, но есть улица Пушкинская, Александр Сергеевич, - оправдался водитель, выравнивая машину.
- Надеюсь, в центре? - проворчал я.
- В самом что ни на есть, Александр Сергеевич. За Хрещатиком сразу. Параллельно то есть.
Я немного успокоился. Проспект Владимира Маяковского. А вот это уже ближе. Нельзя было не вспомнить, дай бог памяти.
Я
сегодня
дышу как слон,
походка
моя
легка,
и ночь
пронеслась,
как чудесный сон,
без единого
кашля и плевка.

Талантливо, не правда ли? Актуальность сохранена даже по прошествии стольких лет. Хоть сейчас неси в общественную организацию по борьбе с табакокурением и продавай по доллару строчка, хотя сам Маяковский продавал по 50 копеек - инфляция. Очень выгодно, нужно сказать, продавать стихи Маяковского. Он, во-первых, сегодня основательно подзабыт, а во-вторых, у него часто встречаются произведения, где слово – строчка; Сергей Есенин очень недоволен был в своё время. Но я не по этим делам. Не на плагиате я построил свою карьеру, хотя частично можно сказать и так. Не выдавал я не своё за своё, но цитировал. Ведь многое давным-давно сказано, так зачем выдумывать своё? Я это понял в конце школы, когда мне нравилась одна девочка, и я не знал, как подступиться. Я не спал ночь и накропал ей стих всей душой и сердцем (это сейчас выглядит старомодно и смешно, но не надо забывать, что это было очень давно и тогда было время, отличное от сегодняшнего и клинья тогда подбивались совсем иначе, чем сейчас). Она не восприняла его. Тогда я обозлился и прочитал ей Пушкина (незадолго до этого мы его проходили).

Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Как мимолётное виденье,
Как гений чистой красоты.

К своему удивлению, я обнаружил, что эти стихи возымели действие: её глаза увлажнились, а грудь начала бурно вздыматься. Она позволила мне себя поцеловать. И сейчас дело не в том, что она была двоечницей и не узнала в этих строфах классика, у нас с ней так и ничего не сложилось (впоследствии она родила ребёнка неизвестно от кого и спилась) – не это главное. Главное интонация, но это я так… Я тогда не понимал ничего, и вероятно прошёл бы мимо, выбрав другую стезю: и сейчас прозябал бы в подворотне, у станка или директорском кресле конторы прожёг бы свою жизнь, но эта дура проболталась и вся школа начала дразнить меня кто Александром Сергеевичем (это моё настоящее имя-отчество), кто Пушкиным. Это сначала меня оскорбляло, но с другой стороны всё это по-новому заставило меня взглянуть на школьную программу, стихи в частности. Я и прозу люблю, но она хуже запоминается. На это сделал упор в своей жизни, на свою память. Ведь в шоу бизнесе, который я в данный момент представляю, это смотрится очень эффектно, я интересен и, кроме того, мало в дебатах победим. Ну что может сказать, допустим, действующий коммунист на слова того же Маяковского, раз речь о нём:

Koммyнизмa
призрак
по Европе рыскал,
уходил
и вновь
маячил в отдаленьи...
По всему поэтому
в глуши Симбирска
родился
обыкновенный мальчик
Ленин.




Я знал рабочего.
Он был безграмотный.
Не разжевал
даже азбуки соль.
Но он слышал,
как говорил Ленин,
и он
знал - всё.
Я слышал
рассказ
крестьянина-сибирца.
Отобрали,
отстояли винтовками
и раем
разделали селеньице.
Они не читали
и не слышали Ленина,
но это
были ленинцы.

Что можно возразить убеждённому революционеру, отцу советской поэзии, пострадавшему за идею и сидевшему за решёткой? Всё что будет сказано, всё будет вяло, уверяю вас. Надо будет, кстати, использовать в ближайшей передаче, сорву аплодисменты сразу же. Пожалуй, даже не сказав, что это Маяковского слова, пусть обломается. Может показаться, что я срываю не свои овации, пожинаю чужие плоды, что я трутень. Но скажите, разве не стоит немножко денег и признания перелистывания и запоминания горы порою скучной литературы? Ведь их тома, классиков, этих, а я один – меня мало. Я медиум, они должны благодарны быть мне, что благодаря мне они воскресают задолго после своей смерти. Если бы не я, то что же? Забвение. Это выгодный симбиоз – им слава и дань, мне деньги. Я бы делился, честное слово, но мёртвым они не нужны. Я скажу вам больше: я – не трутень, я трудолюбивая пчела, которая несёт слово в массы. Пусть иногда не своё, пусть не всегда и понятное, но в этом как раз соль. Во что бы превратился русский язык, если потерять связь поколений? Я отвечу вам - в украинский. Вам смешно, но в США это уже реальность. Эллочка Людоедка там полиглот; достаточно говорить «have a nice day» или «Okay» и вас поймут. А так телезритель, который услышал незнакомое слово, возьми и загляни в словарь. Он растёт, значит и растёт великая русская культура, ибо не может расти она и преумножаться без и вне индивидуума. Я не говорю, о таких мелочах уж, как эстетическое удовольствие - так где премия на руках? Где оценка моих заслуг на государственном уровне? Не хотите давать - чёрт с вами, но почему я вынужден выезжать из Москвы в эту окраинскую ссылку? Без жены и дочки? Мне сказали: плохо вас начали воспринимать. Я подумал: убрать отсюда молдаван, хохлов и выходцев из средней Азии к чёртовой матери – всю Москву наводнили, сериалы, и концерты только смотрят. Я сказал: так может изменить формат? Мне сказали: хорошо, мы подумаем – до сих пор думают. Да знаете ли вы, что такое хорошо, а что такое плохо. А я знаю! Боже мой, не найти даже в детской передаче места, такому парню, как я, который назубок знает следущее, раз речь всё ещё о Маяковском.

Крошка-сын
к отцу пришел,
и спросила кроха:
- Что такое
хорошо?
и что такое
плохо? -
У меня
секретов нет, -
слушайте, детишки, -
папы этого
ответ
помещаю
в книжке.
- Если ветер
крыши рвет,
если
град загрохал, -
каждый знает -
это вот
для прогулок
плохо.
Дождь покапал
и прошел.
Солнце
в целом свете.
Это
очень хорошо
и большим
и детям.
Если
сын
чернее ночи,
грязь лежит
на рожице, -
ясно,
это
плохо очень
для ребячьей кожицы.
Если
мальчик
любит мыло
и зубной порошок,
этот мальчик
очень милый,
поступает хорошо.
Если бьет
дрянной драчун
слабого мальчишку,
я такого
не хочу
даже
вставить в книжку.
Этот вот кричит:
- Не трожь
тех,
кто меньше ростом! -
Этот мальчик
так хорош,
загляденье просто!
Если ты
порвал подряд
книжицу
и мячик,
октябрята говорят:
плоховатый мальчик.
Если мальчик
любит труд,
тычет
в книжку
пальчик,
про такого
пишут тут:
он
хороший мальчик.
От вороны
карапуз
убежал, заохав.
Мальчик этот
просто трус.
Это
очень плохо.
Этот,
хоть и сам с вершок,
спорит
с грозной птицей.
Храбрый мальчик,
хорошо,
в жизни
пригодится.
Этот
в грязь полез
и рад,
что грязна рубаха.
Про такого
говорят:
он плохой,
неряха.
Этот
чистит валенки,
моет
сам
галоши.
Он
хотя и маленький,
но вполне хороший.
Помни
это
каждый сын.
Знай
любой ребенок:
вырастет
из сына
свин,
если сын -
свиненок.
Мальчик
радостный пошел,
и решила кроха:
"Буду
делать хорошо,
и не буду -
плохо".


Я понимаю, современные дети имеют смутное представление об «октябрятах», «галошах», «валенках» и «зубном порошке», но если бы только в этом было дело. Можно же аккомодировать, адаптировать, наконец! «Октябрята» - на «тут ребята», «вершок» – на «горшок», «валенки» – на «чапики», «галоши» на «ладоши», а ежели, например, «зубной порошок» заменить на «зубную пасту», и последнее слово предложение на более продвинутое, то получится и вовсе очень недурственно, во всяком случае не хуже, нежели у оригинала.
Если
мальчик
любит мыло
и зубную пасту,
этот мальчик
очень милый,
поступает классно.

Но диалог?! Нет его! Я могу и современных Маршаков проштудировать, могу и сам сочинить, прямо на колене и хоть это многим покажется кощунственным, это так… Прямо, зла не хватает. Куда катится Россия? Нет, прав был В. Высоцкий «Пророков нет в отечестве своём», так что тут надо пока дёргаться, нет так здесь и плохо, как я думал, авось и там вспомнят.
Пока я тяжело ворочал мозгами, пошёл бульвар Перова. А это что за причуды? Знаю Софью Перову. А Перов?.. Может муж её, кто его знает. Бульвар Перова мягко перетёк в проспект Освободителей. Опять захотелось спать. Я откинулся на сиденье и задремал.

*****

В подвале было тепло, влажно и уютно – даже не хотелось шевелиться, не то, что покидать. Но что поделаешь, цикл, я ведь в положении. Всё ради них, деток моих, а они на подходе.
Я сладко потянулась и оглянулась по сторонам. Ванька сидел на ржавой трубе и крепко спал. Это у меня уже третий. Коля, самец мой первый, погиб, второй муж недавно тоже. Этот тоже едва ли жилец; мужики у нас мрут как мухи. Внезапно я обозлилась. Напился нектару и храпит. Эгоист проклятый, только о себе и думает. Одно у них в голове: спарился и рад. А где красота чувств, материальное обеспечение семьи где? Нет, только самой, только надежда на себя.
Я чувствовала голод, я была голодна. В подвале ловить нечего: крыс нету, мышей Васька, паршивец, рыжий кот с помойки половину переловил остальную поразгонял, а сам неизвестно где, - придётся всё-таки выбираться.
Я вздохнула и покинула подвал через вентиляционную отдушину-trunk. Кто-то стукнул металлической входной дверью – эх, ушёл. Выберись я на минуту раньше, эта ранняя пташка была бы моей. Но и опасно. Ночь клонилась к закату – самое безопасное время, всё крепко спят, - этим я руководствовалась; осмотрительность моё кредо. Ну, ничего, в принципе этого добра в мегаполисе хоть отбавляй, найду что-нибудь. Красота-то какая, Луна! Она светила ярко через окно дождевых туч и возникало желание полететь на неё. Но какая глупость!.. Такую совершают только мотыльки, летя на пламя, или Икар, летя на солнце. Фи, какое невежество; за кого вы меня принимаете?! Да, ночь была бесподобна, но стоило и подумать о добыче.
Внезапно я увидела голубя. Он ходил прямо по земле возле колеса новёхонькой машинки, ту, на которой, очевидно, приехала та ранняя пташка. Её капот излучал инфракрасное излучение намного сильнее, чем голубь. Что он там искал – непонятно, может червячка или какой-нибудь отброс, непонятно. Глупая птица – тебе бы ближе к мусорным бакам или к закусочной на колёсах (с такими-то крылищами?!) – дворников-то ещё нету; на пляж слетать можно. Но это не моё дело, мне даже лучше. Какая удача голубь. Птица даже лучше, чем Homo Sapiens: питательней и вкуснее. Постойте, а эти двое прямоходящих что у машины делают? То нет добычи, то не знаешь что выбрать. Тьфу, да это же, похоже, наркоманы. Один в прыщах, тот, что возле замка вертится, другой тоже. Тощие такие, еле светятся; нет, голубь положительно лучше. Я когда-то наркомана укусила, так еле до дому зигзагами дотащилась: небо с овчинку, перед глазами цветные пятна: весь спектр радуги. Уж не знаю что там за дурь была, скорее всего дихлофосом надышался гад - наутро голова так болела, всё тельце так ломило, думала, околею. Вся кладка потом пропала. Нет, и не уговаривайте. Лучше уж в сухомятку, чем этих… Хоть бы они мне пернатого не спугнули. Что ж я сижу, как наседка какая-нибудь? Быстрее, быстрее… Проклятье, ветер сдувает. Думаете легко против ветра летать? Это как вам против него… Эх, наверняка не успею: тот, что повыше, с замком не справился и тот, что пониже, ломиком уже замахивается. Но я уже рукой подать, может и успею. Мне бы хотя бы вцепиться в голубя и пускай летит. Мне и нужно то немного: всего каплю крови, хоть миллиграмм, хотя в идеале лучше 5 -5,2 мг… Как противно, как громко пищит сигнализация – аж волнами сбивает. Что касается лично меня, я бы запретила устанавливать их на государственном уровне. Ведь всё это идёт в разрез с тем, что пользоваться звуковым сигналом в черте города запрещено – это и индюку известно. Всю околицу перебудили, голубь мой сизокрылый как ошпаренный улетел. Никогда не видела, чтобы они так юрко шмыгали.
Я устало присела на капот. Металл под моими ножками раскачивался и ходил – то долговязый вырывал магнитолу с шахты. Коротышка не торопил своего сотоварища. Он не переживал ни грамма. Поту не было ни капельки. Глаза смотрели расфокусированно, такое впечатление, что он находился в иных мирах. Из кожных выделений был только гной из до крови расчёсываемой кожи. Я с интересом обернулась на этого молодого человека. Он был болен. По-моему гепатит А, а может и В; нужно пробовать. Он представлял известную ценность. Очень вкусная такая кровь. Если бы он не был так обкурен, то я, пожалуй, напала бы на него. А так: вместо углекислоты он выдыхал какую-то дрянь, от которой слабело в ручках-ножках. Ну кто ж так ходит на дело?
Наконец, долговязый с корнем вырвал дешёвенькую магнитолу, в которой и CD-Playera-то не было, схватил за руку коротышку, который вконец впал в ступор и потащил вон из двора. Вовремя – через десять секунд из подъезда выскочил владелец «Лады» - толстяк в очках. Надежды мои не оправдались. Этот тоже не годился. Адреналину много. Чего доброго ещё разорвёт. Ну что ж, будем искать.
С минуту полюбовавшись на природу, а она была хороша, хоть Луна и побледнела и появилась Утренняя звезда, Венера, я взвилась в воздух.
Мощный пассат гнал меня обратно к дому. Сопротивление было бесполезно. Обессилено я села на карниз. Заглянула в стекло. Внутри было темно как у нас в подвале, но тепловое излучение изнутри было стойким - так и пашело. Форточка была открыта, но я не спешила. Нет углекислоты. Запахов тела нет. Синих тонов много. Холодильник, наверное.
Я перелетала на соседний карниз и сразу же увидела жертву. Она лежала под одеялом, широко раскинув руки. Я осторожно вдохнула воздух, как сомелье. Очень тонкий букет. Сиренью пахло – да, помойкой – да, подгоревшими пирожками откуда-то сверху– да, но нужной концентрации углекислого газа по-прежнему не было.
«Труп что-ли, – неприязненно подумала я, – свежий? Что-то не везёт мне сегодня с людьми».
Внезапно добыча приглушённо всхрапнула и перевернулась на бок.
«Не мертвец, - отлегло от сердца. - Спит, подлец. Будем брать… Проклятье, окно закрыто».
Я критически осмотрела препятствие. Так вот оно что…Так, металлопластиковая конструкция из профиля Rehau, к тому же недавно и установленная. Ясно, щелей нет, нет нужды и облетать – только силки тратить. Думаешь умный, да? Вот что я тебе скажу: никуда ты, милок, от меня не денешься. Короче, ты умный, а я умнее.
С этими мыслями я полетела к открытой на кухню форточке. Всё гениальное просто – не правда ли? Скажу по секрету, даже если всё окна были бы глухо заколочены и закрыты ставнями в прибавок, не смутилась я бы. Есть тысяча и один способ как проникнуть в жилище. Самый верный из них по вентиляционной трубе. Мы иногда так делаем, чтобы телевизор посмотреть, если не голодны. Можно пролезть через входную дверь (будьте покойны, зазоров там хватает). Можно сесть на улице на хозяина и с ним, или верхом на его собаке вместе с блохами и другим нашим братом; это не есть проблема вообще.
Я влетела в форточку и уже хотела миновать кухню, как услышала надсадный писк за холодильником.
«Мышь что-ли?» - подумала я.
- Эй, - осторожно позвала я.
- Хто тут? – испуганно раздалось мне в ответ.
- Я Майя, а ты кто? – тихонько отозвалась я.
- Я Кылына. - В ответ мне вылетела дородная комариха - маленькая, рыженькая, с закругленным кончиком брюшка.
«Конкуренция, однако», - вздохнула про себя я.
- Что ты здесь делаешь, Кылына?
- Я ничого, я йисты хочу. – Она смущённо зашаркала лапкой.
- И с этой целью ты грызёшь патрубки теплообменника? – удивилась я. – Какого чёрта?
- Вин тэплый.
- Посмотрите на неё… Тэплый. Кипяток тоже тэплый... Это к твоему сведению холодильник. В нём укрывают продукты от мух и бактерий.
- Навищо? – удивилась она.
- Этого я не знаю, - честно созналась я. - Но знаю что за ним только фреон и ничего больше. Ты одна здесь?
- Угу.
- Ладно, айда со мной. Только чур не зудеть так, лети тихо. А то прихлопнут как мух и меня с тобою. Договорились?
- Угу.
- Ну что ты всё «угу» да «угу»? Прямо не женщина, а партизан какой-то.
И мы полетели. Я по всем правилам – на бреющем полёте, прижимаясь к стенам, неизменно следуя своему кредо. Не знаю, какое кредо было у моей новой подруги, но что она вытворяла. За ней шла такая турбулентность, что хоть муку моли. Если кто-нибудь догадался закольцевать её по кругу, она могла бы и сливки взбивать в промышленных объёмах. Но это пол беды, ничего не имею против мощи. Мне вот, кстати, сейчас в голову пришло, что посади такую как Килина и ещё парочку её кумушек в рупор, а лучше всего рой, - и Карта Европы сегодня была бы другой. Ну и языката. Так летит, что и оглохнуть можно. Спасу нет с этими деревенскими.
Интересно, каким ветром она здесь. Наверное, с ботсада занесло.
Наконец мы подлетели к спальне. Дверь была приоткрыта. По моей команде мы приземлились у порожка. Я одним глазком осторожно выглянула из-за угла. Всё было чисто, человек спал.
- Следуй строго по моим пятам, - шёпотом сказала я Кылыне через плечо. – Шаг влево шаг вправо считаю отступничеством. Поняла?
- Угу, – раздалось сзади басовитое.
- Вперёд.
Я тихонько подлетала. Углекислый газ с парами алкоголя щекотал мои ноздри, а хоботок наполнился слюнкой. И всё же я не теряла головы и бдительности. Я мягко приземлилась в ногах спящего, Кылына плюхнулась за мной. Мне по прежнему не везло. Я намеревалась грызнуть за пятку, в крайнем случае, голень – безопасность этих мест достигает показателя 0.9, - но как назло ноги было плотно завёрнуты в одеяло. Можно было подождать, но слишком уж кушать хочется. Сзади как бегемот топталась Кылына. Я недовольно посмотрела на неё: в неровен час ещё разбудит. И всё же лететь с ней было куда опасней. Гнус, ну чисто гнус. А ещё борется за почётное звание Culex pipiens pipiens…
- Пешком пойдём, - решила я.
- Так далэко ж?! – возмутилась Кылына.
- Тогда побежали, - усмехнулась я.
И мы побежали. Кылына скакала как кобыла. Никакой грации, однако мы продвигались. Ножки немного вязли в шерстинках хлопчатобумажного одеяла, было немного щекотно. Когда мы миновали бугорок из одеяла в середине корпуса, я поняла что это мужчина. Стало видно запрокинутое в потолок лицо.
«Какой видный мужчина, - подумала я, - обалдеть. И одинокий. Сразу видно, что без женского ухода, без ласки. Штаны мимо стула лежат. На антресолях пыль. Простыня заправлена плохо, неровно, одна сторона вообще не заправлена. А на кухне что? На кухне посуда в раковине не мытая. Утром мошки не оберёшься».
Мы уже продвигались на уровне грудной клетки. Я со страхом посматривала на разведенные в разные боки руки. Не дай бог, они придут в движение. Такие руки не то, что москита, такими руками жар загребать можно. Длинные такие, мускулистые. Только лицо. Лучше всего шея. Вот она, уже недалече. И жилка как раз пульсирует. Но сюда нельзя – давление, напор, разорвёт. Лучше рядом. Там, где заканчивается берёзовая роща, вон там на опушке. Хотя нет, скорее берёзовые пеньки.
Мы взошли на кадык. Земля под ногами была тёплой и чем-то неуловимо пахла. Какая дерма!
- Потихоньку давай, - сказала я, но было поздно: Кылына уже была невменяема. Мандибулы щёлкали о максиллы, верхняя губа тряслась как у припадочной, надглоточник судорожно двигался, из футлярчика нижней губы вообще выступила пена. Она отвела голову назад и со всей дури загнала свой хобот под кожу человеку, аки какая-нибудь пчела или оса. Дятел, блин.
«Дура деревенская – а туда же, - внезапно обозлилась я. - Тебе бы хвосты волам кусать. Ну и сидела бы в своём ботсаде, максимум зоопарк. А я? Я на лифте каталась. Так почему я должна возиться с тобой? Тоже мне сестра по крови… Чёрт, так и есть разбудила жертву. Ещё бы так вонзиться - тебе только сваи забивать. Однако нет, нет времени на гиперболы, надо смываться. Рука, карающая рука уже заносится шевелиться».
- Атас, - крикнула я, но эта остолопка ничего не слышала, почувствовав вкус крови.
С отчаянием я дёрнула её, но оказалось, что проще выдернуть репку вместе с бабкой, с дедом, внучкой и Жучкой, чем её. Пилообразные нижние челюсти прочно засели в проколе. Меня осенило, что линейной силой ничего не добиться. Разумом, смекалкой действовать надо – именно этим наша форма, форма molestus выгодно отличается от попросту pipiens. То комар обыкновенный, комар в простонародье -пискун, мы же комар умный. Так вот расшатав её туда-сюда, сюда-туда, я напрягла все силы, отведенные мне природой и, сделав сверхчеловеческое усилие, как занозу вырвала её из тела. И вовремя: ладонь лязгнула по шее с такой силой, что булькнуло в горле, и поток воздуха от этого движения закружил и разметал нас в разные стороны.
Мужчина проснулся. Он встал на кровати и сунул ноги в тапочки. Я поняла: сейчас он включит свет. Ховаться, иначе не сдобровать! Спикировав на скорости, я забилась под кровать, сев на пол на тёмную кляксу. Пахло сухим кофе. Мимикрия оказалась то, что надо. Свет вспыхнул в комнате как взрыв сверхновой. Мужчина стоял в трусах и щурился заспанными глазами. Поморгав ими какое-то время, он посмотрел на потолок. Я обратила свой взор туда же и обомлела. Не надо иметь обсерваторию, чтобы увидеть Кылыну. Она сидела почти в центре, чуть южней люстры. Она выделялась на нём, как примерно выделяется звезда, например №7001, или тот же Альдебаран на чёрном небе, только с той разницей, что звёзд мириады, а эта сидела одна-одинёшенька.
«А потолок-то белый, - подумала я про себя. – Что, в общем, и неудивительно: они другими редко бывают. Говорила я тебе от меня ни на шаг не отходить, говорила? Тебя же дуру, за версту видно. Нет, с этими деревенскими не соскучишься. Господи, но почему всё так у них бездумно? Индюк вон тоже, не думал и в суп попал. А жизнь, между тем, диктует свои законы. А может, - вкралась надежда, - а может, сработает, что «дуракам везёт»?»
Скажу сразу: не сработало. Мужчина пару секунд посмотрел на Кылыну, недовольно хмурясь, посмотрел по сторонам, промолвил: «кровопийца», взял свою подушку и бац. Мокрое место и всё такое…
«Бедняжка», - подумала я и отвернулась.
Мужчина пошёл на кухню, напился, накурился, потушил свет и опять лёг.
Я выждала, пока дыхание стало мерным, и взлетела. После соблюдения многочисленных конспираций я подобралась к лицу человека. Убийца!.. Сделав лёгкий надрез, и несильно напирая, я ввела хоботок в прокол, одновременно впрыскивая слюну. Без этого никак нельзя: она содержит ряд ферментов, задерживающих свертывание крови хозяина, усиление притока крови к месту укуса и разрушающие заглоченные кровяные тельца. Итак, делая всё по науке, я начала наполняться. Кровь из повреждённого мной капилляра начала поступать в канал хоботка, и брюшко начало отягчаться. Мужчина беспокойно, но спал. Чувство насыщения начало приходить, приходить, ещё последняя капля и всё, но подлецу что-то приснилось, он вскрикнул, замахал руками и перевернулся на бок. Жёсткая наволочка вдавила меня в кожу, в ту благоухающую дерму, которой я по иронии судьбы восторгалась; я попыталась высвободиться, но в глазах моих померкло и стало темно.

*****

Дни сменялись как карты в тасуемой колоде. Потихоньку я начал притираться. Особым словом о месте. Киев уже не казался таким плохим. В нём начало прорисовываться какое-то собственное обличье. Аура города была другой, нежели в Москве. Люди вроде те же, на первый взгляд, вроде и не отличишь, но какие-то непуганые они, мягче. Не желая себе в том сознаваться, но даже что-то здесь было лучше, но что, пока не могу сказать.
К этому времени я облазил пол города. В ходе исследований выяснилось, что вниз по улице Толстого вовсе не мистическое «ничого», как утверждала старушка, а вполне конкретная улица Саксаганского с вполне реальной, хоть бросайся, трамвайной линией, по которой ходят чешские трамваи, например №1. Если пройти ещё немного по Толстого, то можно попасть уже под поезд, который следует или со станции Киев-Пассажирский или на – не важно. Не хотите так далеко идти, не хотите под поезд, считаете это малоэтичным, можно броситься в мутные воды легендарной речки Лыбедь с моста, в том месте, где ко Льву Толстому примыкает Гайдар.
Вообще очень много в Киеве улиц связанных с русскими писателями, поэтами и другими выдающимися людьми нашей страны. При этом они могут соседствовать бок о бок с международными деятелями, такими как Барбюс Анри, Гавро Лайош, Алейхем Шолом и Лумумба Патрис. Так что городок с претензией на интернациональность, но я против этого. Как никак мать городов русских…Кстати Васыль, ты не прав. Есть в Киеве улица Пушкина, даже две. Первая располагается на Петропавловской Борщаговке, вторая сосредоточена на Троещине - заруби это себе на носу. Вообще странно, что у тебя нет усов. В них ты был бы типичный.
Яблони, груши, одуванчики и цветы - всё зацвело. В последствии, когда зацветёт тополь, пуху не оберёшься. Живность попёрла изо всех щелей; а на днях меня искусало двое комаров. Солнышко не только светило, и грело, а даже начинало припекать, заставляя прохожих, особенно девушек, оголяться с каждым днём. Даже периодические дожди не сбивали их с этого пути. Киевлянки оказались красивые, у-у. Белые такие после зимы, чистые, что барыни. Не все конечно, но все улыбчивые, радостные. Редкий угрюмый прохожий встретит такую и не растает. Человек даже асексуальный и тот нет, нет, да задумается. Увеличилось число аварий, пробок.
Мусорная машина приезжала и, надсадно работая, забрасывала лапой-манипулятором мусор себе во чрево, а так очень тихим оказался мой дворик, особенно по выходным. Я вставал, принимал душ, гигиену. Гимнастику не делал. Так и сегодня. Шёл на кухню выпивал, как правило, чашечку кофейку. Выходил на балкон с горнятком, закуривал сигаретку, дышал утренним воздухом. Потом приезжал Васыль, я спускался, и мы ехали оба на телестудию. Днём я был обычно занят. А вечером приезжал, отпускал Ваську, а сам куда-то шёл.
Вечера были зачастую добрыми. Как только Солнышко начинало прятаться за Землю, из своих дупел вылетали майские жуки. Жужжа, они как бомбардировщики летали и прямо на лету их хватали более проворные чижи, а может и ласточки. Что за полёт у этой птички! Как легко она чувствует себя в пятом океане.
Как удивительно немного энергии тратит она на полёт. Небольшой взмах – и метров 30 покрыто. А скорость! По моим прикидкам, километров 40 в час. Как из пращи выпущенные носятся – даже страшно становится, а вдруг ориентацию потеряет. Убьёт же!.. Я не заикаюсь уже о манёвренности – это фантастика. Говорят, что птицы это потомки динозавров. Не знаю, не знаю. Разве что только по одной из линий – удивительная пластика; всё-таки нет и признака этого мастодонтизма. Даже не знаю, что было бы, если крокодилу присобачить крылья. Наверняка посмешище; он еле и в воде держится. И всё же я не склонен отбрасывать эту версию, но знаю наверняка: птица – это царь природы и венец её утка. Да, обычная дикая утка, известная в узких кругах под названием Aythya ferina. Все три стихии подвластны ей. И воздух – она перелетает тысячи километров, улетая в тёплые края, и суша; а вы видели, как она рыбачит? Она не просто шмякается о воду и хватает оглушённую рыбку как чайка с поверхности. Она – фридайвер, выражаясь современным языком. Она опускает голову под воду и смотрит, проплывает ли рыбка. Увидев добычу, она ныряет, перебирая перепончатыми лапами и махая крыльями. Она же летает под водой. А вы смогли бы клювом поймать рыбёшку? То-то же. Так что потрудитесь отдать корону… Что ж это Васыль не едет?
Забыл сказать, дочка несколько раз звонила, и я звонил ей. Я боялся, как она там одна, но она успокоила меня и сказала, что всё пучком... Я не могу об этом долго – слёзы на глаза наворачиваются – простите меня.

Странно, что Васыля до сих пор нету, уже без десяти, должен быть, но нету. Что-что, опаздывать – такого ещё не было. Не проспал ли он, не случилось ли чего? Я взял мобильный телефон и набрал Васин номер. Абонент был доступен, гудки были очень не продолжительными: полгудка услышал я.
- Александр Сергеевич, а я вас как раз собрался набрать, - услышал я голос словно не от мира сего. Вроде даже не Васька на проводе; он обычно звонко так, с удальцой, а этот гундосит – такое впечатление, что я в Белоруссию, в Минск, на Лукашенко попал. Ещё и под конец предложения в микрофоне раздался громкий звук, словно абонент застрелился.
- Что, что случилось, Василий? – спросил я, чувствуя тревогу. – Где ты?
- Дома, Александр Сергеевич. – В микрофоне раздался опять звук, словно абонент застрелился вторично. В ухе закрутило.
- Что ты там делаешь? И что это за перестрелка?
- Сижу. Чихаю.
- Ты что, занемог? – догадался я.
- Не знаю, Александр Сергеевич. Утром встал – слабость, тремор. Жена померила температуру – горю.
- Всё ясно, насморк, – перебил я его. – Сопли есть?
- Сморкаю что-то.
- Горло, верно, болит?
- Побаливает немного.
- Всё ясно с тобой. Типичная инфлюэнца…
- Что?
- Грипп, говорю. Откуда, думаешь, взялась?
- Думаю, ноги промочил. Сейчас такие дожди…
- Какие дожди? - скривился я в оскоме. – Обычные дожди. А ты в своих дырчатых туфлях. Не по сезону это.
- А что мне, в резиновых сапогах?..
- Я тебя сейчас нашучу там. – Я побагровел. - Шутник тоже мне нашёлся, джокер. Так чихаешь, что отсюда вылетает. Ещё моли бога, чтобы пневмонией всё не осложнилось. Беречься нужно, Вася. Видишь, дождь, одел закрытую туфлю и кремом водоотталкивающим намазал и всё, как в ушке. Носочек чтоб чистый был, тогда нога сухая и не преет. В общем так, никто никуда не едет. Сейчас идёшь, ложишься в кровать и укрываешься одеялом. Жене скажи, чтобы чая тебе малинового сделала. Второе – пусть воды нагреет, и ноги тебе твои попарит. Ингаляцию сделать можно. Ты заснёшь, а когда вечером проснёшься, выпьешь бальзама типа «Битнера», а лучше всего водки, простой советской водки, но не много, а грамм сто. Будет возражать, скажешь, я велел. Разотрёт пускай… Я удивляюсь вашей беспечности. По нескольку десятков лет попроживали, а как дети малые. А потом простатит, а потом жёны ходят, заразу разносят. Всё же взаимосвязано. Дети потом с отклонениями. Дети есть у тебя?
- Есть, мальчик.
- Это мало. Надо три. Думал об этом?
- Думал вообще то, - хрипло хихикнул шофёр.
- Не надо думать. Это не тот случай. Жена не слишком уродлива?
- Да нет. – В трубке заклекотало, что означало смех. Но мне было не до шуток:
- Сексом займись. Отличное средство. В простате не должно быть застоя. И вообще пользуйся моментом. Ты не слишком молод, жена твоя тоже стареет. Восемь тысяч – немного, но подспорье… Понял меня?
- Понял, понял, Александр Сергеевич… Я собственно чего звоню, Александр Сергеевич... Я поставил Аркадия Михайловича в известность на счёт своей ситуации, так что он в курсе. Не звонил он вам?
- Нет. А зачем?
- Он сказал, что пришлёт другую машину. Не было ещё?
- Нет. – Я выглянул в окно.
- Должна быть.
- Ну раз должна, значит будет. А ты не перенимайся этим. Делай то, что я сказал, и будешь через пару дней как огурчик. А там глядишь, к весне сынишку твоего приду крестить.
- Вообще то я хотел бы девочку.
- Это неважно. Ну что, договорились мы с тобой?
- Посмотрим, Александр Сергеевич, – промямлил Васыль.
- Опять не то. Действовать, действовать и ещё раз действовать – вот твой девиз. А так, выздоравливай. Всё, отбой.
Вообще в данном случае девиз напрашивался другой. Тоже три глагола. На «е» все начинаются.
Я вышел на балкон и выглянул. Какие-то машины стояли, но никто из них за мной не выходил. Мой мобильный не зафиксировал SMS о звонках, когда кто-то пытается связаться. По большому счёту мне это было на руку – я не спешил на работу. Я решил вынести мусор пока суд да дело. А то уже стоит второй день – всё руки не доходят. Вытащив пакет из ведра, я быстро, как был: в тапочках рванул на улицу (из пакета капало, очевидно, что он порвался, хотя ничего такого в нём не было; может быть, зубочистка неудачно легла?). Оставляя дурно пахнущие пятна на лестнице, я выскочил из подъезда…
Прямоходящий лев с растопыренными лапами ощутимо ударил меня в грудь. Неловко взмахнув руками, я брыкнулся назад, выпустив пакет, чтобы быть как кошка (приземлиться на лапы) и пакет, описав дугу, чуть не свалился мне на голову.
Я вскочил на ноги:
- Куда прёшь, каналья?! – крикнул я в лицо высовывающемуся из кабины водителю. – Ты же меня задавил!
- А ты куда прёшь? – вдруг гаркнул парень, видно в состоянии аффекта. На лице у него не было ни кровинки. Только молоко.
- Я на помойку. А вот ты куда – это ещё надо выяснить. Летают как черти…
- Неправда, - крикнул парень. – Я еле ехал…
- Ха, у тебя тормозной путь километр.
- Нет. Это ты выскочил как чёрт. Если бы я не ехал с дозволенной скоростью, если бы я не успел среагировать, я бы убил тебя, придурка. А потом за решётку, а потом вся жизнь под откос. Машины чуть мне не разбил, а она, между прочим, не моя. Бизнесмены треклятые – вечно всё в спешке, вечно все в погоне, шилом так и…
- Я не понял, пацан, как ты со мной разговариваешь, - нахмурился я. - Я с тобой коров, не припомню, чтобы пас. Да я… не знаю что, когда ты под стол ходил. Ты что, щенок, совсем оголтел от импакта? – сказал я, думая, что он ещё сам не свой. Лицо его было словно варенная и натёртая на тёрку свекла, и что характерно - не сахарная.
Странные черты лица его, казалось, смягчились и он, показалось, даже улыбнулся.
- Ладно, старпёр, уходи прочь. И радуйся, что шею тебе не намылил – спешу. Ну, пошевеливайся.
Гнев опять зашевелился как цунами во мне, и я уже решил проучить хама: я сжал кулаки и пошёл на него, но он уже залез в кабину. За его микроавтобусом уже образовалась машина аварийной службы газа и карета скорой помощи, хотя и без включённых мигалок. Слепая ярость отступила.
«Дурной какой-то, - вспомнил я странное выражение лица. – Больной, наверное».
Я поднял мусорный пакет. Я думал, он разорван, но он только помялся. Я прошёл к помойке, а машины проследовали во двор.
Возле баков я осмотрел себя. Потрогав рёбра, я убедился, что они целы. При ударе они просто прогнулись, спружинив. Вообще у меня прочный trunk (33). Царапин, вавок не отмечалось.
«Максимум синяк», - решил я.
Я вернулся домой. Мобильная трубка надрывалась. Номер был незнакомый. Я нажал кнопку:
- Алло, - сказал я.
- Александр Сергеевич? – спросил электронный голос, показавшийся мне знакомым.
- Ну.
- Я Яким, шофёр. Меня прислал Аркадий Михайлович за вами. Я подъехал, выходите.
Я «положил» трубку.
«Какое странное имя, - думал я, спускаясь. – Что-то вроде Акакия. Ну и называют».
Выйдя во двор, я никого не обнаружил. Были машины во дворе – штук десять, но все с закрытыми дверями. Никто не стоял и возле подъезда. Я перезвонил по последнему входящему номеру.
- Это Александр Сергеевич. Где вы стоите, какая машина?
- Peugeot… - раздалось в ухе. Я всё понял. Жёсткая ухмылка исказила моё смазанное гелем с экстрактом алоэ после бритья лицо.
И я пошёл. Когда я подходил, к микроавтобусу, водитель сам вышел из машины.
- Опять ты, - угрожающе сказал парень. – Ну что тебе ещё надо, дядя?
- Подвезти, – как можно беспечнее сказал я.
Он посмотрел на меня странным, как и он сам, взглядом. Затянулась пауза, он молчал, жуя травинку. Даже тень его была странной.
- Александр Сергеевич, что ли? – вдруг спросил он.
Я немного разочарованно кивнул.
- А ты, стало быть, Аким? – поинтересовался я.
Он кивнул в свою очередь. Я думал он начнёт заискивать, юлить, во всяком случае извинится, но он даже поправил меня:
- Яким.
Я немного озадаченно смотрел на него. Неужели он не понимает, что я босс, а он подчинённый, что в моих возможностях капнуть, стукнуть Аркаше и он слетит с работы, как фанера. Может он не от мира сего? Я разглядывал его, но капающей слюны, непроизвольных подрагиваний в членах, бессвязной речи и других специфических признаков так и не обнаружил. И всё же в его облике что-то казалось паранормальным. Не знаю, как объяснить, – это дело писателя. Пожалуй, на выражении глаз здесь всё было замешано.
- Ну, что смотрите? – прервал он меня. – Садитесь, мы опаздываем. – С этими словами он забрался себе в кабину.
И я остался стоять как идиот посреди улицы. Я смотрю на него, и он на меня смотрит. А я так уже привык к открытым дверям. Ладно. Хрен с тобой.
Я сам (!) подошёл к пассажирской дверце и потянул её на себя. Эффект такой, когда я дёргал двери своей приёмной, чтобы уличить Аркашу - никакой.
- Закрыто, - крикнул парень и, показав большим пальцем за спину, добавил: - Садитесь в салон.
Дверца раздвинулась, и я вошёл. Потолок оказался высоким, пригибаться пришлось мало. Салон оказался обширным; пустым его делали выброшенные сидения; к полу крепился всего один диван. Ну что делать? Я сел.
- Закройте, пожалуйста, дверь, - попросил водитель в пол-оборота. Ну что делать? Я закрыл.
Машина вздрогнула и затарохкотела – двигатель оказался дизельным. Это и неудивительное явление на микроавтобусе. Удивительное другое: прислать за мной машину класса маршрутки. В принципе это скандал. Я уже не говорю о том, что с водителем неладное что-то творится.
Автомобиль тем временем покатил. Мы выехали со двора на Тарасовскую, уступив дорогу нескольким пожарным машинам с синими проблесковыми маячками с соседней пожарной части, хотя можно было и проскочить, потом на Льва Толстого, уступив всем. Водитель вёл Пежо тихо, не высовываясь даже в средний ряд. Передачи переключал лениво, длинно. На перекрёстке с Владимирской он вообще остановился на жёлтый. Вот дурак – пришпорил и едь; даже «Москвич» соседний, взвыв как гиена, ушёл дальше по Толстого, только его облупившийся зад и видели.
Красный горел долго. Аким тронулся, только на зелёный, невзирая на гудки сзади, пока горел жёлтый.
Я не выдержал:
- Чё вы плетётесь?
- Тише едешь - дальше будешь, - ответил водитель, даже не повернув головы.
- Но какой русский не любит быстрой езды? – спросил я.
- А я хохол. – В зеркале заднего вида я поймал его смягчающиеся глаза.
Так началось наше знакомство.
Водитель продолжал ехать в стиле рикши – словно педали крутил. Словно назло он соблюдал все правила дорожного движения, даже откровенно не выполнимые в условиях реального города. Уж не знаю, как я вытерпел и доехал. Низкие обормоты убаюкивали. Заснуть и не проснуться можно с такой ездой. Только родимые выбоинки и спасали.
К моему удивлению опоздал я всего на двадцать минут. Мы приехали одновременно с Аркашкой – я столкнулся с ним в вестибюле. Аким, высадив меня, тотчас куда то уехал, обдав выхлопом.
Я бросился в кабинет Аркадия Михайловича вне себя от негодования. Как вы знаете, мы столкнулись с ним нос к носу в вестибюле. Тем лучше. Я не по этим делам, чтобы доносить, но а выход? Другого я не вижу здесь. Если бы этот driver (34) находился в моём прямом подчинении – ноги его на педали здесь уже не было бы. Более того, я позаботился бы, чтобы его нога вообще на эту педаль нигде не ступила: такого в трудовой книжке написал бы – не позавидуешь. А так? А так, увы.
Я уже открыл рот, чтобы накляузничать на водителя, но Аркаша первым схватил меня за руку:
- Александр Сергеевич, извини ради бога. Понимаю, понимаю твоё возмущение, - говорил он, отводя меня в сторонку. – Всё дело в том, что Василий заболел. Причём так неожиданно, если хочешь, коварно. Утром звонит, а я ещё в постели. Я одному позвонил, другому – всё занято. Ну, вот пришлось прислать за тобой машину, что была. Да я всё понимаю. Входя в твоё положение, я представляю твои глаза, когда ты увидел, на чём за тобой приехали, и когда ты особенно туда садился. Я согласен с тобой – гроб на колёсах и с этим трудно поспорить. Но с другой стороны, машина просторная, новая, я её всего месяц назад купил. Ну скажи, доехал ведь?
Часть пара вышла из меня. Но всё равно, я был ещё очень горяч.
- Ну доехал, - буркнул я.
- И не умер? – улыбнулся он.
- Ну не умер. Пока.
- Ну вот видишь... - Улыбка пропала, он нахмурился. - Ты вот что, Александр Сергеевич. У меня просьба: ты поездь на ней пока. Ну, я заклинаю тебя. Это недолго: дня два, три, четыре. Потом Василий встанет, пересядешь обратно. Хорошо?
- А если не встанет? - буркнул я.
- Это нонсенс чистой воды. Понимаешь, у нас здесь лавочка частная, так что у нас долго не болеют. У нас либо встают и выходят, либо уходят. У нас даже такого понятия, как бюллетень нету… Ну что, пойдёшь мне на встречу или нет?
- Не знаю… Может у Васыля Lexus забрать и этому дать?..
- Понимаешь, у нас здесь каждая машина закреплена за своим водителем… Чтоб было с кого спрашивать… Я тебе обещаю два-три, максимум четыре дня. Ну что, по рукам? – и он протянул для удара свою открытую ладонь.
- Ну, если только два-три… - пробормотал я и сильней положенного ударил по длани, чтобы причинить боль…
- Значит, договорились, - проговорил он, морщась и потирая красную кисть.

На работе я пробыл целый день. Он выдался плодотворным. После моей дебютной передачи сами политики звонили нам, чтобы принять участие в «Остро…». Таким образом, я сидел и перебирал харчами, вернее хрычами. Что до моих опасений, мои опасения же, к счастью, не оправдались. «Наша Украина» не предпринимала шагов, которые пообещал её представитель. Никто в меня не стрелял, не давил, на фирму не зачащали налоговики, пожарные, санстанция. Повесток из суда тоже, кажись, не приходило и на том спасибо. Уж не знаю, чем это объяснить, но вероятно парень просто успокоился. За своими делами я и вовсе забыл об Акиме, и когда вышел на улицу после трудодня, то вздрогнул, узнав очертания Пежо Боксера прямо возле парапета. Я нерешительно замедлил ход. С той стороны открылась дверца, и парень выбрался из кабины. Он с паузой посмотрел на меня.
- Не капнули, - сказал он и криво усмехнулся.
- Я не кран, - резко ответил я.
- Лучше было сказать «пипетка», - усмехнулся он, - садитесь.
- Слушай, не учи учёного, - прошипел я, забираясь.
Мотор запустился, кузов тронулся.
«Нет, кран лучше, - размышлял я. - Хотя пипетка тоже ничего. Но кран, пожалуй, эффектней. В общем-то, да. С одной стороны кран больше льется, чем капает. Его также может прорвать. При определённых обстоятельствах можно сказать «прорвало, как кран», например при гневе, особенно при бешенстве. Пипетка – да, предназначена для капанья. Но в принципе из неё может и вытекать, если резинку прорвать или снять… То есть ею даже поливать можно, заливать. Интересно… Здесь целесообразней слово «клизма». Отличный есть синоним «кружка Эсмарха». Тут напрашивается «пить»… Нет, мне кажется, мой вариант лучше. Во-первых, слово короче. Оно мужского рода, что немаловажно. Сам по себе массивней и больше, тогда как пипетка хрупкая… Фу, о чём это я?»
Я ерзал, нужно было как-нибудь парнишечку этого обламать. Поотшибать рога, а там, под ними может он окажется и нормальный, приступов то не видно. Но разговора не было. Парень вёл медлительно, неукоснительно следя за дорогой. Музыка не играла – придраться было не к чему. Я провокативно вытащил пачку сигарет и закурил. Но парень открыл у себя окно, не сказав на слова, и поставил вентилятор на положение «3».
- Сам то что, курящий? – спросил я.
- В общем-то нет, - коротко ответил он.
- Бросил?
- Нет.
Ну, ты посмотри на него, а. Оставшуюся часть сигареты я выдувал в его стону. Но это тоже не принесло мне пользы – не кашлянул ни разу. Я приоткрыл стекло и выбросил окурок под колёса сзади идущего транспорта. Может хоть рожу кому залепит.
Мы так же уныло ехали по первой полосе.
- Я вот заметил ты и на четвёртую редко переключаешь, - сказал я через минуту.
- Да, - сказал он.
- Что «да»? - озлобился я. – В твоём случае надо было спросить «зачем»!
Он промолчал, делая вид, что поворачивает направо и пропускает пешеходов.
Он один был. И то на тротуаре. Зачем его пропускать?
В подтверждение моих слов пешеход долго не хотел идти, не веря собственным глазам, и только когда Аким махнул ему рукой, неверно пошёл. И тут же чуть не был сбит «Mitsubishi», которая обошла нас левее. «Шумахер» «японца» просигналил, пешеход заметался, как волчок, рванулся и застыл, а «Mitsubishi» обогнул и скрылся.
- Урюк, - услышал я негромкое от водителя.
- Кто урюк? – спросил я, чувствуя хоть какую-то зацепку.
- Все урюки. Был бы танк, нажал бы на гашетку и всё.
- А ты не урюк?! - прорвало меня как плотину. - Едешь, блядь, 5 лье в час, невозможно никуда доехать.
- Только не нужно меня оскорблять, - строго посмотрел на меня Аким в зеркало.
- Это междометие, - рявкнул я.
- Тогда ладно… Я ж сказал, все урюки. Между прочим, мы почти приехали.
Не помню, как я отодвигал дверцу, не помню, как выбрался, но точно помню, как обошёл машину, как знаком показал Акиму, чтобы он открыл стекло. Стекло медленно, рывками открылось. Электростеклоподъемников, конечно же, не было.
- Я всё думал, - сказал я. – Я понял. Нет. Нет в тебе драйву.
Аким промолчал.
- До свидания, - не нашёл ничего лучшего чтобы сказать я.
- До завтра, - махнул мне рукой он.
Аким мне снился если не всю ночь, то, по крайней мере, полночи в кошмарном сне. Будто бы я собрался ехать в Борисполь, уж не знаю, почему туда. Я поднимаю трубку, а там мне сразу женским голоском говорят: «такси слушает». Я говорю: «в Борисполь». Мне отвечают: «да хоть в Мытищи». Я спрашиваю: «сколько?». Мне говорят: «не волнуйтесь» и я перестаю волноваться. И вот я слышу двигатель, дизельный двигатель. Я выхожу, а автомобиль во дворе восьмёрками кружит. Я узнаю эту французскую тачку. Несколько кругов делает она вокруг меня, потом приближается и лев на решётке радиатора оживает и рычит на меня. Я понимаю, это заколдованный Пежо, он проклят. Меня затаскивает силком, как будто водоворотом в машину. Ремни безопасности как змеи лезут на меня и опутывают крепко. Я не могу пошевелиться и вздохнуть, а водитель инфернальным голосом спрашивает куда мне. Он начинает ехать, но обочина уходит вперёд, а не назад, то есть гадёныш едет задним ходом. Пежо едет всё быстрее и быстрее, пейзаж мелькает, потом сливается в пёструю мазню, тело наливается как колос и кажется, что вот лопнет. Мне страшно, я что-то кричу, но ветер воет и свистит в ушах, и я не слышу даже себя. А водитель тем временем угрюмо рулит, даже не оборачиваясь, и я вижу только часть затылка.
А потом удары, меня втискивает и протирает сквозь сиденье, битое стекло - и тишина. На этом сон этот обрывается.
А потом мне приснилось, будто бы я умер. И вот я топчусь на берегу реки и подплывает лодочник. На носу челна голова льва, только в профиль.
«Садитесь», - говорит он мне. Я спрашиваю: «Вы Харон?». «Я Яким. Харон заболел, я его подменяю», - говорит. Я чувствую суеверный ужас. Паника нападает на меня и мне бы бежать, да воля парализована. Я застываю как студень. Это его злит и он говорит: «Харон, Аарон, какая тебе разница? Садись, блядь». Э-э, не скажите, разница есть – тот ещё за проезд… Он достаёт, меж тем, Дамоклов меч и угрожает мне им. И снова меня втаскивает словно барана. Аким дёргаёт за шнур, раз, два и мотор заводится. Он грохочет, и я узнаю рокот дизеля. Этот звук ужасен. Аким, тем временем садится в корме, берётся за рукоять и делает движение кистью, как делают на мотоцикле байкеры. Вода закипает за кормой, но движемся мы словно в постном масле. Вода тёмная такая, чёрная, словно в омуте. Ещё течение, помню, большое. Вдруг он глушит мотор и бросает якорь. Он достаёт спиннинг с металлической рыбкой на конце и тройником и говорит: «блеснить буду, спешить некуда. А ты на подсаке». Я смотрю на блесну и понимаю, что она для вертикального блеснения. Во мне проклёвывается интерес. «Судака?» - робко спрашиваю я. «Чертей», - отвечает он и поплёвывает на блесну. Мне кажется, что металлическая рыбка пошевелилась. Вдруг я замечаю, что он в сапогах забродах. Мне кажется всё это зловещим. Он размахивается и бросает блесну. Он удит, мормыша наживкой. Я с удивлением отмечаю, что спиннинг у него ленинградский, катушка инерционная, старого образца. Сейчас на такую снасть только старпёры ловят. Вдруг следует поклёвка. Хляби разверзлись, ураган поднялся,
вода бурлит. Удилище дугой, леска как нерв, чёлн качает, Яким весело кричит: «попался, голубчик». А мне страшно, я что-то кричу, но ветер воет и свистит в ушах, и я не слышу даже себя. А также: а меня тошнит, мне плохо, страшно аж жуть. Тут ещё и плавник треугольный высовывается…

*****
Зари багряной полоса
Объемлет ярко небеса.
Блеснули долы, холмы, нивы,
Вершины рощ и волны рек.
Раздался утра шум игривый,
И пробудился человек.

Пушкин
Когда я встал с кровати утром, ощущение было такое, если бы переночевал на прокрустовом ложе. Как побитый пудель я принял ванну. Побрился и того хуже: как курица лапой. А во всём виноват он – этот хохол. Он занял собой все мои мысли, оба мои полушария. Когда он подкатил, я его уже ждал.
- А вы сегодня мне снились в кошмарном сне, - сказал я.
- Извините, я не хотел.
- Скажите правду, зачем вы так ездите? – спросил я жалостливо. - Чем я вам насолил?
- Вы здесь не при чём. Манера у меня такая, - говорил он, плавно трогаясь. - Я знаю, многим она не нравится, но во многих высокоразвитых государствах, в той же Европе, например, так ездят все, исключая выходцев из третьих стран.
- И вы туда же? – скептически покачал головой я. - В Европу, значит? Чё вы так туда рвётесь?
- Потому что я европеец.
- Ну, хорошо, вы европеец, я европеец, так давайте объединяться. Мы же братья, в конце концов, и белорусы тоже. Ведь прецеденты были. Вспомни, каким мощным государством была Киевская Русь. Не помнишь? А зря. Могучим, уверяю тебя. Россия тоже великая держава. Сейчас она только поднимается, расправляет крылья, но когда она их расправит, весь мир ей в клюв смотреть будет. Присоединяйтесь и вы будете под этим крылом.
- Заманчиво… Нет, действительно, это один из вариантов. Хотя, по-моему, не лучший, раскалывающий.
- You think? – Утро начиналось со сплошного скепсиса.
- You bet.
- Я не понял, - вздрогнул я, - это ты что на английском мне только что? Может, хочешь сказать, что язык знаешь?
- So-so. Not up to par.
- Это что же, учил в преддверии ЕС?
- Нет, южноафриканца возил.
- Вот оно! Вот твоя Европа! Ты белый человек, и если и должен кого-то возить, то не темнокожего засранца, а белого.
- А вы расист, – отметил Аким.
- Да, я расист! Но в лучшем смысле этого слова. Я патриот! Я за сильную Родину, которая оберегает своего гражданина от посягательств всяких, э…
- Вот вы говорите союз, союз…
- Я не говорю, я настаиваю.
- Ну, допустим. Ну, подняли голову. Ну, расправили крылья. А как править будем? Надеюсь, на равных?
- Согласно взносам. Но всем миром.
- Уговорили. Хорошо, что нам делать?
- Бросайте вилять хвостом и вступайте. Вступайте в СНГ, для начала.
- Ну там же у вас и азиатские братья. Вы же им тоже обещаете светлое будущее, небось.
- Обещаем, не скрою. Но это…Туркмены, узбеки, киргизы, - я похлопал себя по ушам, - лапшу тоннами вешаешь – проглатывают. Нужен только ресурс.
- Так вот где гарантия, что вы с нами так не поступите?
- Ну как ты можешь так говорить?! – возмутился я. - Здесь же совсем другое дело. Вы нужны нам как родной брат родному брату. Вы же титульная нация, наравне с русскими. Вспомни, на советской купюре, после общесоюзного, чей первый язык шёл? Украинский. Не это ли показательно? Ваши карбованцы там шли, Акимушка, даже не белорусские. А в верхних эшелонах власти сколько вашего брата украинца было? Много. Хрущёв, Брежнев – целой страной управлял, не Каримов же какой нибудь. Если эти парни и были в ЦК, в Верховном Совете то потехи и дынь ради.
- Очень хорошо вы насчёт купюры ввернули. Мне понравилось. И вообще слушая вас, многие бы заплакали. Только Хрущёв, Брежнев это выходцы, а это ключевой вопрос.
- Пускай и выходцы. А что ваши выходцы сейчас в Европе? Посуду моют, жопы чернокожим и арабским детям подтирают, телом торгуют, если не сказать хуже.
- А ваши выходцы что, не так?
- Мы боремся с этим позорным явлением, если и есть. И будь уверен, скоро мы переломаем ситуацию на корню. Это тебе Европа. А в России? Всегда украинцы здесь чувствовали себя вольготно. В Думе ваших полно. Эстрада вся отсюда.
- В том то и дело, что отсюда. А хочется, чтобы здесь. Ведь самобытность теряется.
- О чём ты говоришь? Какая к чёрту самобытность?! Тем более в Европу идёте. Какая Европа, слушай? Кому вы там нужны? Самобытность ему подавай…Там более десятка наций, и два братских народа не будут ждать в объятия третий. Вы же славяне, и вас там будут принимать за slavian.
- Однако поляки, чехословаки не чувствуют себя закрепощено, - заметил мне Аким. - Что вы на это скажите?
- О чём ты говоришь? Это трухлявая ветвь, это враги… Слушай дальше, никто вас там вторыми на купюре не поставит. Там валюта безликая. Максимум на двухевренной монете выкарбуют на реверсе и мы потом перекроем газ - инфляция и вы сдадите всё это в металлолом. Мы взвинтим цены и богатство потечёт к нам по трубопроводу. И рухнет твоя Европа. И никакая Америка ей не поможет. Мы до неё тоже потом доберёмся. А то заелась совсем, жирует. В Югославии потопталась, в Ираке вот. Так скоро глянешь на глобус, а это глобус США. Только Россия способна остановить эту захватническую экспансию. Только мы вдвоем и белорусы ещё. Ты представляешь, что это вместе за силище? Когда объединится Олег, Игорь и Святослав. А так? Я не понимаю, что вы дёргаетесь, то задом повернётесь, то передом. То вообще норовят свинью подложить. Вы что, не понимаете, чью руку дружбы вы отбиваете? На кого вы вообще гребешок расправляете? Вы что не понимаете, что кто не с нами, тот против нас? Вы что хотите:
Враг, русский – колет, рубит, режет?
Бой барабанный, клики, скрежет,
Гром пушек, топот, ржанье, стон,
И смерть и ад со всех сторон?
Вы этого хотите, да?
- Нет, я хочу:
Цвітуть сади; біліють хати,
А на горі стоять палати,
Неначе диво. А кругом
Широколистії тополі,
А там і ліс, і ліс, і поле,
І сині гори за Дніпром.
Сам бог витає над селом.
А вот:
Степи мої запродані
Жидові, німоті,
Сини мої на чужині,
На чужій роботі.
Дніпро, брат мій, висихає,
Мене покидає,
І могили мої милі
Москаль розриває... – не импонирует мне.
«Хамят, - подумал я, – мне. Причём неправдиво. Ничего я не рыл. Днепр, особенно в верховьях – брат мой тоже, точно так же как для белоруса он сябр. То, что сыны на чужбине, - мы об этом уже говорили, - так надо здесь достойно платить. Про жидов – это понятно, а вот немцам запорожские чернозёмы зря Екатерине 2 дали отдать. Как немец немку её можно понять, но это русские земли, здесь я согласен. С Аляской зачем-то продешевили. Это правда к делу не относится; но если уж заговорили об этом, то вообще не надо было её продавать. Однако как эффектно привлечён Шевченко. Ударить по мне мужицким пиитом – такого ещё не было. Ну, ну».
Как говориться, баранки гну. Я чуть не задохнулся, когда в следующий момент он попёр на меня моим же копьём: между тем, лицо его, помятое как льняная ткань, казалось, посветлело, он продолжал:
- Так вот то, что говорите вы и… короче, чтобы всего этого не было, нужно:
Когда бы старый Дорошенко
Иль Самойлович молодой
Иль наш Палей, иль Гордиенко
Владели силой войсковой,
Тогда б в снегах чужбины дальной
Не погибали казаки
И Малороссии печальной
Освобождались уж полки.
Это и есть третий вариант к двум рассмотренным…
- Я не понял, это ты что только что… Это кто?.. Это что же, это вы меня Пушкиным сейчас? - murmured я, с ужасом узнавая пассаж из поэмы «Полтава», отрывком из которой, только двадцать cемью страницами позже, я минуту назад походил.
- Пушкиным-с, Пушкиным-с, - endorsed он. - Знаете, я не первый день живу. Ну не верю я в дружбу народов. Ещё Паниковский не обязан был всем верить. Обманите вы нас. Ведь хохла обмануть – это святое. Я бы никуда не шёл, повременил. Нужно время, чтобы консолидировать нацию и укрепить. Нужно избавиться от мифа о том, что это скупой салоед с бутлем гнусно пахнущей горилки, торчащей из кармана шаровар.
- Нет времени, - interrupted я его.
- До семнадцатого года есть. Тогда можно куда то идти. И тут стаёт вопрос, а куда. Слабые мы, а вы дошлые. С другой стороны под вами уже были, так почему не сходить под Европу? Европеец более толерантен. Его и под себя подтоптать можно.
- Так вот куды вы метите, - протянул я. – Может, ещё хотите претендовать на региональное лидерство? – сказал я таким тоном, каким в картине «12 стульев» говорил герой Анатолия Папанова Ипполит Матвеевич Воробьянинов герою Михаила Пуговкина отцу Фёдору: «Так может вы батюшка и партийный?»
Отвечали мне в том же духе, только вместо «может быть» услышал я:
- Почему бы и нет. Украина по европейским меркам большое государство. Это центр.
Я чуть не рехнулся от таких выводов. Какие наглые всё-таки эти хохлы. Тюменская область – ваша Украина. Это окраина. Это знает каждый школьник. К сожалению, я так взбеленился, что проговорился, сказав всё это вслух и зло.
- В союзе с вами – не сомневаюсь, - пожал плечами водитель.
Я не заметил, как мы приехали. И приехали мы, похоже, давненько. Пежо стоял и не двигался.
- Предупреждаю, вы делаете большую ошибку. Только Россия, - прохрипел я.
- Не только.
- Вы об этом ещё пожалеете.
- Вы тоже.

*****

Дело в том, что работа начала валиться у меня из рук. Что бы я не делал, мысли мои постоянно возвращались к Акиму. Писал ли я что-либо на компьютере, звонил ли по телефону, пил ли чай, я не мог избавиться от ощущения, что я проиграл ему, а он выиграл. Это было дискомфортное чувство, граничащее с раздражением и сыпью. Так, например я, покрыл матом Оксанку, когда она мне принесла слишком сладкий кофе. Я сразу же извинился, но осадок! Там было много сахара. Всё это угнетало меня, сбивало с меня блажь, делало меня неприкрыто чёрствым и эгоистичным и мне это уже не прощалось.
Так не могло длиться долго, и я был ощутимо рад, когда в среду после полудни Аким сам явился ко мне и, пряча глаза в пол, обратился с просьбой отпустить его к заболевшей матери «туда и обратно», до вечера, если я ему не нужен.
Я уже хотел завопить «нет», чтобы сделать ему тоже плохо, но ведь это по большому счёту ничего в наших взаимоотношениях не меняло. Поэтому я просто выдержал паузу и спросил: «А что с матерью?», потом: «Далеко ли это?». Оказалось мать постоянно болеет, являясь старухой, а как следствие дамой капризной. Пребывает она в городе Золотоноша, который в свою очередь отстоит от Киева на 150 км. Я прикинул: с его ездой - часа два, что в общем не так уж и много.
Работать не хотелось. Я сказал:
- Ты знаешь, езжай. Однако проедусь и я с тобой. – Я закрыл глаза. – Везде передо мной подвижные картины:
Здесь вижу двух озёр лазурные равнины,
Где парус рыбаря белеет иногда,
За ними ряд холмов и нивы полосаты,
Вдали рассыпанные хаты,
На влажных берегах бродящие стада,
Овины дымные и мельницы крилаты;
Везде следы довольства и труда…
- Я открыл глаза. – Короче, желаю осмотреть вашу глубинку.
- Село неначе погоріло... В общем, как хотите, - сказал Яким. – Но знайте, это центр.
- Что центр? – не понял я.
- Золотоноша и прилегающие территории.
- Когда едем?
- Прямо сейчас, если вы не возражаете.
- Отлично. Ты иди, заводи зе енжин. Я сейчас.
(Третье слово с конца справа идёт без должного произношения, поэтому и русскими буквами).
Он ушёл. Я отодвинул the drawer и вытащил оттуда валерианку в пилюлях и бросил в карман-рамку однобортного пиджака (двубортные сейчас не в моде) с позолоченными пуговицами. Вояж предстоял не из бон. Я посидел перед дорожкой в своём в общем-то уютном кресле и бесшумно спустился.
Солярка лилась рекой – Peugeot уже бормотал. Покрышкам шло чтобы Michelin - парень сидел на корточках возле переднего колеса автобуса и курил. Дымили, выходит, обое.
Увидев меня, он поднялся.
- Ты же говорил, что не куришь? – удивился я.
- Так и есть. На непостоянной основе. Иногда. Редко.
- Ну, докуривайте.
- Нет. Нет времени. Поехали. – Искуренный на три четверти окурок полетел по направлению к урне на мостовую и парень полез в кабину. Но чёрт, перед этим он поднял его и бросил в урну.
Я полез в салон. Тут меня осенило:
- Послушайте, вы не водитель. Вы худощавы. Пальцы тонкие, выражение лица у вас тоже не пролетарское. Вы часто лжёте. Ваш лексикон усложнён. Вы нахраписты. Пытались цитировать классику. Кто вы?
- Водитель я. Могу права показать. – Машина тронулась.
- Бросьте ёрничать, я вам говорю. Кто вы?
- Даже не знаю, как вам ответить…
- Ну, вы кончали что-то помимо школы и курсов? Кто вы по профессии?
- У меня есть диплом историка.
- Надеюсь высшего учебного или ПТУ окончили?
- Переяславского педагогического университета имени Сковороды.
«Педик», - подумал я.
- Вот. Почему не преподаёте?
Аким ответил не сразу. Как мне показалось, он перед этим задумался.
- Заканчивая пятый курс, я пошёл работать на кафедру. Работа мне нравилась, но зарплата была очень мизерная. Кроме того, понимаете, структура государственная – есть место бюрократии. Но я работал. Через полгода декан через своего зама хотел заставить меня написать ему работу. Я наотрез отказался и меня уволили.
Я почувствовал, как почувствовал заочную неприязнь к декану факультета и его шестёрке заму. Не люблю такого.
- Звучит печально. Мне очень жаль,- произнёс я, что первое пришло на голову.
- Нет, сейчас, пожалуй, я иногда и жалею, что не написал ту работу. Работа-то была интересной. Взаимоотношения славянских народов, помню, было темой. Подумаешь, под чужим именем. Наверное, все так пишут сначала. Это и в финансовом плане могло принести мне дивиденды. Впоследствии меня могли и допустить к денежным потокам на вступительных экзаменах включив, например, в состав приёмной комиссии. Так бы я продвигался бы по служебной лестнице. С возрастом я тоже мог бы стать деканом. Но я тогда был моложе и принципиальнее. Я был против этого всего, я и сейчас против.
- Итак, вы ушли, - пробормотал я.
- Нет, меня выгнали.
- Хорошо. Что же случилось с вами потом?
- Я поехал в Киев.
- Зачем?
- Ну, я рассчитывал получить место школьного учителя истории или права – ведь это моя специальность.
- В каком году это было?
- В конце 90-х. Не помню точно.
- Детей было мало. Учителей много. Это были пенсионеры, которые не хотели уходить на пенсию и места вам не нашлось – так было?
- Наверное.
- То есть?
- До школы я не дошёл. Приехав на Дарницкий автовокзал, я понял, что мне нужно где-то жить. Узнав цены на жильё, я имею ввиду аренду, я понял, что, преподавая, я элементарно не сведу концы с концами.
Всё это напоминало мне надоевшую историю об бедном провинциале, приехавшем в большой город (я сам когда-то так приехал, только значительно ранее), но было интересно.
- Что же вы сделали?
- Я снял «гостинку» на Виноградаре за 80 долларов.
- Что ж так дорого? Вы могли бы снять жильё дешевле. Например, вы могли бы арендовать комнату в квартире с хозяйкой.
- Я не люблю жить с посторонними, - поморщился Аким. - Это коммунизм в худших его проявлениях.
- Ладно, деньги ваши. Итак, 80 баксов. Интересно, откуда вы взяли деньги?
- Часть у меня была, часть мне дала мать.
- Потом что?
- Потом я пошёл работать.
- Кем?
- Рабочим на завод сантехзаготовок.
- Как же вы стали, с позволения сказать, водить? Когда этот переход осуществился?
- Не скоро. Я ещё поработал на заводе. Потом каменщиком, месяц коммерческим агентом, грузчиком, потом попал экспедитором в АТП, но это был тот же грузчик. Я посмотрел, что шофера зашибают побольше моего, только баранку крутя, мне показалось это лёгким и я пошёл на подготовительные курсы водителей. Вот и вся история, в общем-то.
Мы выехали из Киева. Не было Киева больше, по крайней мере, за окнами. Сосны шли, о которых я уже упоминал, кустарник. Коттеджные домики на горизонте мало гармонировали с этим. Цивилизация наступает, растёт вверх и вширь, но выходит немного вкось и вкривь.
Я откинулся на спинку и закурил. Мне не было жаль его. Было немного грустно – вот и всё. Пожалуй, это даже хорошо, что он не стал историком, педагогом. Такого нашим детям бы порассказывал, такому бы понаучивал – ремнём не выбьеш. Правда и водитель из него анти. Ну, скажите на милость, чего ехать за этим truckом. Мы что, прячемся от кого? Ну, неужели нельзя выехать на вторую хотя бы полосу и развить скорость в 110 км/час - правилами такое на автомагистралях позволяется. То, что это магистраль – я знак видел. Лично я на 99 целых и 9 в периоде убеждён, что можно. Нет! Плетётся в хвосте у фуры, как диверсант. Отработанные газы нюхаем. А если туша говяжья из неё вывалится да под колёса, что тогда? Хитрец, правда, дистанцию держит. Да такую, что ещё один long vehicle между нами вставить можно. Но не к добру всё это. Печенкой чую.
Кажется, населённый пункт начинается. Белая табличка с надписью «Бориспіль». Скорость наша ещё падает. Ну не назло ли? Может его с топономией этой раскатать, как Васыля?.. Через путя осторожно переезжает, как через противотанковый ров, ишь ты. О сфетофоре я вообще умолчу. Ладно, путь длинный – не будем пока нервировать.
Я смотрел в стороны. Рынок, гастрономы, новострои – я всё видел. На улицах движняк, всё ходит, ездит, торгует. Однако пахнет уже не по-киевски, начинает чувствуется запах провинции. Асфальтовое покрытие похуже будет. Возле православной церкви по нему мы ушли направо.
Дрёма одолевала меня что-то. Возможно, я знаю причину. Неспешные движения рулем Акима, его подбритый затылок. + то, что мелькало. Машина навстречу – вжик. Обходит слева – вж-ж-ж. Солнце в салон – фактор. Деревья – тени – рябило. = колыбельная. Дочь. Катенька.
- Где я? – спросил я, когда открыл глаза.
- Черкасская область. Скоро подъезжаем.
Я зевнул как пёс и потянулся.
- Я спал? – спросил я.
- Like a top. И довольно громко.
Нахмуренный после сна, я нахмурился ещё больше.
- Это миф, - сказал я, чувствуя, что пора бы и освежевать дыхание. - Ни при каких обстоятельствах я не храплю. Посмотри двигатель, может это он.
Аким промолчал. Но упрямая линия затылка красноречиво говорила о том, что это ему не приснилось.
Я развернул свёрток и бросил подушечку Orbit себе под зубы. Так то лучше.
Безучастно я посмотрел в окна, не понимая до конца, что же там происходит. Вникая в суть, понемногу я начал осознавать, что это загородные пейзажи. Как раз шли нивы полосаты. Я коренной буржуа, - не аграрий, имею, поэтому, право на ошибку. Моё субъективное мнение: здесь высилась пшеница. Мне кажется. Во всяком случае, что-то такое злаковое, немноголетнее.
Особым словом о земле. Речь пойдёт ни об инвестиционной её привлекательности как объекта под застройку, ни о рыночной цене за сотку; хотя, вы знаете, что Москва второй дорогой после Токио город на Земле, в этом отношении? Я знал одного крупного банкира – иностранца - британца, которому сделалось плохо, когда он присматривал участочек для гольфа, для коммерческого гольф-клуба, а я ему помогал. Когда к нему вернулся дар речи, он сказал что его родовой замок стоит меньше вместе со псарней, конюшней и прилегающими акрами отменных лугов, чем эта часть. Лорду я сказал, что то кантрисайд, а здесь столицы. И потом, есть же вся инфраструктура. Казармы для солдат можно приспособить под оранжереи. Столовую – под гараж для гольф-каров, дом офицеров использовать под фундамент клуба, а из несанкционированной помойки насыпать прекраснейший холм. Надел, принадлежащий мне, к сожалению, не единолично, а на долях, я продал, вот в чём дело.
Дело в том, что сейчас наблюдается строительный бум. Типичный москвич сегодня – это провинциал. Всякие люди, уверенные, что они гении, голосистые певцы, и просто не хватающие звёзд с неба типы массово хлынули в столицу кто за славой, кто за длинным рублём, а кто за тем и другим. Вторичный рынок не в силах удовлетворить спрос. На первичном рынке многоэтажки ростут как эта пшеница. Но земельные участки выдаются чиновниками со скрыпом даже за большие взятки - их мало, идёт война. Обеспеченные люди, вроде Аллы Пугачёвой, и её дочки Кристины Орбакайте не хотят уже жить в бетоне и металле и стекле. На фоне этого появляется мода на природу. Таким образом, грунты дорожают и в Подмосковье. Спекулянты, видя резкий рост как минимум в 25% годовых, и это минимум минимумов, делают известные поползновения, подогревая спрос ещё больше и вздыбливая стоимость далеко за указанную цифру. Идёт цепная реакция, самоподхват. Ясно, что рынок ипотеки рано или поздно застынет, и возможно падёт. Но в преддверии этого я всё-таки купил участочек в Мытищах, пользуясь настроениями, спекулятивно ожидая пока туда Москва не разбухнет и не принесёт мне шальные деньги. Но не будем сейчас о меркантильном… Киев тоже, кстати не пасёт задних. Нужно будет обязательно изучить возможности… Нет, речь не пойдёт обо всём этом. Я хочу о пахотной её составляющей. Сразу видно, что земля здесь очень фертильная. Окрас имеет чёрный, равномерный. Жирная такая, хоть на хлеб мажь. Как будто и не земля это вовсе, а чистый навоз. Кажется, брось споры, и что хошь вырастет. Ни намёка на подзолистость. Вот такая земля водится в наших южных губерниях.
Незаметно мы въехали в град Золотоноша! Боже мой! До чего довели эти самостийники населённый пункт с таким судьбоносным названием!! Впечатление такое, словно я попал сюда не на Пежо, а на машине времени, очутившись в 1944 или 1945г. Дороги – такое впечатление, что над ними полетали Messerschmitt, Focke-Wulf и вообще весь Luftwaffe вместе взятый. Дураки!
Завод какой-то – стёкла выбиты, кирпич покоцан точно очередями. В таких окнах во время войны, знаю, любили прятаться снайперы. И что характерно: из трубы валил дым. На таких предприятиях обычно триллер снимают. Достаточно было лишь взгляда, чтобы понять, что предприятие работает в тени.
Народу – практически не души, одни собаки и то мало.
Я бы мог ещё долго рассказывать о Золотоноше, но рассказывать нечего. Вкратце: не город, а злыдень.
- Город уездный? – поинтересовался я.
- Да, райцентр.
- Достопримечательности есть?
- Нет.
Машина времени свернула в подворотню, затем во двор. Остановилась.
- Финиш, приехали. – Он достал сумку, вышел с машины, поджидая меня.
Я не даром спрашивал о достоприм. - не выношу вида старух, лежащих на одре. И запах. И восемь из девяти - подыматься по лестнице – лифт-то наверняка не работает.
- Неужели в городе нет никаких достопримечательностей? – задрал я голову на девятиэтажку. - Быть того не может.
- Свято-Успенский собор. В Преображенскую церковь Красногорского монастыря можете сходить. Она довольно древняя. При царе Горохе ещё построенная.
- Нет, в церковь не пойду, - твёрдо сказал я.
- Отчего же? – искренне удивился он.
- Я не люблю церковь, потому что там постоянно холодно. Нет, церковь нет. А других достопримечательностей нету?
- Памятник Неверовскому Дмитру Петровичу. Или может быть, вы предпочитаете Ульянову-Ленину?
- А кто это? – Я сделал вид, что не обратил внимание на иронию.
- Генерал-украинец. Герой Отечественной войны 1812 г.
«Странный чин», - подумал я, но и эта его реплика оказалась без моего комментария.
- Это совсем другое дело. Схожу. Цветы здесь где-то продаются?
Губы его дрогнули. Вполне вероятно, что он хотел съязвить. Вероятно насчёт цветов. Но он сказал:
- Здесь рядом центр. – И он махнул в нужном направлении, чтобы сориентировать меня.
Мы договорились через час встретиться на этом же месте и разошлись. Он пошёл в подъезд, я - на выход со двора. Пройдя сумеречным закоулком, я вышел на тротуар центральной улицы.
Кусок дерьма лежал на дороге. Как мило! - я обошёл его. Цветов, конечно, я не покупал. Не вижу ничего основательного в том, чтобы подносить куску металла, - только смешное. Тем более, о котором я ни сном, ни духом.
Было голодно. Я чувствовал надобность подкрепиться. Можно было поехать в какой-нибудь ресторан, конечно. Но бандитский вид стайки таксистов на карбюраторных каретах прошлого говорил мне, что могу и не доехать. Они и так на меня пялились очень алчно. В своём костюмчике я был заметен как пугало огородное. И тут даже никого не интересовало то, что костюмчик сей был изготовления московской фабрики «Большевичка» - недорогим. Материя-то всё равно итальянская, хотя пошив наш, но добротный. Так зачем платить больше? С другой стороны другой альтернативы частному извозу, я не увидел. Ни тебе двух рельс для трамвая, ни тебе двух проводков для троллейбуса, ни тебе двух тоннелей для метро. А автобус?.. Шут его знает, знают ли его тут вообще. А с третьей стороны, в ресторане пока приготовят, вместо того чтобы подогреть, два часа пройдёт.
На своих двоих я очутился в центре. Это ясно. Широкая улица, базарчик и универсам в два этажа. Где универсам, там и гастроном – это каждый «совок» знает. Вообще этот термин означает менталитет, но я в другом смысле. Так вот в принципе можно зайти в гастроном, купить булочку и кефира – я так когда-то в молодости постоянно харчевался. Рогалики тогда вкусные были. Колбаса «Докторская» - не то, что сейчас. Доктора сейчас тоже другие. Айболиты практически перевелись. Вот пожалуйста – хот-дог в киоске на колёсах продаётся. Они хотят сказать, что это закусочная. Что это вообще - закусочная на колёсах, не могу понять? Это что, чтобы от санстанции удирать? Где вообще эта санстанция? Ходят ли они вообще по объектам, или предпочитают, чтобы к ним шли? Есть ли она сейчас вообще? И есть ли среди них врачи? А раньше была и были. И всё работало, правда, не всегда эффективно. Что это за изделие такое вообще хот-дог? Что это за неславянское название, во-первых? А во вторых, где гарантия, что эта выпечка с начинкой не из собак, что здесь…и так далее. Вот спрашиваем: по чём? А, точно, вот написано. Только зачем кричать?!. Три пятдесят. Что это за цена? Когда такое было? Кстати я вспомнил насчёт 3-50. Кстати могу рассказать вам анекдот, хотите? Только он старый, советский, с бородой, 80-х ещё годов, слушайте.
Чукчу предупредили, что московские таксисты - жулики. Приехал чукча в Москву, проехался на такси. Ему водитель говорит:
- С вас три - пятьдесят.
Чукча думает:
- Чукча не дурак, чукчу не обманешь.
И начинает отсчитывать: раз - пятьдесят, два - пятьдесят, три - пятьдесят.
Ностальгия навалилась на меня, никуда не хотел идти. Я просто хотел сесть на лавочку и посидеть на солнышке. Вообще не было всё так сладко, как рассказываю. Было много и негатива в то не слишком отдалённое время. Просто плохое забывается, а остаётся и вспоминается хорошее. В любой эпохе есть свои, как говорят, плюсы и есть, как говорят, минусы. Помните и о том, что то, что для одного минус для другого плюс и наоборот. Это тоже стоит учитывать, когда делаешь ретроспективу из других, более молодых эр. Гадости, скажу прямо, хватало; много накипи с тех пор осталось у меня на душе и я не знаю, смываема она или нет - может и хорошо, что ушла та тоталитарная пора, но мне всё равно было грустно.
Но голод не унимался. Я как раз проходил мимо ритейлеров всяким truckом (мелочной товар). Леденцы Chupa Chups, конфеты M&M’s, жевачки Wrigley’s, батончики Nuts, Bounty and so on (то же самое что 22) – ни одного маломальского брэнда кириллицей. Ни тебе ни «Белочка», ни тебе ни «Чайка», ни на худой конец «Алёнка». Что ли сникерснуть с горя? Нет, не в том я возрасте, чтобы грызть молодёжный батончик, пусть он и каларийный; пусть грязный гринго его и жрёт.
- Беріть біляші, дядьку, - услышал я на фоне базарного шума.
Так. Я подошёл. Бежевый ящик с гипотетическими беляшами стоял прямо на земле. Антисанитария!!! Подкупило меня то, что торговка была в чистом белом фартуке и женщина, по всему думать, чистоплотная. И всё же:
- А у вас есть беляши, но без мяса?
Баба посмотрела на меня с удивлением и жалостью; так смотрят, например, на кентавра, но отвечала:
- Є. Пиріжки з капустою…
- С капустою? Хм. По чём?
- 70 коп.
„Однако, недорого”, - подумал я.
- Well, give me three.
- Шо?
- Дай говорю три на две гривны. И в бумажку каждый заверни, чтоб я руки не испачкал. А то вишь, какие они у тебя жирные.
- Так на олійкі ж. Беріть, дядьку, вони дуже смачненькі.
- Сам вижу что вкусные. Ну, давай сюда.
Я принял из натруженных рук тётки три пухлых бутузика. Ещё горячие. Вроде свежие.
Назад дорогу я долго не мог найти. Я не запомнил её. Я решил искать по приметам, ставши смотреть на дорогу. Но потом подумал, примета неверная; а может не то, может кто убрал, или наступил – здалека и не заметишь. Вернее все-таки будет по переулку. Но они все сумеречные. Я принял мудрое решение: я перезвонил Акиму. Я хотел, чтобы он назвал адрес, но он сказал, что уже выходит, и спросил, где я нахожусь. Я назвал адрес, спрошенный у прохожего. Он сказал, чтобы я находился на месте, что он подъедет за мной.
«Сервис», - ни к селу, ни к городу подумал я.
- Да, руина. А знавал ли город лучшие времена? – спросил я, когда подъехал Peugеot, и я забрался в него.
- Что вы имеете в виду? По моему и так не плохо. – Он с непониманием осмотрелся вокруг.
Так, начинается!.. Я был намерен продолжать, поэтому я бросил кружок валерианы под язык:
- Нотабене на этот энтерпрайз. Судя по площади, он был построен ещё до перестройки, дабы обеспечивать союзные республики своими изделиями. Посмотрите на окна – их нет! Из трубы дым еле рдеет, а должен валить. Не это ли разруха?
- А, вот вы о чём. Ну, до девяностых город был прилизанней.
- Вот. А тогда мы были вместе. Чем плохо: завод поставлял, например плодоовощную продукцию в Сибирь, платил налоги в местный бюджет, кормил рабочих. Не это ли показательно?
- Нет. Более того, а что мешает Сибири и сейчас брать его продукцию?
- Ваша внешняя политика, - доверительно сообщил я.
- Это шантаж, Александр Сергеевич. – Он впервые назвал меня по имени-отчеству. – Причём детский. Я вам так скажу: не хотите брать нормальную консервацию по нормальным ценам – не надо, жрите бесцветные польские пикули и безвкусные корнишоны втридорога.
- Белорусские, - уточнил я.
- Жрите лояльные белорусские, но они тоже хуже. Кроме того, с радионуклидами они, учтите. Обойдёмся и без вас. В конце концов, не хлебом единым жив человек. Кроме экономической составляющей в жизни есть место общечеловеческой, духовной.
- Так ведь разруха ведь.
- Вы меня удивляете, Дуся. Ваша однобокая критика плохо воспринимается. Вы говорите сейчас как старший брат нерадивому младшему. Разруха!.. Выедите за сотый километр Москвы – то же самое, если не хуже. Но это следствие. А вообще разруха в головах, как сказал наш общий классик.
Я бросил очередную валерьянку в рот. Я узнал этих парней. Ударить по мне гремучей смесью Булгакова и Ильфа и Петрова, едва не сломав! Сильно (ударение на последний слог)!! Но каков хам!!!
- Это наши классики, - крикнул я.
- А могли быть и нашими, - ласково и грустно пояснил он.
Третья валерианка полетела мне в рот, едва не выбив зуб. Я не находил себе места. Таблетки не действовали. Никогда не падал я так низко. Я, Александр Сергеевич, не знал, что сказать. Неужели я проиграл впервые за столько лет? Быть этого не может. Неужели я нашёл того, кто круче самого меня? Я ожидал, я ждал этого, но в страшном сне не думал, что это будет хохляцкий щенок. Мне хотелось отпиздеть его. Я не знал что делать. Наконец, седативный эффект начал приходить. Я разжал стиснутые кулаки и зубы. Костяшки были побелевшими. В салоне висела гробовая тишина и только остопиздевшее улюлюканье мотора резало её противно. Тишина на меня давила и могла меня раздавить.
- Это наши классики, - пробормотал я. – Не сметь трогать. Это великие русские классики.
- И Ильф?!
- И Ильф! А что?
- Согласен. Только это российские классики. Я знаю только одного русского писателя – Нестора Летописца… Александр Сергеевич, можно заехать в Гельмязов – это по пути? Мне бы только сумочку передать.
- Нельзя!
Я успокоился вкрай. Ни один мускул не дрогнул во мне, когда Пежо съехал с главной дороги и покатил по второстепенной. Ни звука не сорвалось с моих губ, хотя срывалось и не такое такое… Безучастно сидел я и осмотрел в незатонированные окна. Ни оден нерв не зашевелился во мне, когда я увидел белую поржавевшую табличку с надрисью «Гельмязів». Как призрак я сидел, и казалось, что меня здесь вовсе не было. Мне даже стало интересно. Ну когда ещё посещу малороссийскую деревню?
Везде следы довольства и труда – отнюдь. Если и были, то очень точечно. АЗС - такое впечатление, что здесь снимали «Королеву бензоколонки» да так декорации и остались. В принципе хоть сейчас можно снимать сиквел этого очень известного фильма. «Королева бензоколонки – 2. Сорок лет спустя» он бы назывался. АЗС представлялась действующей. Однако согласно табличке, купить бензин можно было не выше А-92 марки. Солярка, похоже, в наших баках ещё плескалась – мы ехали дальше. Вот местная ресторация. А это что? На облупившихся стенах „Їдальні” было начертано слово из трёх букв. Душа моя затеплилась – ведь я встретил родной кусочек на задворках родины. Как всё-таки рано на России зарываются в землю таланты. Саша Пушкин, Миша Лермонотов, Серёжа Есенин, Володя Маяковский, Игорёк Тальков. И Витя Цой вот. Боже мой, 28 лет! А мог бы быть сейчас Виктором Робертовичем. Нет. Не уберегли. А сам не уберёгся. А может и к лучшему это. Какой ещё рок-музыкант может похвастаться такой долгой и светлой памятью? И где сейчас его приятели? Где Кинчев? Где Гребенщиков, где Бутусов? Они где-то есть, но где? Время испортило их, время ведь портит. Может доля вовремя забирает их, как бы говоря, а вот это, ребята, достойный. И этот корейский, то есть русский парень был, похоже, такой.
Мы продолжали движение. Вот здесь слева, напротив автомагазина рынок был. Трава вытоптана-вытоптана и полиэтиленовый сор лежит. Двухэтажные квартирные дома; а похоже сельцо крупное.
Возле опять-таки православной церкови мы ушли налево, практически сразу же остановившись возле одной из калиток частного сектора.
- Мне только сумочку?, – полуспросил, полуутвердил у меня Аким, выбираясь, не дожидаясь ответа, из авто.
- Валяй. – Я пожал плечами. Ничто по прежнему не шевелилось во мне. Ни гнева тебе, ни злости, ни подобных синонимов не ведал я. Душа, казалось, была до краёв заполнена отваром из пустырника. Это было не плохое чувство, если бы не лёгкая заторможенность.
Вдруг я заметил, как стадо кур переходило дорогу, и тоже вышел из машины, чтобы быть поближе к природе. Мы тоже ведь дети природы, только капризные. Мало нам этого, хочется быть распорядителем, хочется под себя, хочется руки ей выкрутить, - в итоге вредничаем и шкоду делаем.
Я осмотрелся. Стаи гусей, уток плескались в гигантской низинной луже; уток par excellence. Старый пес, свернувшись калачиком, лежал в пыли недалеко от забора. Казалось, барбос издох, но нет, он иногда шевелил хвостом, отгоняя мух, и переворачивался.
Я ощутил чувство идиллии, хотелось мечтать. Ах! Воздух был crisp и живителен. Солнце без всякого компаса направлялось строго на запад по azure. Ещё немного и весь welkin продемонстрирует способность к мимикрии, станет тёмным и пятнистым, как леопард, чтобы не выделяться на фоне земли. Полная луна – предатель: темнота – друг молодёжи: и выйдет на гульки парень с девушкой и встретятся они под орехом грецким и сядут на лавочку, на которой сейчас бабка сидит. И скажет девица: «Ой, Вань, звёздочка падает. Загадывай скорее желание». И загадает Иван желание на пролетающий самолёт, но это ведь не важно. Самое главное, что оно есть. А если есть, то может и исполниться. Это необходимое усоловие.
Старика Паустовского на это всё не хватает. Его бы сюда с ручкой и писчей бумагой – том записать можно. Но это невозможно, потому как умер он. Поэтому и не хватает.
Пока я размышлял, навстречу мне показался дедушка с клюкой. Белая борода, костюм-двойка, кепка и рубашка защитного цвета, как сейчас принято говорить, хаки, тельняшка – вот он был в чём. Сигаретка на мундштуке делала издалека его похожим на отставного пирата.
– Здрасьте, - прохрипел он, когда поровнялся.
– И вам доброго здоровьечка, - важно ответствовал я. Я с уважением проводил его согбенную спину.
Вот это нравы. Поняли, о чём я? А вот молокосос-школьник промчался на велике хоть бы хны. Не дошло ещё? Поздороваться с незнакомцем не каждый может. В наши дни и со знакомыми не всегда здороваются, особенно если на ножах.
Сильны здесь традиции, как негде. Старое поколение их хранитель. Им передавали по наследству их родители, тем их родители – и так вглубь веков; а было времечко, когда и шапки ещё снимали да в пояс кланялись. Культура!
Хлопнула дверь избы, потом калиточная – появился Аким. Его вышла проводить старая женщина.
- А це хто з тобою? – спросила она у моего шофёра, без тени смущения глядя на меня.
- Москвич один, - пояснил Аким на украинском. Вот транскрипция: [москвыч одын].
- Га? Кого?– старушонка оказалась слабослышащей. Или прикидывалась.
- Моє начальство, кажу.
- Ловкий чоловік, ловкий, - одобрительно закивала она на меня. – На Пилипа Вєрчіного схож.
- Ну, бувайте здорові, бабо.
- Вже поїхали?
- Авжеж. Мусимо.
- Ну пока.
- Кто это был? - спросил я, когда мы отъехали.
- Сестра матери.
- Старшая?
- Угу. – Можно было подумать, что за рулём филин.
- А сколько их было в семье?
- Кого? Сестёр?
- Всех.
- 6 детей.
- А вас?
- Я один.
- Разница.
Молча я задумался о такой демографической дискриминации. Я когда-то уже думал об этом. И корень, по-моему, находился на деревне. Ещё корень этого дифференциального квадратичного уравнения я находил в том, что раньше (скажем до 50-го года) люди были темнее, ещё бы: не каждый читать-писал умел, они находили друг друга в потёмках; сексуальные отношения сводились к одному. Об этом они между собой ни-ни, это было табу о семи замках. Само собой, что сексуальная грамота, как и грамота обыкновенная находилась для них за семью печатями и представляла собой грамоту китайскую. Редкий муж знал об овуляции и вообще контрацепции. Редкая жена сама знала об этом, ещё реже интересовалась. Редкая продвинутая могла пойти в редкую сельськую клинику и попросить поставить ей спираль – это не принято, это позор. Презервативы в сельской аптеке – это анекдот. Гормональные контрацептивы вроде Логеста – это фантастика. Всё только в городе, но туда далеко и не на что ехать. А всё ж набожное: аборты если и делались, то коновалами, в ходе которых радуйся, если сам не помер.
Но в настоящем главное не изыски, главное вывод. Мы все мужицкая (не дворянская) деревенщина, в большинстве своём. Поэтому и не голубая, а красная кровь течёт по нашим венам и сдаётся в поликлинику. Я хочу сказать, что вся нация формируется из низов. И тут кому как повёзёт. Один родился в Америке у богачей, другой – в Африке у бомжей. Я сам такой. Неравные условия. Но было ли что-либо светлое во всём этом? – вот вопрос. Скажу по секрету, что при желании даже на чёрном покрывале можно найти более светлые пятна. Безусловно. Какая мощнейшая была популяция. И нужно чтобы поголовье увеличивалось впредь. А так? Может, я завтра на дуэли погибну, вы тоже умрёте, - а вы умрёте, - кто же останется? Кто воспользуется плодами нашими, кто вкусит их? Похоже китаец или индус. А этот уж точно не придет поправить нашу с вами могилку, образно выражаясь. Это чужак, халявщик, буддист, конфуцианин; это инопланетянин. Нет, нельзя этого допустить. Но для этого нужно чтобы двое имели как минимум трое, имейте ввиду. И желательно также заботиться о потомстве наперёд и государство заставлять.
Неожиданно яд злобы начал распространяться во мне словно меня укусила какая-то гадюка, причём быстро, успокоительное действие заканчивалось, словно на душе кто-то открыл слив.
Я не понял, почему он заехал в село, вопреки моему запрету???!!! Это же саботаж. Это раз. Почему он назвал меня «одним москвичом» в идиотской транскрипции - это два. Сказал бы просто Александр Сергеевич, а то москвич. Да, я москвич, но не один. Я козырный москвич. Я, может, всем москвичам москвич. Любая москвичка, может, грезит о таком москвиче. Любая москвичка может грезить о таком москвиче. И, наконец, три: я никак не могу быть похожим на Филиппа, мужа или сына Верки, или кто он ей. Это какая-то ошибка. Я ухаживаю за своей внешностью.
- Стой, - крикнул я. – Остановись.
- Что случилось?
- Это рынок?
- Да, базар.
- Wanna go round.
Я никогда не преминаю прошвырнуться по рынку, тем более по загородному. Почему я не сделал этого ещё в Золотоноше – так впал в мемуарную ретрокому. Кроме того, то был рынок всё-таки городской, а это деревенский. Я давно его заприметил – как только Яким въехал в Софиевку и проехал метров двести. Только человек не деловой не остановится здесь и не осмотрится; ну разве что приспичит. Машина остановилась в «кармане» напротив магазина под названием «Паляна». Next door были рассредоточены торговые палатки с тем товаром, котрый описан по Золотоноше. Молниеносно проведя рекогносцировку, я понял, что интересует меня противная сторона дороги, ибо там были сосредоточены большинство машин и их водителей, ибо оттуда несло пьянящим запахом торговли.
Я живо устремился, чтобы он не увязался за мной. Он мне приносит несчастье. Нужно от него избавляться. Не в прямом смысле, конечно, а убивая психологически hic est (то есть) морально, я так и поступлю, вот увидите. Прищучивать – прищучивали, но никто ещё не обходил Александра Сергеевича, даже евреи. Ну, ладно, признаю и на поворотах меня обходили, и даже не всегда евреи, но на финишной прямой уже вырывался я и, будучи фаворитом, финишную ленту всегда рвал первым я.
Я без помех пересёк трассу. Минуя бакалейщиков, я увидел самый рынок; я устремился к прилавкам. Первое, что продавали, был всякий truck (овощи амер). Представьте, суп из белокочанной капусты, морковные котлеты, но я не вегетарианец, поэтому прошёл дальше. Бульон из курочки, жаркое из индейки, рагу из кролика, но всё это потухло, когда увидел я мясо, а вернее сало. М-мм… Белое такое, чистое, что твой лебедь. Оно лежало чудными лентами, тугими бухтами, отблёскивая на солнце как иней, как new-fallen снег. Свечение придавали драгоценные россыпи, как если бы чья-то шаловливая рука обваляла сало в алмазиках. Сверкание придавили кристаллики поваренной соли, насыпанные для пресервации, но это грубая проза, а так хочется в жизни немножко поэзии. Однако же любителям топорной прозы: да, соль была как соль, как обычный NaCl возможно с модным сейчас добавлением йода I (полезно для зоба) и если выглядела, то скорее как битое стекло, довольны? Может кто-то хочет справочно-информативной прозы? Пожалуйста: стекло - твёрдый аморфный материал, полученный в процессе переохлаждения расплава. Химический состав – преимущественно SiО2 с возможным добавлением В2О3, Al2O3, MgO, CaO, BaO, PbO, Na2O, K2O, Fe2O3, SO3.
Физико-химические свойства стекла зависят от сочетания входящих в его состав компонентов. Наиболее характерное свойство С. - прозрачность. С. типично хрупкое тело, весьма чувствительное к механическим воздействиям, особенно ударным, однако сопротивление сжатию у С. такое же, как у чугуна.
Желающих больше нет? Всех удовлетворил?.. Ну, ты посмотри на него. Ну что ты лезешь со своим ямбом?.. «просим» он... Иди ты в баню со своим ямбом. Ха, любитель рифмы. Стихов ему хочется, балладу про сало ему подавай. Прозаик я, про зайцев пишу, понял? Не получается у меня поэзия. Нет её в жизни, если вдуматься. Это выдумка, фикция, одно рифмоплётство. Если бедумно – да, но если вдуматься, в сущности, алмаз это простой С. Ух. Фу! Что-то жарко мне, вспотел. Надо перевести дух, я ж говорю: нервничаю. Наплёл тут всякого. А слово – не воробей, вылетит – не поймаешь. Так что ты извини, очкарик, вернее, извините. Погорячился я, и что хуже ещё продолжаю. Сейчас, сейчас я реабилитируюсь, я постараюсь… Думай, думай волчий хвост. А, придумал.
«Лежало сало на столе, лежало сало
Лежало сало на столе, но мало».
Как, нормально? Принимается? Видел бог, не хотел Вас обидеть, а обидел. И виноват во всём хохол этот, но и это и не оправдание. У меня, милейший, к Вам просьба; об одном прошу: не судите меня слишком резко, ибо как сказал И. Христос «Не суди, да не судим будешь», тем более я не могу вам ответить. Продолжим.
Напустив на себя праздношатающийся вид, и заложивши руки за спину, я с равнодушной миной побрёл вдоль прилавков. Меня призывали покупать товар. Не то. Пока шли перекупщики. А вот, похоже, дяденька то, что нужно.
- Твоё сало, хозяин? – угрюмо осведомился я.
- Моє.
- По чём?
- По 11.
- Свежее?
- Вранці ще хрюкало.
- Не знаю, что-то оно какое-то всё такое… - начал бурчать я, подозрительно глядя из-под нависших бровей.
- Дивіться, воно хороше. Золото, а не сало. - Он взял один пласт, продемонстрировал, другой. - Вибирайте.
- Ну, дай с этого брусочка попробовать.
Острейший нож вошёл как в масло:
- Беріть.
- Не знаю, кожа какая-то жестковатая… - промямлил я, ковыряясь пальцем в зубах. Промямлил я неправду: сало было отменное – прямо таяло во рту.
- Соломкою палена. Повинна бути мякою.
- Даже не знаю, - нахмурил я лоб, - за 11 гривен это, право... Что ли пройтись по твоим конкурентам – может у них лучше, - вслух начал рассуждать я.
- Таке ж саме. Будете брать, уступлю.
- Ну, взвесь полкило за пятёрик.
- Це мало. Я не можу різать. Беріть цілий шматок.
- Зачем мне целый кусок? – удивился я. - Это холестерин, чистый жир. Подавиться можно таким куском. Диатез и крапивница, коклюш опять же. – Я высморкался. - Клиент всегда прав. Мне нужно пятсот грамм.
- А якщо в мене той не візмуть? – по детски наивно спросил он.
- Визмуть, визмуть. У меня рука лёгкая. Режь, тебе говорят.
Мужик отделил острым широким ножом от ломтя треть и две трети положил на кулёк на весы «Тюмень». Стрелка замерла на делении 505. Цена деления была 5г.
- Пів кіло, - торжественно объявил он.
- Нетто? – хмыкнул я. Сам отрицательно помотал за него головой. - Не то, мне нужно нетто.
- Кого?
- На 4.50. - Я протянул ему две бумажки и металл.
- А ще 50? – Брови около переносицы сошлись домиком.
- А еще 50 - это погрешность твоего измерения. Плюс кулёк. Сто пудов убеждён, весы накручены.
- Нет, не накручены. - Мужик заслонил рукой сало. – Платіть ще 50.
Я поднял успокаивающе ладонь.
- Накручены, накручены. Моё последнее слово 4 с полтиной и ни цента больше.
Мужик колебался. Весы, похоже, воистину были накручены.
- Не будь торгашом, хозяин. Соглашайся. – Я пошевелил деньгами.
Мужик всё ещё сомневался. Я стал в позу:
- Ну, давай, не жадничай. А то я вообще сейчас плюну на всё и уйду.
- Чорт з тобою. Давай.
Довольный (сделкой) truckом, немного радостней вернулся я к машине, неся в зубах сало. Яким облокотясь о капот пил чай в пластмассовом коричневом стаканчике.
- Можно поздравить с покупочкой?
- Поздравь.
- Congratulations. По чём взяли?
- Червонец - кило.
Аким промолчал.
- Что, дорого? – начиная чувствовать неладное, спросил я.
- Не знаю. Я не беру сала.
Да, этот парень доводил меня до белого каления, а потом обдавал холодной водой и из меня шёл пар; я мог треснуть. Если бы вы знали, как страшно быть умным. Жаль, что я не дебил, пускай бы он помучался. Тогда бы отскакивало как от стенки горох и на моём месте был бы он. Но я, к сожалению, не дебил, вроде. Вследствие этого горох от стенки - нет такого. Он доставал меня. Я сам прекрасно понимал, что он достаёт меня, тогда как дурак нет. Одной только фразой он спутал все мои планы, не говоря, что он выставил меня гнусным салоедом, хотя я не такой, на посмешище. Допустим, я люблю сало, ем его, так что? Сразу же салоед? Нет. Я ж не только в сыром виде сало люблю, люблю щи им приправлять. Яичницу на сале да мало ли блюд? Окрылённый транзакцией, я на мгновение забылся, выпал, что называется из пространственно-временного континуума, но в намерениях моих было вернуться на рынок и прочесать овощные ряды. Лучку к салу, да мало ли чего не возьмешь по дешёвке. Но он окатил меня. Вода студёная, бр-р, - ножами режет. Вы были в бане? Если нет, идите туда, лучше всего зимой, наберите в шайку воды из синего крана и, не заходя в сауну, в простонародье парилку, вылейте себе на голову. Каково? Всё желание пропало, я забыл его. Оно было одно: подержать его за горло, художественно выражаясь. Но это тоже проигрыш. Не говоря уже о том, что суд да тюрьма. Нет, нужно не физически, а наоборот, но я пока только отступал. Что можно возразить, когда он заканчивал фразой, словно точку ставил. Да, я проигрывал по всем фронтам, признаю, а это мужество. Я продувал, как проигрывал Сталин Гитлеру, но мы помним, как всё закончилось. Ещё не вечер, успокаивал я себя. И успокоение действительно помаленьку приходило.
Мне пришлось сесть в машину. В руке я всё ещё сжимал сало. Так бы и дал им по башке!.. Я отложил сало, приходилось брать себя в руки. Машина тронулась, мы с ней. Мы так бы и уехали, если бы я на обочине не увидел бы столик с транспарантом «Яйця, Курі», напротив одного подворья.
Я попросил его остановиться. Он сделал это безмолвно. Я бросил мимолётный взгляд на импровизированный прилавок. Общипанная и ошпаренная куриная тушка лежала рядом с яйцами, а может и петуха. Продавца поблизости не было.
- Поклаксонь, - приказал я.
Аким посигналил раза три.
Через минуту на звук отворилась калитка и вышаркала чья-то grandmother.
- Почём твои яйца, бабушка? – спросил я, когда она приблизилась.
- 4-50 десяток, синок.
- Что ж так дорого? – нахмурился я. – Причём даже не за дюжину, а всего за десяток… Вот смотри, помёт прилип. Давай за три пятьдесят. По рукам?
- За курочками, синок, треба довго ходить, годувать, напувать, прибирать. Бери вже за 4.
- За 4, бабулька, ты будешь до покойного тут стоять. За 4, даже если бы эти яйца были из-под курочки Рябы, я ещё подумал бы. Беру за три пятьдесят, без торга.
Она поколебалась. Я сделал вид, якобы собираясь уходить.
- Ну бог з тобою. Бери, синок.
Я дал четвертной (2+2). Грубая рука приняла деньги. Она полезла в засаленный фартук и достала мелочь. Узловатые пальцы с поражёнными грибком микозом ногтевыми пластинами долго отсчитывали сдачу. Я брезгливо смотрел и уже пожал, что не согласился на 4. Наконец она была отсчитана и принята мною с отвращением.
- Беріть.
- Э, мать, так не годится. Плохой у вас сервис. Нужен кулёк.
- В мене немає.
- У меня есть. Сейчас принесу, - сказал Аким.
- Нет, не иди. Кулёк должен входить в продукт – на другое я не согласен.
Старушонка, кряхтя, встала.
- Зараз піду в хату і принесу.
- Не йдіть, мати. Вам важко. Я так візьму.
Я недовольно посмотрел на Акима.
- Кто здесь покупает ты или я? Не лезь... Йдить, мать, йдить.
- Ты что урод, вообще охуел, - сорвался на крик Аким. – Ты заставляшь идти старуху…
Ага, занервничал, задёргался голубчик. Попался на свою удочку? Что прищучил тебя? Прищущил-прищучил, я же вижу. Взял таки его я за жабры, а сейчас тебе, моя рыбка вообще капут. Don't teach your grandmother to suck eggs – это тебе на будущее (яйца курицу не учат, не учи учёного).
- Я не заставляю, но если хочет продать, нужен кулёк, - прервал я его. Но Аким не хотел продолжать со мной словесную дуэль.
В два неожиданно стремительных и не без грациозности прыжка Аким уже был подле меня. Сильный с разбега, но самое главное точный удар под дых свалил меня на обочину.
- Ах ты гнида московская, - прошипел он. – Получай тварь. – Он размашисто, больно пнул ногой меня по рёбрам.
- Не бий його, - заверещала granny.
Но Аким ослушался. Ещё один удар в бок ошпарил мне внутренности.
- Кацапы проклятые, понаприезжали тут, - бурчал он, запихивая меня в машину. – Russische Schwein.
Пригоршня яиц полетела мне в лицо.
Я был бездвижим. Внутри всё сжалось. Было больно до слёз. Было нечем дышать, я задыхался. Сил хватило едва, чтобы убрать с лица яичницу. Было противно. Если бы меня видели уважаемые телезрители, но утешало, что никто меня не видел. Вот, гад. Сидит, рулит, думает, вышел победителем. Выскользнул, гад. Обидно, он был почти в моих руках. И если бы ты не попал мне в сплетение, уж я бы тебе показал, где раки зимуют, я бы устроил тебе Сталинград… Как это я проморгал нападение? Ведь ждал же. Кто осведомлён, тот вооружён, однако не сработало, а было должно. Я не Брюс Ли да и возраст, конечно, в данном случае был против меня, но я часто смотрю бокс, и потом я шире в плечах и тяжелее. А что?: когда я раздеваюсь и иду по пляжу, я замечаю, что некоторые девушки ещё обращают на меня повышенное внимание. Не думайте что на мой пресс, на моё социальное положение, на мой не побоюсь этого слова так сказать статус-кво: я снимаю цепи, кресты, кольца, браслеты и часы и иду в одних плавках. Вывод напрашивается сам собой: им интересен мой пресс, моя неоднозначная фигура; я котируюсь телом.
Однако побитая собачонка чувствует себя лучше. Вывод: бит всё-таки я. Многим может не понравиться, что я часто использую слова паразиты, например «да», «нет», «однако», не являясь чукчей. Это, должен сказать, законом не запрещено. Кроме того, у меня подозрение, что чукчи его не знают. Но хочется верить, что да, ибо теряется вся прелесть, изюм. Как звучал бы анекдот, если «однако» заменить синонимами типа «тем не менее», «всё же», «всё таки», «при всё при этом»? Не так плоско. И в зависимости от замены, то абсурдно, то чересчур жеманно, то по-еврейски. А если синонимом «however» или «notwithstanding»? Так вообще по-новому. Зацените.
Однажды два Чукчи заблудились в тундре. Один говорит: "Когда
русские заблудятся, однако в воздух стреляют. Так что - стреляй".
Второй Чукча стал стрелять. Стрелял, стрелял и перестал. "Ты что
стрелять перестал?" - "Нечем стрелять, однако, стрелы кончились".
Мы отдалялись от деревни Софиевки, до гробовой доски которую не забуду. Мобильный переставал брать. Мне делалось лучше, меня попускало. Я мог уже самостоятельно дышать, и хотя внутри всё кололо, но уже меньше болело. Сила, так присущая мне, начинала возвращаться ко мне, и к двадцатой минуте я решил приподняться с сиденья, где лежал, скорчившись калачиком. Я на локте приподнялся, но быстро опустился. Меня затошнило. Похоже, тот золотоношский беляш не пошёл мне в прок… Уж не знаю, на кого и подумать.
К часу мне стало ещё легче, и я выровнялся на кресле, приняв почти вертикальное положение. Посёлок Мирный встретил нас кладбищем, Борисполь тоже. Да, поездка не удалась. Но задание, тем не менее, было выполнено. Я посмотрел украинскую глубинку, на которую некоторые ошибочно думают центр. Я познакомился с местным колоритом. Природа хороша, а вот люди, вы не поверите, мне тоже понравились. И бог мне судья, положа руку на сердце, живее здесь, живее, не так беспросветно как в нашей глубинке, а я знаю толк в глубинках. Я много где побывал: и на Урале и в Сибири и на Камчатке. Я сам оттудова.
Что же до себя, да, вояж был разгромным, но русские всё равно не сдаются. Ещё не вечер. То есть уже вечер, мы приехали поздно, но вы понимаете, о чём я.
Я забрал сало, и два чудом уцелевших яйца себе на глазунью.
- Благодарю за экскурсию. Поездка была незабываемой. – И я побрёл к себе домой.

*****
Брюки взяли в химчистке, а вот пиджак пришлось выбросить. Его возможно тоже можно было бы отхимчистить, если бы не затяжки на ткани и две оторванные пуговицы, одна с мясом. Атласная подкладка тоже полезла в одном месте (на спинке), хотя её можно было и починить.
Всё это было уже в четверг, а рано утром, в пол девятого я вызвал такси. Когда мы выруливали со двора, я видел, как в него же показывал поворот треклятый Пежо. Я въёжился в заднее кресло так, что даже таксист обратил на это внимание.
«По графику, ишь ты», - подумал тогда я. Я с неприятной улыбкой выключил мобильный.
Приехав на робту, я околачивался возле двери Аркаши, ещё полчаса, проклиная его непунктуальность.
«Не люблю людей я таких непунктуальных», - помню, подумал тогда я.
Как только он показался в проёме своей приемной, я бросился к нему.
- Акима нужно убирать, - крикнул я.
Директор открыл ключом свою дверь. Физиономия его выглядела сонной и как следствие одутловатой. Под глазами мешки.
- Входи, - сказал он.
- Акима нужно убирать, - громко повторил я, когда уже был внутри.
- А что он натворил? – спросил он, закрывая открытое или забытое на ночь окно. – На тебе лица нет.
- Множество чего.
- Да? – спросил Аркадий, начиная поливать фикус из графина.
- Конечно.
- Что именно? – спросил он, пшикая на проклятый фикус из пульверизатора. Ботаник, блин. Юннат.
- Омерзительно ездит и ведёт себя соответственно.
- Да? – спросил Аркадий, делая шаг назад и любуясь проклятущим фикусом, блещущим как джунгли.
- Вода, - рыкнул я, перекривливая.
Аркадий удивлённо на меня посмотрел, однако не сказал ни слова и, наконец, сел за стол.
- Ладно, - сказал он, копошась и доставая из ящика стола какой-то truck (разг. хлам, ненужные вещи). – Он уволен… Где же я подевал скрепки?.. – Он начал переворачивать на столе предметы, заглядывать под них, - не найдя, он начал озираться по сторонам. – Ты не видел скрепок?
Я понял, что без скрепок разговор не продолжится и, заглянув под пару папок, мышиный коврик, и под стол, а также быстро оглянувшись по сторонам обошёл его стол и начал с грохотом выдвигать ящики. Скрепки оказались в третьем ящике – ближним от пола. Я нашёл их в самой глубине под пачкой денег, стянутых резинкой. Я бросил пачку со скрепками на стол:
- На!
- Ой, мои скрепочки, - обрадовался Аркаша. Мясистыми как сардельки пальцами он полез во внутрь и достал блестящую проволочку. Любовно скрепил ею пару листочков.
«Идиот, - подумал я тогда. – Степлером, степлером можно».
Он недовольно посмотрел на меня. – Да. На него многие уже жаловались. Я его уволю. – И он отвёл взгляд.
- Нетушки, увольте его сейчас. – Я не уходил.
Аркадий Михайлович, наконец, посмотрел на меня с фиксацией. Затем зачем-то заглянул в календарь.
- Ладно, вытерпи его ещё до понедельника, там конец месяца, я его рассчитаю, а Васька как раз выйдет… - Интересно, куда я дырокол засунул?..
Я смылся. Что я нанялся канцелярским искателем? Нет. Ищейкой? Я не нанимался канцелярской ищейкой. Пусть сам ищет. Вместе со своей секретаршей. Пусть хоть лбами тут бьются, а у меня эфир вечером.

Передача началась согласно штатного расписания. Первым как и подобает заговорил я:
- Добрый вечер, уважаемые господа. В эфире программа «Остро с Александром Сергеевичем». Сегодня у меня в гостях член фракции Коммунистов, Василий Харитонович, и эксперт Украинского центра экономических и политических исследований имени Разумкова, Юрий Андреевич. Добрый вечер.
- Доброго вечора, - поздоровался первым эксперт.
- Добрый вечер, - озвался коммунист. Он был в красном шарфе на голый пиджак и депутатским значком, не жёлто-блакитным, как это обычно, а красного цвета, советским.
- Первый вопрос. Почему в парламенте так долго не создана коалиция?
Я адресовал вопрос между ними, обычно первыми берут слово члены партий, но член компартии неожиданно закашлялся, я думал это пройдёт, но он достал красный платок, закашлялся туда, поэтому первым отвечал эксперт:
- Якщо казати про померанчову коаліцію, то заважають амбіції. Ключове питання тут - хто буде премьєром і спікером. Юлія Володимірівна хоче бути премєркою, це знають всі. Але крупний капітал в лавах „НУ” цього вельми... як це українською... коротше опасається. Президент особисто також не зацікавлений в цьому, оскільки при такому розкладі він виглядатиме в незручному становищі – через те, що саме він її зняв. Тому зараз і точаться торги. Це один бік справи. Реверс її в тому, що на практиці можлива не тільки померанчова, але ще коаліція за участю „регіонів”, як це не звучить парадоксально. Справа в тому, що ідеологічно ці партії найближче тотожні одна іншій, за виключенням розбіжностей по орієнтирах Схід-Захід. Але й тут не проста ситуація для Ющенка. Особиста непрязнь не тільки до партії, а що головніше до її лідера Януковича, адже при такій коаліції мабуть „регіони” будуть висувать саме цю кандидатуру на пост премєра. І знову утворюється ситуація, коли виходить, що боролися з „бандитами”, боролися, а вони не тільки не сидять по тюрмах, а ще й стають на правлячі пости керувати всією країною. До речі при політичній реформі, яку ініцюювали соціалісти, Мороз, ця посада має більше повноважень, ніж за часів Кучми.
- Так. Спасибо. А что по этому поводу думает наш другой гость Василий Харитонович? Василий Харитонович, почему в парламенте ещё не создана коалиция? Отвечайте и после этого сразу другой вопрос: почему в парламенте вас так мало?
- А я вам отвечу. Капитализм всему виной. Захотели рыночной экономики, захотели базара – получайте. А вы думали? Я заявляю, Тимошенко, Януковича привёл к власти большой капитал. А «Нашу Украину» ещё и админресурс. А как вы думали? Посмотрите на их предвыборные ролики – это где же столько денег взять можно? Я не говорю уже о том, что газеты, телевидение им принадлежит. Вот ваш канал кому принадлежит?
- Честно говоря, даже не знаю, - задумался я.
- А я знаю. Какому-нибудь олигарху, как пить дать... И искать его стоит в списках Тимошенко, Ющенко, Януковича – это их прихвостень, это их марионетка… Я уж не знаю, правда, кто чей прихвостень, кто чья марионетка… Мы честная партия. Мы живём на членские взносы. Мы не имеем возможности тратиться на рекламу сверх установленного государством бюджета. Вот вам ответ. Вы спрашиваете, почему они не могут договориться? Я вам отвечу. Они дерутся как свора собак за кость. За кость власти. Они готовы друг другу глотки за это поперегрызать. В головах у них только личные интересы. Только деньги, жажда наживы, и ни капли мысли о народе. Народ у них лозунг, ругательство, а у нас нет.
- Вы обвинили во многих грехах Тимошенко, Ющенко, Януковича. Вы не боитесь?
- Я ничего не боюсь. Я старый честный коммунист и мне бояться нечего. Я всегда резал правду-матку и буду её резать.
- Хорошо. Но не кажется ли вам, что капиталисты при рыночной экономике, а вы с 90-го года выступаете за что угодно, но только не за коммуну, явление прогнозируемое?
- Не кажется. Мы не говорили о коммуне, потому что это конечный пункт, это остановка и идти сразу к ней нельзя. В прошлом веке нам помешала всякая буржуазная сволочь, в том числе и в наших же рядах, но никогда мы, настоящие коммунисты, не отказывались от этой идеи. Это наша голубая мечта. Мы, коммунисты, звёзд с неба не хватаем, мы понимаем, что в современных реалиях это невыполнимо, так как момент упущен. Поэтому сейчас вынуждены вести речь о рыночной экономике, раз есть, но как? Мы за цивилизованный, я подчёркиваю, государственный рынок, почитайте нашу программу. Но никогда коммунисты не были за повальную и оголтелую рыночную экономику, это брехня.
А в нашей стране, я так понимаю, суть рыночных отношений заключается вот в чём: продай всё своё добро, свой дом, свою землю, - лидер БЮТ кричит: «Надо продавать землю! Надо делать землю товаром!!», - продай свою машину и только тогда, оставшись в одних подштанниках, оглянись вокруг и произнеси первые умные слова за последние 15 лет: «Какой же я дурень! Зачем всё проел, пропил, всё разрушил, детей по миру пустил и жену на заработки в Саудовскую Аравию отправил? За какими «ценностями» я погнался? Что теперь делать?».
А правители наши словно взбесились. Уже и продавать нечего, а они обсуждают проект Закона об ипотеке – читай, о залоге земли и продаже её, если не сможешь вернуть кредит в банк. Уже создаётся, да что там «создаётся»? Уже создан рынок жилья! Не оплатишь вовремя жилищно-коммунальные услуги – выселят тебя из квартиры, и продадут её за долги. До сих пор всё это казалось нам невероятным. Мы всё посмеивались – с нами такое не произойдёт! Это при капитализме нищие ночуют под мостами, на вентиляционных люках, по которым из глубины метро поднимается наверх тёплый воздух. Сгони бездомную собаку, ложись на её место и грейся! Хорошо!
Всё. Кончились смешки. На мартовских выборах 2006 года не проголосовали за коммунистов, за восстановление Советской власти, вот капитализм и показал свой звериный оскал. Доторговались?
Его вопрос повис в воздухе. Немного озадаченный я обратился к эксперту.
- Юрий Андреевич, как бы вы прокомментировали выступление вашего визави.
- Как митинг. Приличный спич.
- Мне и самому понравился, - сказал я от всего сердца. - Но почему их так мало в парламенте? Ваше мнение.
- Я скажу, но ему не понравится.
- Пожалуйста, - сказал я.
- Партия на последних выборах ненамного преступила трёхпроцентный барьер. Фракция сформировалась из части старой КПСС во главе с Петром Симоненко. В своем большинстве идеологически они стоят на позициях советского патриотизма, используя ностальгию по прошлому. Многие вступили в партию по этой причине. КПУ одна из самых больших партий Украины, имеющая более 100 000 членов. Но, в основном, это старики. Однако, хотя партия и называется Коммунистической и говорит, что опирается на Марксизм-Ленинизм, в действительности пытается опираться на интересы украинских капиталистов. Это заметно по голосованиям. Более того, часть электората оттягивают на себя другие левые партии, например «социалисты» или «прогрессивные социалисты» под руководством Витренко, а также более правые, например, БЮТ. Если так пойдёт и дальше, то на следующих выборах партия может вообще не потрапить в парламент.
- Это заказной прогноз, это брехня, - вступил в перепалку коммунист, не дожидаясь моего вопроса. Кустистые брови насуплено сошлись над переносицей. - Вот ваш Центр имени Разумкова кому принадлежит? – И не дав продолжить, он продолжил: - Не стоит партия на страже у капиталистов. Это народная партия, партия трудящихся. Никто никого не покупает и силком не сгоняет. Марксизм – Ленинизм – это для нас свято.
- Успокойтесь, - вклинился я. – Эксперт высказал свою точку зрения. Ничего страшного он не сказал, тем более что сами корифеи коммунизма Маркс и Энгельс не находили ничего зазорного, чтобы жить за счёт суконных фабрик отца Энгельса.
- Опять ложь…
- Нет, не ложь, хотя может быть. Вот что интересно. Вы сказали такую сакральную фразу, дескать, марксизм-ленинизм для вас свято. Как вы относитесь сегодня к религии?
- КПУ сегодня выступает за поддержку традиционной Церкви в Украине. В ответ верующие люди поддерживают коммунистов.
Неправильной является тенденция, рельефно проявившаяся в последнее время, когда за американские доллары выкупаются помещения дворцов культуры, других учреждений и в них проводятся службы теми церквями, которые никакого отношения к украинской церкви не имеют. Еще хуже относится КПУ к тому, что зарубежным проповедникам в Украине предоставляются возможности доступа к электронным средствам массовой информации, когда таких возможностей не имеют местные священники. Что касается лично меня, то я старый атеист, и если хотите знать моё личное мнение, хотят ходить - пускай ходят, чёрт с ним. Я выступаю против того, чтобы американские негры с экранов украинского телевидения учили нас, какому богу молиться.
- Вы не боитесь, что вас выгонят из партии за такие жёсткие заявления? Это же вроде нарушение партийной дисциплины?
- Я не скрывал от своих соратников по фракции своё мнение. Я его открыто озвучивал и они в курсе.
- Прекрасно. А у нас звоночек. Алло?
- Добрый вечер, - женский голосок на проводе в студии звучал отчётливо.
- Добрый, мадмуазель,- поздоровался я.
- Ирина, Сумы. Вы знаете, я не слишком застала то время, но вспоминаю его с удовольствием. Действительно не всё так было уж плохо. Я с хорошими чувствами вспоминаю время, когда отдыхала в Артеке, и там отдыхали дети из других союзных республик и дети из Африки, и было очень весело. Но вспоминается и другое. Я вспоминаю свою маму, которая зимой в шесть утра занимала очередь, чтобы купить мне палку колбасы на день рождения, фруктов, но были и другие факты: за туалетной бумагой и то были очереди. Не кажется ли вам, что во всём виноваты райкомы-обкомы? Там был рассадник коррупции. Они вели себя, как хотели, икра, балыки, машины, дачи - там всё было в достатке…
- Нет. Я не согласен, - прервал её Харитонович. – Паршивые овцы есть всегда и во всём. Я уже упоминал о волках в овечьей шкуре. Если и было такое, то не райкомы-обкомы виноваты, а их руководители. Более того, я вам скажу, такую жизнь я сам знал не понаслышке. Я сам был первым секретарём Ворошиловградского обкома партии в 80 – 89 годах. И все эти десять лет я нещадно боролся с излишествами, в то время как вы правильно заметили, в стране было такое понятие как дефицит и очереди. И знаете почему? Потому что никто сразу не поставил меня на этот ответственный пост, я сам пришёл, но не сразу, а постепенно. Начинал я с комсомольской деятельности, лектор по идеологии Коммунарского горкома ЛКСМ Украины, потом завотделом пропаганды и агитации, потом второй секретарь обкома, а только потом первый. А сейчас кого угодно можно в одночасье поставить, хоть уголовника.
У меня если и была машина, то служебная «Волга», а не как сейчас «Мерседесы» за полмиллиона с массажными креслами и как их… жакузи, как у главы Нефтегаза Ивченко, если и была дача, то не моя, а государственная… - Коммунист тяжко вздохнул. - Вот сейчас уничтожили Советскую власть – и умолкли горны и барабаны, погасли костры в пионерских лагерях, а лидеры профсоюзов с сожалением в голосе сообщают, сколько оздоровительных лагерей уже не принимают детей на оздоровление. Чем помешали взрослым дядям купание детей в Чёрном море, задорная игра «Зарница», дворцы пионеров, где школьники пели и плясали, строили маленькие корабли и самолётики с моторчиками, которые могли плавать и летать совсем, как настоящие?.. Я уж не говорю о тимуровцах, которые помогали пожилым людям. Чем помешали? А тем, что всё это делалось БЕЗВОЗМЕЗДНО (это слово Харитонович произнёс повышенным и возвышенным тоном). И как взрослым спекулянтам и ворам, которые правят сегодня страной, можно было согласиться с тем, что в их «самостийной» стране вырастет поколение граждан, которые помогают людям бесплатно, для которых весь мир, как дом родной, как открытая книга, а вся страна – как одна большая семья!
А «райкомы-горкомы-обкомы» не давали тогда возможности любителям наживы спекулировать, преступать законы. Бандиты тогда сидели в тюрьмах, а не трясли перед телекамерами своими, извините за выражение, «чистыми руками»…
- Достаточно. Ваше время давно истекло. Юрий Андреевич, что можете сказать вы, со своей стороны?
- Ну, я також був жовтенятком, піонером, але далі комсомолу справа не пішла. Мені не подобається однопартійна, тобто однополярна модель суспільства, тим паче добровільно-примусова. І модне слівце, яке ходило тоді „застій”- це мяко виражаючись, а грубо – це болото. Мені, як єксперту, взагалі коммунізм якщо і подобається, то тільки на папері, а взагалі така модель характерна жахливими перегинами, які ми бачили за часів диктатури Леніна і Сталіна...
- Гипертрофированная претенциозность недоучившегося теоретика, - не сдержался тут коммунист. Зычный поставленный голос бывшего предводителя обкома легко преодолевал расстояние и без помех влетал в наши с экспертом микрофоны, на халяву усиливаясь. Боюсь, его слышала вся страна. - Он на "ты" с мировой историей, легко и небрежно ниспровергает марксизм, легко выбрасывает на помойку истории "всяких там Лениных и Сталиных"…
Старик говорил очень напористо, прервать его мне было очень сложно:
- Не говорите без микрофона. Сейчас очередь уважаемого эксперта...
- Пускай выскажется, - прервал Юра в свою очередь меня. - Я отдаю ему своё слово.
- Включите ему микрофон, - сказал я за кадр. – Говорите.
- …Пинать мертвого льва - удел злобных и трусливых шакалов, - продолжил Василий Харитонович. - Кстати, о том же Сталине одно из наиболее авторитетных в мире изданий - "Британская энциклопедия", аккумулирующей самые выдающиеся достижения истории и науки, пишет: "Сталин стал неоспоримым хозяином СССР. Он проявил необычайную силу воли, стойкость и хладнокровие... В течение десятилетия СССР действительно был превращен из одного из самых отсталых государств в великую индустриальную державу: это был один из факторов, который обеспечил советскую победу во Второй мировой войне... В основе странного культа были несомненные достижения Сталина. Он был создателем плановой экономики; он принял Россию с деревянными плугами и оставил ее с атомными реакторами; он был "отцом Победы". Но его достижения были искажены деспотизмом и жестокостью его диктатуры... Сталин - одна из самых сложных, могущественных и противоречивых фигур мировой истории". Как разнятся эти оценки с примитивно-прямолинейным ярлыком: "жестокий и беспощадный диктатор".
- А что, не так? – спросил эксперт.
- Становление СССР пришлось на жестокое и беспощадное время. – Коммунист был несокрушим. - Ни одна страна не стояла перед таким трагическим выбором: «либо погибнуть, либо догнать передовые страны... Погибнуть или на всех парах устремиться вперед. Так поставлен вопрос историей". Это Ленин. А Сталин уточняет: "Мы отстали от передовых стран на 50-100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут".
И это было сделано ценой нечеловеческого напряжения и огромных жертв. Само время было беспощадным и безжалостным, и таким же суровым был регламент повседневной жизни всего народа. И только благодаря железной воле Сталина, несгибаемой моральной стойкости народа Советский Союз выиграл самую страшную из войн и спас мир от нацистского рабства. Это и есть, несмотря ни на какие трагические эпизоды советской истории, самое главное событие XX столетия.
Пережив все это, народ не мог не чувствовать усталости. Устала страна, устала чрезмерно милитаризированная экономика, устала сама система, которая, однако, переживала серьезную эволюцию. Уходили в прошлое вынужденные крайности, люди стали жить лучше, они были теперь гораздо образованнее и культурнее. Невиданными темпами развивалась наука. Полет Гагарина потряс весь мир. В два с лишним раза увеличилась продолжительность жизни, а население страны, несмотря на громадные и страшные потери, превысило четверть миллиарда человек. Советский Союз стал второй великой державой мира.
- Это правда, - подтвердил я. – Юрий Андреевич, ваше мнение, если бы не было революции и к власти не пришли большевики, не было бы лучше для империи, её народа? Как вы думаете существовала ли она или бы распалась, а если нет, не могла она существовать бы и сейчас?
- Хто його знає, – задумался єксперт. – Я не оракул, тому важко щось передбачати. Щодо мене, то ця модель схоже менш кривава. Цілком можливо, що Росія, продовживши і здобувши перемогу в Першій Світовій війні, здобула б більше репарацій. Це на фоні неминучих реформ і буржуазного укладу життя теж могло дати прорив, але більш якісний. Далі манархія певно була б скасована, але без громадянських воєн. Це також позитив. При такому розкладі, цілком можливо що Другої Світової і не сталося б. Не було б залізного занавісу, товар з меж імперії надходив би не як допомога державам, що протистоять імперіалізму і капіталізму, а за гроші. Можна припустити, що імперія стала б більш могутньою і розвиненою в технологічному і економічному плані, але такого припускати не можна. Занадто вже багато чинників.
- Хорошо. Харитонович, теперь к вам вопрос…
- Потом зададите, а сейчас не могу оставить без внимания выступление любителей повздыхать о «прекрасном прошлом» во времена ещё царской России, уничтоженной восставшим народом под руководством большевиков. «Ах, как мы жили!» – вспоминают они, делая вид, что начисто забыли о чёрносотенцах и чинимых ими погромах. А позорнейшая «черта оседлости», по которой евреям запрещено было не то что жить, а даже на несколько часов въезжать в столичные города!
Если бы коммунисты, руководимые Лениным и Сталиным, в дни Великого Октября не отменили пресловутую «черту оседлости», где были бы сегодня господа Червоненко, Коломойский и Пинчук?
- Где они были бы? – спросил я у Юры, а сам подумал:
«В Еврейском автономном округе. Биробиджане.»
- Не знаю, - отвечал Юра, чему-то усмехнувшись. - Но иногда у меня складывается такое впечатление, что революцию затеяли евреи, чтобы решить «еврейский вопрос». Слишком уж много их там фигурировало.
- Я знаю, - сказал я. – В Израиле. Что вы на это скажите, Харитонович?
- Многие вернулись, - холодно отвечал он.
- Действительно, - подтвердил я. – А у нас звонок. Алло, вы вас слушаем.
- Коммуняку на гілляку, - пронеслось раскатисто по всей студии и сразу же бросило трубку.
- Что такое «гиляка»? – спросил я.
- Сук, - ответил эксперт. – Ветка.
- Так, - сказал я. – У меня просьба к телезрителям: не нужно звонить сюда с угрозами, оскорблениями, а впрочем, можно. Чисто риторический вопрос, Харитонович, как партия, вы относитесь к приватизации?
- Очень плохо, - сказал Василий Харитонович и покачал головой. - Вот приватизировали «Криворожсталь» при немом согласии Соцпартии, продали индусу и что? А то, что «Mittal Steel Кривой Рог», как она теперь называется, не выполняет социальные обязательства. В частности, инвестор не финансирует в полном объеме программы по улучшению социально-бытовых условий работников, а также условий их труда, сократил штатную численность на 1,638 тыс. человек, хотя договор предусматривал сохранение штатной численности в течение пяти лет. Кроме того, договором предусматривались средства на содержание соцсферы не ниже уровня, достигнутого на дату подписания договора купли-продажи. В то же время, заявляет ФГИ, за семь месяцев 2006 года на капитальный ремонт санатория-профилактория и медицинской санитарной части запланированные средства не расходовались. Я уже не говорю об охране труда – затраты сократились. Это что? Это форменная эксплуатация трудового народа…
- Это понятно, - вклинился я. – Мне, например, понятно, почему так ведёт себя инвестор. Он считает, что штат раздут, а профилактории не профильным активом. Но неужели вы не понимаете, что не веди себя так, он со временем станет неконкурентоспособным?
- Мне, молодой человек, 62 года и я понимаю всё. Я не дурак, я знаю, что вы мне хотите сказать. Вы можете сказать, что при государственной форме собственности и качество хромает? И что государство самый неэффективный собственник. Так вот это басни Крылова. При нормальном непродажном директоре будет и качество и доход, и это всё было. Ё маё, у меня наш отечественный холодильник «Апшерон» уже 28 лет работает – и без всякого ремонта… Что же касается Лакшми как инвестора, то мне, честно говоря, плевать на его конкурентоспособность, мне главное люди. Обязанности нужно выполнять, раз купил. Но мы коммунисты не можем оставаться в сторонке от такой вопиющей несправедливости. Мы всегда выступали за национализацию. Мы будем добиваться передачи предприятия обратно в госсобственность. Тем более, стратегических предприятий.
Несмотря на архаичность взглядов, мне нравился этот дедушка. Это был не просто член коммунистической партии, который сегодня здесь, а завтра там, и всё время там, где теплее, где слаще, а коммунист махровый, коммунист до мозга костей, коммунист до извилин мозга. Нехарактерный уже типаж, почти легенда, пока живая. Это зубр, зубр которого впору в Красную книгу и в зоопарк. Но к счастью, а для них к сожалению, их время прошло и они стремительно вымирают, вымирают как мамонты. В отличие от него, Юра был типичным представителем своего времени. Он легонько посмеивался над своим сотрибуном во время того пламенного выступления. Эти парни более холодны, более прагматичны, более компромиссны, а можно сказать скользки. Я обратился к молодой поросли с просьбой прокомментировать выступление более старой относительно приватизации.
- КПУ всегда утверждала, что была против приватизации. Но на практике она очень часто действовала по-другому. КПУ поддержала учреждение так называемых свободных экономических зон, а так же поддержала индивидуальную приватизацию в частных случаях, заявляя, что надо поддерживать хороших капиталистов против плохих. Партия так же поддержала реакционный закон о профсоюзах, который ограничивает права рабочих и ставит профсоюзы под строгий госконтроль. Тем не менее, КПУ защищает права беднейших слоев населения: пенсионеров, детей, жертв Чернобыля и т.д. Вся проблема состоит в том, что КПУ не проводит классовую позицию, а утверждает, что стоит на анти-Западных позициях и выступает за более близкие отношения с Россией. Так же партия выступает за сильное государство.
Видите как, ударил, а потом погладил по головке. Рыба, ну чисто рыба.
- Вы заикались о бандитах, - сказал я Василию Харитиновочу. – Не Януковича ли с Ахметовым вы имели ввиду?
- Нет, я образно. Хотя Ахметов это бандит. А Янукович - это проститутка.
- Как неожиданно, - вздрогнул я. – Я бы не удивился, если бы о БЮТ, но Янукович… У вас есть доказательства?
- У меня всё есть. После прихода к власти Ющенко процесс обнищания народа ускорился. Но и при Януковиче этот процесс имел место. Хотя в те времена, за счет начавшегося подъема "экспортных" отраслей, сказочно обогативших отечественных олигархов типа Пинчука и Ахметова, с барского стола кое-что перепадало народу. Нищета народа "времен Януковича" чуть-чуть терпимее, чем нищета "времен Ющенко" и еще не повод для того, чтобы голосовать за партию олигархов, которым в принципе на благосостояние народа наплевать.
В том, что Виктор Янукович "повернется лицом к России" и предоставит русскому языку статус государственного, есть очень большие сомнения. Ведь во времена своего премьерства, он что-то не особенно стремился и к государственному статусу русского языка, и к дружбе с Россией.
Если вспомнить 2003-04 годы, то просто поражаешься, с каким "скрипом" проходили через правительство и парламент выгодные для народов России, Украины, Белоруссии и Казахстана соглашения по ЕЭП – и тормозили их не только "нашисты", но и правительство Януковича.
В сторону НАТО Украина во времена премьерства Януковича двигалась достаточно быстро, хоть и не так быстро, как сегодня, когда во главе оборонного ведомства стоит прямой резидент НАТО Гриценко. Также напомню, что свои войска в Ирак украинская сторона послала именно во времена премьерства Януковича. Вся фракция Партии регионов послушно голосовала за участие в американской агрессии против Ирака. С НАТО Янукович подписал в 2004 году позорный меморандум, который разрешал НАТОвской авиации пользоваться воздушным пространством Украины, судам заходить в порты и даже проводить маневры на украинской территории. Это было предательством национальных интересов. Сегодня же Янукович со своей якобы "антизападной" риторикой об этом даже не вспоминает.
Кадры Партии регионов тоже говорят за себя. Первым "сбежал с корабля" тогдашний глава избирательного штаба Януковича и одновременно глава нацбанка Украины трусливый Сергей Тигипко. В самую кульминацию первый заместитель в правительстве Януковича Николай Азаров нацепил на себя оранжевую ленточку и под Новый год тоже оказался на майдане рядом с Ющенко, Тимошенко и прочими "гринджолами". И теперь этот "верный соратник" опять прошёл по списку Партии регионов, причем почти в первых рядах.
Альтернатива "цитрусовым", "бело-голубым" и другой контре только одна – Коммунистическая партия Украины. Единственная политическая сила, которая реально может вернуть власть и собственность трудовому народу, поднять промышленность, сельское хозяйство и науку, обеспечить пенсионерам достойную старость, установить братские, добрососедские отношения с Россией и избавить наш народ от перспектив превращения в европейский ядерный отстойник и свалку для некондиционного секонд-хенда…
- Это уже чистый митинг, Василий Харитонович, достаточно… Юрий Андреевич, а как украинская экспертиза в вашем лице видит развитие событий по горячей, я беру это слово в кавычки, теме, связанной со вступлением в НАТО?
– Приєднання України до НАТО має два аспекти. Перший – це оптимальний вибір убезпечення країни. У цьому плані рішення було прийнято, і воно грунтувалося на серйозних розрахунках. Політичне рішення щодо майбутнього приєднання України до НАТО було закріплене Законом «Про основи національної безпеки», який 2003 року підтримала переважна більшість народних депутатів, включно з представниками тих фракцій, котрі сьогодні э в парламенті і чиї представники ввійдуть в урядову коаліцію. І є другий вимір приєднання до НАТО – як приєднання до організації з демократичними цінностями, стандартами, до яких ми рухаємося, маючи на меті європейську та євроатлантичну інтеграцію. Інакше кажучи, ідеться про вступ у клуб країн із вищими стандартами розвитку.
– Одной с горячих тем, связанных со вступлением в НАТО, однако, есть судьба отечественного, то есть украинского ВПК. Так выиграет или проиграет от вступления украинская оборонка?
– Розвиток нашого оборонно-промислового комплексу залежить не від того, куди вступить Україна, а від його реформування. Вступ у НАТО зовсім не означає цілковитого переоснащення – це стереотип і неправда. Сьогодні нові члени НАТО мають на озброєнні до половини техніки радянського зразка. Північноатлантичний альянс не вимагає скорочення чи збільшення армії або ж її переоснащення. Є питання сумісності, і насамперед це стосується зв’язку. До речі, Росія, яка має достатньо жорстку позицію щодо вступу інших країн в Альянс, іще 2003 року підписала угоду про приєднання до системи кодифікації НАТО.
- Да, Россия имеет жёсткую позицию по поводу Украины, я прямым текстом вам говорю, что она хочет видеть её не только в военном, но ещё и в экономическом блоке вместе с собой. А какую такую жёсткую позицию занимает Василь Харитонович по поводу ЕЭП?
Коммунист оказался неожиданно короток:
- Только ЕЭП и никаких ЕС. Только Украина, Россия и Белоруссия.
- А Казахстан?
- Казахстан можно, - согласился Василий Харитонович.
- Не менее горячей темой является муссирование внутри Украины прений о вступлении её в Евросоюз. А может быть так, что одновременно?
- Можливість одночасного створення Україною зони вільної торгівлі з ЄС і в рамках ЄЕП є теоретично можливою. Але у випадку з Росією йдеться про створення митного союзу, а це вже вельми ускладнює створення зони вільної торгівлі з ЄС. За ситуації, коли б Україні довелося вибирати між митним союзом з Росією і зоною вільної торгівлі з Європейським Союзом, у України був би один шлях - шлях до Європи. Ринок ЄС - це безкінечний ринок для України, і хоча ми мало що можемо запропонувати туди реально, але це не привід ховатися, а навпаки, це виклик, який потрібно використовувати. Як показує практика, в економічних союзах, учасниками яких виступають слаборозвинені країни, відбувається консервація зв'язків, яка зовсім не стимулює економічний розвиток. Вважаю, що інтеграція тільки слабких країн має якийсь сенс тільки в короткотерміновому аспекті, хоча і це сумнівно. У довготерміновому періоді це призводить до погіршення взаємин між країнами, виникнення різного роду конфліктів. Я не бачу тут альтернативи, а, зважаючи на тезу про деструктивний характер союзів, в який входять тільки економічно слабкі країни, - а Росія все-таки до таких відноситься, - я не думаю, що нам навіть є сенс проводити такого роду порівняння. Так що створення митного союзу з Росією - це просто можлива альтернатива, але це не означає, що вона вигідна Україні. У нас зараз різні ставки на імпортні товари, і ясно, що якщо ми будуємо митний союз, то, звичайно ж, ми прийматимемо російські ставки, а не наші.
Мне была неприятны его гипотезы о том, что моя Родина - экономически слабая страна и, желая реванша, я решил направить разговор в сильное русло.
- Какой будет цена газа в следующем году? – спросил я у Юры.
- Моя очередь отвечать, молодой человек. – Харитонович посмотрел на меня неудовлетворительно. - Я требую слова.
- Потерпите, миленький, - сделал я умоляющий жест, - я дам вам дополнительное время.
Харитонович промолчал. Юра ответил не сразу. Сначала он нахмурил лоб, только затем молвил. Изъяснялся по-русски:
- Этого не знает никто, даже "Газпром". В этой сфере отношений между двумя странами не действуют экономические законы и механизмы. Пресловутая рыночная формула ценообразования на газ, о которой так много говорил Президент России Владимир Путин и которую поддержал Президент Украины Виктор Ющенко, так и не записана в контрактах на поставку газа и остается неизвестной.
Все зависит от Украины — войдет она в фарватер российской политики, передаст ли в управление газотранспортную систему (ГТС) или хотя бы ее часть (газовые хранилища) — цена будет приемлемая. В противном случае — получим "ЕСовскую" цену ($250 за тысячу куб. м) при значительно меньших затратах на транспортировку, уже не говоря о высокозатратной экономике и на порядок меньших зарплатах. Шаг на запад (ассоциированное членство в ЕС), шаг за океан (НАТО) — и мы в ЕС. В смысле цен на газ... - Юра вошёл в раж. Газ, видно, был его конёк. - Не во всем виноват "Газпром".
Заключив 4 января 2006 года контракт с "Газпромом" и "РосУкрЭнерго" с ценой на российский газ в $230, Украина позволила "Газпрому" развязать гонку цен, которую уже и сам "Газпром" не контролирует. При относительном внешнем благополучии средней цены на газ в $95 на границе Россия — Украина была заложена "мина замедленного действия", которая вот-вот сработает.
Напомню, последний российско-туркменский газовый контракт начинает действовать с четвертого квартала 2006 года, поэтому есть основания считать, что цена на газ для Украины резко возрастет уже в этом году, поскольку газ из Туркменистана — это основные объемы импортируемого газа и источник покрытия дефицита газа в газовом балансе Украины.
Могло ли новое украинское правительство подписать контракт с Туркменистаном (или Казахстаном, Узбекистаном) напрямую? Вряд ли, "Газпром" на протяжении двух-трех последних лет своими контрактами прочно привязал среднеазиатские страны к России. Прямой доступ к большому среднеазиатскому газу для Украины закрыт.
Не слишком обнадеживающие новости сегодня также доносятся и из Узбекистана — цена на газ может составить $110-120. И совсем не весело становится при заявлениях о том, что казахстанский газ будет стоить $140. Если Узбекистан и Казахстан еще могут до конца года сохранить старые цены, то Туркменистан уже свое слово сказал.
Таким образом, цена на газ на границе Россия — Украина уже с 1 октября может возрасти с $95 до $130 — адекватно росту стоимости туркменского газа (с $65 до $100). В случае роста цен на узбекский и казахстанский газ цена неминуемо перевалит за $160. А это уже остановка почти всех аммиачных заводов и практически нулевая рентабельность многих металлургических и ряда других предприятий Украины. И это еще не предел.
«То-то же», - подумал я довольный.
- А что же остаётся делать Украине? - спросил я с участием.
- А я? - спросил коммунист.
- Потерпите, родненький, дам вам целых три минуты.
- Какой же выход? – спросил Юра так, если бы его спрашивали о выходе из лабиринтов Минотавра, не дав не то что нитей Ариадны, а даже компаса. Юра почесал затылок. - Договариваться и отстаивать каждый доллар. Другого не дано. Тут большой вопрос: а может ли Россия снизить цену на свой газ, тем самым остановив газовую гонку? Теоретически может. Но она не захочет уподобиться пресловутой унтер-офицерской вдове, которая сама себя высекла. Снизив цену на свой газ, Россия тем самым признает, что цена для Украины искусственно завышена и является процентов на 50% политической (средняя цена на российский газ в странах Балтии составляет примерно 50% от стоимости газа, поставляемого "Газпромом" в Украину). В нефтяной сфере это называется страхованием рисков — около $10 в стоимости барреля нефти составляют "искусственные" затраты, связанные с событиями на Ближнем Востоке, терактами, ураганами, неосторожными заявлениями руководителей крупнейших или нефтедобывающих стран, и т.д. Однако $10 в 1 барреле нефти — это меньше 20% всей стоимости, а за что Украине 50%-ная надбавка? Известно, за что — за ее ГТС (и, конечно же, за НАТО и другие политические "шалости"). Россия не оставит своих намерений заполучить в том или ином виде украинскую ГТС.
- Хорошо, - сказал я. – Ну а теперь как я обещал, возвращаю вам ваш кредит, Василий Харитонович. Три минуты.
- Товарищи, - начал он. – Сограждане. Вы видите, до чего довела политика буржуев нашу страну? Компартия Украины обращается к вам, ко всем, кому небезразлична судьба Отечества, к широким массам нещадно эксплуатированных и униженных трудящихся, к ветеранам и молодёжи с призывом сплотиться вокруг коммунистов и в корне изменить ситуацию, обеспечить всем достойную жизнь. Мы предлагаем конкретный план первоочередных действий. Коммунистический проект расстройки Украины – это:
- экномика прорыва;
- социальные приоритеты;
- искоренение преступности и коррупции;
- Союз свободных народов;
- вся власть Советам – Советам трудящихся!
Он ещё долго держал речь, характерную кличами, насыщенную воззваниями - пока не вышло время. Настал мой черёд:
- На этой радужной ноте мы заканчиваем передачу. В эфире была передача «Sharp with the…»… - Я понял, что немного проехал, - то есть «Остро с Александром Сергеевичем». До новых встреч.
Забыл сказать, передачу я раз четыре перерывал рекламой, чтобы набить карман неведомого мне владельца, ну и конечно же свой. Когда камеры были выключены, Оксанка первой была уже возле меня:
- Сегодня вы смотрелись очень благородно, - шепнула она, но как вспугнутая мышка юркнула в какую-то норку – к нам направлялся продюссер. Лазарь Иванович не дал мне сойти со сцены – он поднялся сам. Он был в паршивом пуловере и до блеска заутюженных брюках. Он приветливо глянул на меня:
- Что это вы сегодня либеральничали, Александр Сергеевич?
- Да Аркаша наезжал. А что, сильно либеральничал?
- Страшно либеральничали, - подтвердил он.
- Больше не буду. Честное пионерское. Держусь за красное… - Я осмотрел его, но ничего красного на нём не было, разве что прыщик на шее, преобладали тёмные тона. Я осмотрел себя, но ничего тоже, разве что галстук, но он был больше бурый. - Ты вот что скажи. Как там обстоит дело с рейтингами?
- Ползут, - он мелко и быстро почесал адамово яблоко. Удивительно как оно ещё не расчесано до крови. Генеральный продюссер тем временем доверительно взял меня за локоть пиджака. – Александр Сергеевич, сегодня вы упоминали об евреях, Израиле.
Скажите, вы – антисемит?
Я уставился на него.
- С чего ты взял, Лазарь?!
Он как-то засуетился, поник:
- Ну так вы обращаетесь ко мне на «ты».
- Так я по-дружески. Moreover ты ведь младше.
- Ну и что? – он, не мигая, уставился на меня.
- А то. Ничего. Ты, Лазарь, не бойся. Я не антисемит, я – семит, - уверил его я. - И раз ты заговорил на эту тему, то скажу тебе без обиняков, к вам, евреям, я отношусь с большой симпатией, несоизмеримо большей, чем например к простым арабам. Единственное что мне в вас не нравится – это то, как звучит слово «еврей», причём на всех известных мне языках.
Я хотел спросить, ну что, доволен он моим ответом или нет, но в это время зазвонил мобильный телофон. Мой.
- Извини, старик. – Я отошёл в сторонку. Звонила дочка. Я очень обрадовался.
- Салют, Катёнок. Я так рад, что ты позвонила. Я ждал твоего звонка, что даже не выключал телефон во время эфира, представляешь? У меня только что был эфир…
- Папа, я беременна.
- Поздравляю, - сказал я, хотя внутри у меня всё оборвалось. Я так и знал, я так и знал, что что-то должно случиться! Мои колени подгибались, как тогда когда Аким врезал мне, и чтобы не упасть, я нашёл какой-то тюк и опустился на него. Помолчали.
- Кто же отец, дочь? – спросил я. Я не узнал свой голос.
- Кирилл, вроде, - неуверенно сказала она.
Тут я вскипел:
- Этот кислотник? Да у него же волосы немытые и брюки рваные. Не брит постоянно…
- Ты ничего не понимаешь, папа, - крикнула мне дочь. – Он культовый DJ... Тебе никто не нравится из моих друзей.
Это была правда. Ну а как нравится, если они какие-то такие… как с Луны все свалились, какие-то оторванные все…Стоп, стоп.
- А с чего ты взяла, что беременна, Катюша? – вкрадчиво проговорил я.
- Меня тошнит…
- Но может ты что-то не то съела? – закралась у меня надежда.
- Тест показывает что есть. Кроме того, менструаций нет.
- То есть никаких выделений, так?
- Ну да!
Надежды почти не было. Но она оставалась.
- Ну, это может быть и задержка. А тест может и врать. Твоя мать когда-то… Ты какой фирмы покупала?
- Ну какой фирмы?.. Дорогой такой. Я два теста покупала.
- Ну два теста – это тоже не показатель, - сказал я хотя это был показатель. - Так, ладно, хорошо. Что думаешь делать?
- Я не знаю, папа. – Голосок её звучал так беспомощно, что у меня сжалось сердце.
- Я знаю, Катюша. Я приеду, и мы всё решим. Ты, главное, не переживай…
- Когда ты приедешь, папа?
- Я сейчас приеду. Сейчас сколько? Сейчас десять. Самолёты, верно, ещё ходят. Я мигом. Посмотри пока телевизор. Я уже выезжаю.
- Приезжай быстрее, папочка.
- Я опрометью, Катёнок, я кабанчиком…

Я ворвался в свой кабинет. Аркаша уже сидел в моём кресле.
- Что-то ты сегодня либеральничал, - проворчал он.
- Аркадий Михайлович, мне нужно в Москву.

Когда он ушёл, я бросился к своему столу лихорадочно включать компьютер. Место моим было ещё тёплым. «Яндекс», «расписание рейсов Киев Москва», «найти» - пальцы не попадали по клавишам. Они проваливались между – я спешил – я злился. Часто пользуясь бэкспейсом, я попал на нужный сайт - наконец я вышел на www.airtickets.kiev.ua. Поздно. Последний борт «Аэросвита» на Москву улетел ещё в 18:55, а «Боинг» «Трансаэро» поднялся в воздух пятьмю минутами позже. Всё это финиш, конец. Их не догнать. Первый в Шереметьево, а второй в Домодедово - они оба уже оба в Москве. Проклятье. Подонки. Внуково на всё это не хватает. Кто ж так летает?! А если человеку нужно срочно? А если человеку нужно позарез? «Конкорды» зачем-то сняли. Почему я должен ждать целую ночь?.. Как я завидую потомкам, - сел себе на гравицапу… да что там говорить, - чёрной завистью.
Я откинулся на спинку кресла и застонал.
Нет. Я опять нагнулся над клавиатурой. Может какой-нибудь транзитный рейс, может какой-нибудь грузовой. На десантирование согласен. В этот момент я готов был купить самолёт. Сколько стоит? Заверните. Что, не продаётся? Тогда я арендую, я фрахтую. Да, это идея. Должны ж там быть… Да, там полно самолётов, я сам видел, а раз есть, значит кто-нибудь захочет и подшабашить; дельтаплан подойдёт. Я уже хотел ехать в Борисполь, брать кого нибудь за грудки, пилотов, стюардов, стюардесс и вытрясать с них душу – всё, лишь бы они полетели, как в этот момент открылась дверь и на пороге показалась Оксана:
- Александр Сергеевич, можно?
- Пошла вон, - заорал я. Дверь стремительно закрылось. Громкий стук ударил по туго натянутым моим нервам и их попустило. Нет. Нет смысла, поздно уже. Даже если бы я жил в будущем и был портал для мгновенного перехода – ничего это не меняет. Всё закрыто. Все спят. Ночь.
Более трезво посмотрел я на вещи. А пограничники, таможенники? Проклятые самостийники. Поезд – они ползут как гусеницы. И хотя есть экспресс, но прибудет только утром. Утром. Завтра утром я вылечу с первым рейсом.
- Оксана, - рявкнул я так, что было слышно, наверное, в космосе.
Дверь осторожно приоткрылась:
- Да, Александр Сергеевич, - пролепетала она.
- Выпить.
Чтобы как-то успокоиться, занять себя, я закурил.
- Что это? – буркнул я. Я с подозрением смотрел на стопку с налитой туда жидкостью, напоминающей воду.
- Водка. «Московская особая».
Меня попустило ещё больше. И дым отечества нам горек и приятен…Как смачно звучит, как по-родному. Я выпил водку до дна. Горька, стерва, как миндаль, но и сладка, приятна. Если бы кто-нибудь попросил описать водку – вкусная и противная, тошнотворная и аппетитообразующая; органолептические свойства противоречивы… не могу, это невозможно, это всё равно, что пересказывать стихи, нужно пробовать. Одно могу сказать: она обладала психотропным, попускательным действием на меня.
Я поднял глаза на Оксану. Она стояла не шевелясь. Я пожалел её.
- Извини, детка, - сказал я и, потянувшись к её ладошке, сграбастал её в свою. – Сам не знаю, что на меня нашло.
Её лапка немного дрожала в моей руке, и я посмотрел на неё. Ухоженная кисть, произведение искусства. Венки видно; как паутинки они оплели всё; кожа тонкая как пергамент. Тёплая ладонь – не холодная. Я поднёс её кисть к своим губам и поцеловал. Оксана легко сопротивлялась. Но это не было большим препятствием, я всё-таки мужчина, хоть и немолодой, я сильней. Я разжал пальцы и отпустил её руку. - А теперь уходи. Уходи домой. Постой… - Я тяжело поднялся и, подойдя к окну, отодвинул жалюзи. Пежо был здесь. Красная точка то загоралась, то притухала возле колеса. - Слышь, там Аким возле подъезда ждёт, скажи ему, пускай тебя домой отвезёт. За мной пусть не возвращается. Сам доберусь. – Я не хотел его видеть. Я не хотел видеть никого, but my daughter. She is my blood, my flesh, my soul. Только я был зол на неё, но зло мог вымещать на ком угодно.
- До свидания, Александр Сергеевич, - услышал я. Я не оборачивался. Я так же стоял у окна и сквозь решётки жалюзи смотрел на Киев. Я не хотел ни с кем разговаривать. Я промолчал, ничего не сказав. Я услышал почти неслышные шаги её, как она уходит. И когда, наконец, хлопнула моя дверь, я обернулся.
Я подошел к столу и позвонил. Гудков было много.
- Алло.
- Это ты, Антонина Юрьевна?
- Александр Сергеевич, Вы?
- Дай трубку дочери.
- Она спит, Александр Сергеевич.
- Ты уверена, телевизор не смотрит?
- Точно. Я смотрю на неё. – Голос перешёл на шёпот.
- Вот и хорошо, - сказал я. – Ты вот что, Антонина, ты ей трубку не давай. Не буди её, намаялся ребёнок, пусть поспит.
- Хорошо, Александр Сергеевич… Александр Сергеевич…
- Что ещё? – буркнул я.
- Здесь пожарники приходили, я их не пустила, как вы и велели…
- Правильно, а то своруют ещё что нибудь.
- И ещё… Неудобно говорить, Александр Сергеевич, но мне жалованье задержали.
- Странно, я оставлял Катюше для тебя деньги. Забыла, наверное. Ладно, я завтра приеду, разберёмся…
- Вы завтра приедете, Александр Сергеевич? Ой, а мы так соскучились за вами.
- Спокойной ночи. – И я положил трубку. Что-то хотелось продолжения банкета. Я пошёл за «Московской». Бар был заперт на ключ, ключа в замке не было. Такого ещё не было – я нахмурился. На барной стойке только стояла початая бутылка «Московской особой», но там была ровно половина. Позвольте, а где другая? Я выпил только стопку. Наконец до меня дошло.
«Печётся, - подумал я и усмехнулся, - вот ловчиха».
Здесь же, только неподалёку, я накопал маринованных мидий, нарезал колбасы, кстати «Московской», хотя была «Брауншвейгская» и «Одесская».
Мать честная, я ж забыл забронировать билет. Ну не олух ли царя небесного? Если и нет, то оболтус как минимум. Я опять был вынужден пойти в Интернет. В онлайн режиме я выбрал рейс и бизнес класс, хотя мог и эконом. Он стоил 1389 грн. (USD 275). + таксы: 247.5 грн.
Общая стоимость 1636.5 грн. 1 билет(а)) против 1 билет(а): 455 грн. (USD 90) + таксы: 247.5 грн.
Общая стоимость 702.5 грн. (1 билет(а)) за эконом.
Довольный бронью, я начал пить и думать.
Не знаю, почему меня понесло на трамвай. Домой я пришёл около полуночи, на бровях. Сделав минимум, как то разделся и проч. я повалился, рухнул на кровать.

*****
Как плохо, блядь, как хуёво. Сука, как трубы горят. Сейчас бы пивка да в койку, а лучше грамм сто-двести. Так нет, вынужден работать – я как раз по трубам работаю. Вот он заявок - целый ворох. И звонят и звонят – заебали. А оно мне нужно? Сегодня утром еле встал. Думал, кончусь. Вчера день моряка с напарником отмечали, ну и выпили, как водится. Говорил ему что-нибудь нормальное брать, так нет, «Биленька», «Биленька». Я бы «Хортицу» брал, но выставлял он - это он служил во флоте. Ещё и мало взял, говорил, больше бери. А «ночник» далеко – можно и не добежать. Прошлый раз побежали – так «мусора» загребли… Пришлось портвейном догоняться – у меня там был. Утром главное встал – нехера там нету. Я к своей – говорит, выпили. Брешет, собака, запалила она мою заначку. Я говорю, у меня трубы горят, а она мне, сука, стакан рассолу. Ну я и двинул ей по морде. Вижу - не даст она. Заплакала она, а я ушёл. Думал, по дороге опохмелюсь, так в карманах ни шиша. Ну, ничего, ноги-руки есть, заработаю. Он заявок сколько. Нарасхват я. Только ж тяжело, блядь. Правда, рассол жажду убрал, но мало этого. Колюн, напарник мой, весёлый с утра припиздовал. Отметился где-то уже, падла. А про друга ты, падла, подумал? Я заметил после того, как он золото нашёл, он другим стал. Вредным – он таким не был. Ну его к чёрту, пойду, опохмелюсь. Червонец уже на кармане – буржуй один дал. Я как с утра пришёл, так еблом не щёлкал, хвать заявки – и по вызовам. Я воду в подвале перекрыл – а это червонец. Буржуи поганые. Понастраивали хоромов, а платить в ЖЭК, суки, не платят. Не когда. Пенсионеры, бабульки платят, а эти, сволочи, нет. А водоотвод то один. А ремонты по десять раз в году – это они горазды. Так задёргают кран, так разъебут – всю середину менять приходиться. Пришлось мне месяц не пить – замки на краны ставил. Так он ещё, сука, платить не хотел, но и я не пальцем деланный. Сделал я рожу кирпичом, - а мне это просто, - и настоял на своём. Но и опасно. Один раз за здорово живешь, перекрывал, открывал - чуть ноги не переломали, был рад, что унёс. Думал, печень выбьют. Чуть ребра не поломали. Подонки. Звери. Думают, что пупы земли. А как харчами они перебирают? Унитаза им, видите ли, одного мало. Второй установили для подмытия жопы. Чистюли, блядь. А канализация то одна. Такого понабросают. Такое выгребаешь. И гандоны там, и гнилая капуста в кочанах, памперсы, битое стекло, гвозди – чего только там нет. Колюн, напарник мой, золотое кольцо даже находил. Обручальное. А мне – одно гамно. Хули мне так не везёт? А может не идти пока? Ну, опохмеляться. На собрании разбирали. Тунеядцем называли. Предупреждали. Собаки. Что ли ещё по квартирам пройтись? Голова, вроде не такая уже тяжёлая, полегчала. Глядишь, и до вечера дотяну. Пожалуй, так и сделаю… Чёрт, знал бы, что на пятый этаж – не пошёл бы. Если бы кто знал, как тяжело идти. Ноги подкашиваются, дышать нечем. Ладно, всё равно уже здесь.
- Сантехника вызывали?
- Ещё вчера вызывали.
Ну ты посмотри, блядь, какие наглые. Таким тоном и тёщу не встречают. А ещё женщина.
- Ну так занят… был.
Ну, открывай быстрей - возишься. Замков понацепляли - как в музее. А, судя по двери, середняки тут живут. Куркули, значит.
Я сверился с заявкой:
– Ну, показывайте, дамочка, где тут у вас течёт.
Ведёт она меня на кухню. Кухни я люблю меньше, чем ванны. Но больше, чем туалеты; кухни – ничего. Она в махровом халате с поясом на талии. Ничего так сзади. И в профиль красна, когда оборачивается; буфера есть. Только стара что-то.
- Ой, вы в сапогах. Не наследите?
Что я заяц зимой? Что я следопыт какой? Ничего страшного, уберёшь.
- Вот. Кран прорвало. Я ничего не делала, а оно как хлынет. Муж в командировке, хорошо сосед дома был. Он то кран, как его… и перекрыл.
- Где перекрыл, в подвале? – Это может быть. В этом дому я замки ещё не ставил. Руки не дошли. А надо.
- Нет, вот здесь.
Я достал фонарик и посветил:
– Это коренной кран, - назидательно произнес я. - А бежало откуда?
- Отсюда откудова-то.
- Сверху или снизу?
- По-моему больше снизу. Чуть соседей не затопило. Еле вымокала.
«Шланг, наверное, лопнул», - подумал я. Но посветив фонариком, трещин я не обнаружил. Тогда крану, наверное, пиздарики. Одно из двух. Ладно, сейчас проверим.
- Отойдите, дамочка. Я сейчас включу.
Окрутив вентиль, послышалось шипение и брызнула где-то вода. Она сифонила у самого сочленения крана и шлангов и было не понятно, в чём же дело. Я закрутил коренной кран. В принципе, по хуй. Один хуй шланги снимать. Я поставил свой дипломат на пол и полез в него за разводным ключом.
- Что, будете делать? – засуетилась.
- А как иначе, - выдавил я. Сука, что-то ключа не могу найти. Что ли Колюн взял?
- Может, чаю? – не унималась она.
«Какой, на хуй, чай?!»:
– Обойдусь.
Интересно, чё это она. Может она меня соблазнить хочет? Говорят, я красив был. Моя говорит, что я и сейчас ничего, коли не пьян, да только я не верю… Пиздатая баба. Получше моей будет. Моя тоже ничего, только пилит, сука. Господи, как выпить хочется. Сука, нет ключа. Колюн, наверное, взял. Взял и не сказал. Не люблю такого. Придётся неразводными мудохаться.
Надев картуз, с фонариком в зубах я со стоном полез под раковину. Блядь, труба слива мешает. В башку упирается. Снимать нужно. Да аккуратно. Так, чтобы жижа мне на морду не полилась. Но ничего, мы люди бывалые – и не такими опытами умудрены. Не впервой. Крикнув дамочке, чтобы дала миску какую-нибудь ненужную, я аккуратно вынул патрубок оттуда, где он в ходит в колено. Немножко вонючих помоев вылилось, но не мне на рожу, а в миску эмалированную облупленную. Теперь можно снимать водонапорные шланги. Когда я снял холодный, он был цел и невредим. Блядь, точно пиздарики крану.
- Крану кранты, - крикнул я дамочке.
- Странно, мы его полгода как…
А-аа... Ебическая сила! Кипяток!! Блядь, как же я забыл я горячую воду перекрыть?! Говорил, «Хортицу» надо брать. Скорей, где кран. А—аа, сука… Не льётся? Не льётся, вроде. Рожа только печёт. Ебаный стос – кровяшка. Блядь, ноготь сломал. Бляха муха, как оно мне всё затрахало. Какого хуя я тут? Что я ёбнутый так вкалывать? Катись оно к едрене-фене. Больно.
- Что там у вас произошло?
- Ничего. Бинт дайте.
Когда я перемотал палец, то немного успокоился. Была-не была, продолжу работу – всё равно под мойкой, залез. Я снял всё ещё горячий шланг и потом открутил болт крана. Вылез с ним на божий свет. Точно, пиздец ему. Скололся. Протёрся до резьбы наружу. Через него теперь на звёзды смотреть можно. Я дал ей поглядеть.
- Странно. Муж недавно его поставил. Полгода ещё не прошло.
А надушилась, сучка, - под ложечкой сосёт. Я то давно одеколоном не пользуюсь, моя тоже. Боится, что выпью. Такое может быть. Помню, подарил я ей на 8-ое марта флакон, а на 9-ое утром весь и выжрал. Но она сама виновата. Если бы припасла чекушку для опохмелу, стал бы я подарок пить. Тем более что одеколоны, духи не те, что раньше. Тюбик махонький-махонький и спирт не всегда есть. То ли дело «Шипр», «Тройной» или «Огуречный». Вот где был букет. И аромат был стойкий.
- Ну и что, что недавно? Краны, дамочка, не те, что были раньше. Материал не тот. Брак.
- Что же делать?
- Менять, ядрён батон. Могу предложить вам свой. – Я опустился на корточки и порылся в дипломате. – Вот. Настоящий кран, не то, что сейчас. Со знаком качества, видите? Ставишь - и на века.
- Да. Но он допотопный.
- Вы на дизайн не смотрите, вы на металл смотрите. Смотрите? Это медь. То есть латунь. Это вечный кран, перпетуум-мобиле.
- Так он, по-моему, и не новый.
- Он как новый. Я его почистил. Резинки новые стоят – можете проверить. В кислоте покупал. Видите, как сверкает? А то свой давайте. Здесь дело хозяйское.
- Ну, ставьте уж. Нет у меня своего.
Я обрадовался. Загоню, наконец. Давно я его у одного деда снял, да никак напарить не мог. Всё отказывались. Чудаки! Дураки. А кем ещё надо быть, чтобы от своей выгоды отказываться. Всего пять червонцев с установкой. Нет. Новый кран им подавай. Да с приёбом. А он от ста гривен. Да где это видано! А металл гнилой, тонкий. Вот и рвётся. Шило на мыло, честное слово. Чистый металл сейчас дорого. Сейчас кран одна видимость. Потечёт с полгода и лопнет. Этот же другое дело. Медь есть медь, она и в Африке медь. Там правда по ящику видел всё больше золото и бриллианты. А что, он мне сдалека на золото червонное похож. Витя вам фуфло не подсунет. У меня, может, у самого дома такие стоят. Господи, как трубы горят. Ну всё, мамаша, принимайте работу.
- Спасибо.
- Видите: окручиваем правую рукоять – холодная. Левую – горячая. А вместе – смесь. Да.
- Ой, спасибо. Как вас зовут?
- Витя я.
- Ой спасибо, Витя. Так легко крутится…
- Крутить без нужды желательно поменьше. А так на века. Можно даже сказать на веки – вечные. Я краник старый заберу?
- Да, да, конечно. Огромное вам спасибо. Я, знаете что, я в ЖЭК перезвоню, скажу мастер такой замечательный. С кем там можно связаться?
- С начальничкой. Марьей Архиповной. Премного благодарен. Витя я.
- Ну спасибо, Витя. Может всё-таки чайку?
- Дел невпроворот. Идти должен.
- Ну, хорошо. Всего вам доброго. До свидания.
- Как до свидания? А деньги?
- Какие деньги?
- Полста гривен.
- За что?
- Как за что? За кран и установку.
- Да ты что? Это должно быть бесплатно. Я сама юрист. Такие деньжищи, блядь, в ЖЭК платим. Это незаконное вымогательство. Мало того, что через день пришёл, так ещё и в сапогах. Перегаром тут всё завонял, так ещё и денег требуешь. Вот тебе (дуля с маком). Ты посмотри какой хам. Хамьё. Жульё…
Твою ж мать. Так, начинается. Не ценят ни хуя. Ты с душой к человеку, душу можно сказать вкладываешь, а тебе туда то, что и в канализацию. Противно.
- Квартира приватизированная?
- Ну и что, что приватизированная?
- Значит частная. Всё что в ней, то за свой счёт. А нам в ЖЭКе только паклю выдают. Вот. – Меня это не колышет. Нет, мы столько платим…
Нет, с такими я не разговариваю. По опыту знаю - не слышит ни хуя. Завелась, как бензопила. Без слов я полез под раковину и начал опять перекрывать воду.
- Что ты делаешь, скотина? – Она пыталась меня отпихнуть, но я не давался.
- Кран я забираю. Это моя собственность, понимаете?
Она перестала меня душить и исчезла. Я перестал свинчивать свой кран и насторожился. Мало ли что у неё на уме. Может она пошла за палкой, чтобы шарахнуть меня по башке. Она быстро пришла и какие-то бумажки смятые полетели мне в лицо:
- На, подавись, шкура.
Я поднял и расправил бумажки. Четыре червонца, а где пятый?
Я не стал ебать себе мозги и скандалить дальше, мне хотелось поскорей уйти. Убежать. Умчаться. Я схватил дипломат и выскочил из квартиры. Фу. Нервная работёнка. Руки как трясутся. Как у припадочного. Ещё немного и я буду в Глевахе краны менять. На кой оно мне всё нужно. Нет, не стоит оно и пяти червонцев. Оно и десяти не стоит. Зашёл же в охуительном настроении. А сейчас? Тонус на нуле. В глотке пересохло. Трубы пуще прежнего горят. Нет. Ебись оно всё конём, пойду, поправлюсь. А работа? А, работа не хуй – постоит. Мочи больше нет.
Что это пиликает? Мобилка, что-ль? Странно, ни души вокруг. Ёханый бабай, дак это ж у меня пиликает. Дочка мне свою отдала, как новую ей справили. Путёвая девка растёт. Не то, что её мать, швея. Она на плаву меня может и держит. Я как посмотрю на неё, так сразу трезвею. Скоро школу заканчивает. На медаль идёт. Я, блядь, в лепёшку расшибусь, а её на ноги подниму. Дорого всё сейчас. Но ничего, руки-ноги пока есть, заработаю. В институт поступит. В пед. На учительницу я её хочу. А что, работа чистая, с детьми. В столовке еда бесплатная. А там замуж, глядишь, удачно выскочит. За бизнесмена какого или предпринимателя. Детишки пойдут. Счастье.
Кто это мог бы быть? Мне обычно никто не звонит. Хуй его знает. Надо ответить.
- Аллё…
Блядь, не на ту клавишу нажал. Скинул. Тут есть красная «трубка» и зелёная. Всё время путаю. Никак не могу привыкнуть к такому телефону. Интересно, где тут антенна. А, опять звонит. Попробую-ка я зелёную.
То нажал. Деляга тот звонил, что червонец мне дал, что я воду в подвале перекрывал. Я его ж сам попросил. Сказал, что могу включать, что они там всё сделали. Ну и заебись. Пойду. Правда, гастроном в другой стороне, но ничего – завсегда вернуться можно.
Всё, пустил воду. Тут вот что. Я заявки просмотрел. Тут долбоёб один по пути раковину засрал, зайти что-ли? И этаж подхлодящий. Второй. Мать его ёб, зайду, рискну.
- Сантехника вызывали?
- Enter.
Опочки. Это что он только что пиздонул? Это мне, что-ли?
- Проходи.
Так бы и сказал. А то мямлят что-то, а ты вникай. Тоже буржуй. Здесь район такой – буржуйский. Центр. Важный хуй. Рожа, как у павлина, надутая. Метр восемьдесят росту. Ишь как ведёт, как на приёме. Обстановка тоже буржуйская. Засрал её только. Смердит. Словно труп разлагается. Сам, видать, живёт. Бобыль. Хм. Что-то посуды мало. Вроде и не живёт он здесь постоянно. Волосня на голове назад странно зализана. Пидор что ли? Говорит странно. Вот даже сию минуту что-то говорит, а я ни слова не понимаю. А, может быть, это маньяк? Я передачу недавно смотрел. Такой же был. Пацанов, сволочь, растлевал. Я давно уже не пацан, но моя говорит, тоже ничего. Надо спиной к нему, на всякий случай не поворачиваться. А то наклонюсь я над раковиной, ёбнет он меня по башке а потом вообще. И будет Колюн меня по кускам из канализации доставать. Опасная работёнка. Будь ты проклята. Нужно быть начеку. Зря зашёл. Уходить надо.
- Вот раковина забилась. Прочистить надо.
Подозрительно. Не вижу я, чтобы она забилась. Воду открутить, чтобы проверить, да поворачиваться спиной страшно. Ладно, я в полоборота. Тоже боязно. Прямо руки пуще прежнего трясутся. Открутил. Живой пока вроде. Да, вода слабо уходит, накапливается. Так и есть засрал.
- Что, дружочек, трубы горят?
Точно, пидор. Вот это попал.
- Ничего у меня не горит.
- А глаза чего красные? Горит-горит, я же вижу. Так и быть налью тебе стопарь, когда сделаешь.
Напоить хочет! Клянусь честью, точно пидор.
- Вообще то я так заскочил, занят. Вы «Кротом» попробуйте. До свидания.
- Эй, ты куда, любезный? «Кротом» я пробовал – не растворяет. Проволока эта ваша нужна. Ты не бойся, я заплачу.
Успокаивает меня. Присыпить бдительность хочет, в доверие втереться. Не удастся. Блядь, он дверь закрыл. Там два замка. Один английский, другой на ключ. Обложили. Что-ли в окно сигануть?
- Эй, парень, ты чего? Ты чего так трясёшься? Плохо так? Ну, хочешь, я сейчас налью?
Блядь, за руку взял. Не выпрыгнешь – удержит. Что-ли наброситься на него? Эх, силы неравные. Он выше, старше. У меня же похмельный синдром, вялость, еле хожу. Эх, не справлюсь. Когда-то я в молодости штангой занимался, тогда бы я его одной левой скрутил.
- Ну что ты молчишь? Молчание – знак согласия? Я наливаю.
Блядь, пошёл наливать. Думает, притупил бдительность. Смакует уже. Только… Руки он мне этим развязал. Блядь, есть идея. Скорей. Дипломат. Замки - щёлк. Где ключ? Бля, Колюн, паскуда, как назло разводной забрал. Тот бы в самый раз. Массивный и захват удобный. Быстрей, быстрей. «Голубой» уже на меня смотрит, правда пока одобрительно. А вот «на 25». Подойдёт. Рукоятка коротковата, но подойдёт, плечо есть. Гей уже улыбается. Улыбон, блядь. Смешно ему. Смеётся тот, кто смеётся последним, да будет тебе известно. Получай. Не до смеху мне. Уёбывать! Бежать без оглядки! Ключ от входной двери найти. В кармане поискать. Ишь, падло, на самое дно засунул. Крепкий, паразит, шевелится. Опять что-то мычит, бугай. Только сейчас на ругань похоже. А ещё на политика похож. Не вырубил я его с первого удара. Удар рожками плашмя пришёлся. Я его рожками плашмя ударил – ключ рожковый. А надо было бы ребром. Но всё равно крепко шандорахнул я его. Башку зализанную кровью залил. Это чтоб ты знал как к мужчинам приставать. Это тебе, гад, наука на будущее. Дружочек!
Ты смотри, за сапог меня схватил. Настырный гей попался. Но не цепко. Без проблем вырываю. Помню, в стройотряде в Сибири был – вот там топь. Если и вырвешься, то без сапог. Сапоги при мне. Что ли попинать его, чтоб знал? А вдруг очухается? Не буду рисковать. Тем более каждое движение даётся мне с трудом. Бежать. Немедленно. Ключ на руках. Открыть, да в скважину не могу долго попасть. Руки не слушаются. Ходуном ходят. Я в свою то сразу попадаю, руки там не нужны. А тут… Как подумаю, что сейчас произошло бы со мной, сердце замирает. Ужас.
Вот это работа. Какого хуя я пошёл сюда? В бурсе и другие же специальности были. Пошёл бы плотницкой или столярной части и горя сейчас не знал бы. Дядя Вовка виноват. Иди, говорит, в сантехники, как я, Витёк, не прогадаешь. Работа конечно – говно, но зато не пыльная, денежная. Будешь как сыр в масле. Как же, держи карман шире! Иди ты на хуй, дядя Вова, царство тебе небесное. Болтаюсь как говно в ополонке и сам ты от цирроза помер. Мне такая работа ни к чему. Никаких душевных сил не хватает. Как пизде дверца оно мне всё это нужно, честное слово. И трубы как горели, так и по-прежнему горят. Что-ли забить хуй?.. Чёрт, дочь, Настенька. Ну хотя бы на время? Решено, иду и опохмеляюсь. Клал я на ваши краны, ваши раковины, тюльпаны и вас. Всё, пошёл, пошёл.


*****

Странное дело, но не дочь, а Аким снился мне, если не всю ночь, то, по крайней мере, полночи в кошмарном сне. Ранним утром, поэтому, я был уже на ногах. Они немного дрожали, но держали. Я припомнил вчерашнее. На душе стали снова скрестись кошки. И знаете, было даже хуже чем несколько дней назад. Тогда они тоже скреслись, но правда больше не на душе, а в голове. Дело было вот в чём. Забилась у меня на кухне раковина из нержавеющей стали. Уж не знаю чем, думаю, крупой гречневой – я её промывал. Наверное, там ещё что-то в колене было, в общем, вода не уходила. Помалу то есть уходила, но пованивать начало. ЖЭК подо мной. Дай, думаю, вызову сантехника. Лучше бы не вызывал. Мало того, что он через день пришёл. Так ещё полубухой, глаза красные. Я по доброте душевной ему даже водки хотел налить, повернулся, наливаю, а он меня, mother fucker, ключом хватил. Я его за ногу схватил, думал, ограбить хочет. Но ничего не пропало, а он выскочил белый, зубы стучат. Не знаю, что ему там привиделось. Хорошо, что удар пришёлся по темени вскользь – убить бы мог, придурок. Идиот, неврастеник. Белая горячка. Вот до чего пьянство доводит.
Вот какая история. Чтобы как-то взбодриться я вывалился на балкон. Несмотря на раннейшее утро, было светло как под фонарём. Лето, друзья, июнь. В это время года солнце встаёт в районе четырёх, а уже позже. Где-то пел жаворонок, если не ошибаюсь. Его трели порадовали меня, но не было времени слушать песню до конца. Я пошёл на кухню. Чувство жажды казалось неутолимым. Испив водички из крана, стало немного легче вопреки. Затем я пошёл в душ, побриться. За ночь я как-то сильно постарел, растрепался, но после бани как-то посвежел, подобрался; всё-таки вода - моя стихия. Коты на душе перестали орать, успокоились и только изредка помяукивали. Перезвонив в службу такси, и быстренько собрав свой дипломат, я выскользнул из квартиры. В Москву, в Москву!
Выходя из парадного, но ещё полностью не выйдя, я услышал знакомый до ломки рокот дизеля. Словно громом пораженный я остановился. Где-то я уже это дежа вю, а вернее дежа энтэндрэ. Осторожно я выглянул из-за угла почтовых ящиков. Я узнал эту французскую тачку, к счастью ею оказался не проклятый Пежо, а легковой Рено, с ромбом на решётке радиатора вместо зловещего льва и плафоном такси на крыше. Водитель заметил меня и, высунувшись в окно, ободрительно крикнул в подъезд:
- Кто заказывал такси на Дубровку? Вы?
- Я, - выдавил я. Голос показался мне слабым и дрожащим. Прочистив горло, и собирая в кулак всё чувство собственного достоинства, я более грозней крикнул: - Я, - и вышел уже не таясь.
- Гэ, гэ, садитесь.
Я послушно сел справа. Шофёр тронул передачу и нажал на газ – рокот дизеля усилился.
- В «Борисполь», - сказал я. Голос приходил в норму.
- В Борисполь?
Рокот дизеля снизился, обормоты двигателя упали до холостых, однако передача оставалась ещё включенной. Голова шофёра повернулась ко мне. Я обратил внимание, что она в фуражке. Ещё по его репликам я догадался, что парень помешан на искусстве, в частности кино-. Действительно был такой фильм, «Бриллиантовая рука» он назывался и там герой Папанова был в фуражке. Но то была настоящая фуражка, такая как в то время носили настоящие московские таксисты, а эта была переделанной с немецкой, с красным околышем, и чем-то напоминала ту, какую носили гимназисты, - чёрт знает что, а не фуражка. Тем временем он снял её, почесал затылок:
- Вообще то мы городское такси. Ездим только по городу.
- Два счётчика, – бросил я. Парень нахлобучил назад фуражку. Посмотрел как она сидит (ровно ли?) в зеркале:
- Три. Мне порожняком возвращаться.
- Два с половиной.
- Лады. – Он не торговался any more.
Я с одобрением смотрел, как он залихватски включил счётчик, а это не каждый может, и просто дал газу (Во время сцены передача была включена, а машина не глохла, потому что парень держал сцепление выжатым) и Пежо…чёрт… пардон, Рено сорвался с места.
- Я встре-ее-тил ва-аа-с и-и усё бы-ы-лое, - запел он, закладывая вираж и весело поглядывая на меня.
Я вдруг испугался. Я отвык от такой лихой езды. Смысла не было. Я однозначно поспевал.
- Пианиссимо, молодой человек, пианиссимо. Не дрова везёшь.
- Как скажете. – Рено начал рычать меньше.
Не логично говорить, но это сэкономило время, буквально сто метров по том, в пролетающую дичь из открытого окна «девятки» радаром уже целился госавтоинспектор. Охота его была на этом участке удачной – на наших глазах он подстрелил жирную упитанную иномарку, которая только что обошла нас. Гаишник едва успел выскочить из «Лады» чтобы махнуть волшебной палочкой. И если бы не ABS, низкопрофильной резины на колёсах не осталась бы – стёр бы об асфальт, не упоминая уже о том, что машина пошла бы юзом, а тормозной путь увеличился.
- Видал? – сказал я. – А у тебя ABS есть?
- У меня нога как ABS. Мне не нужно. Большой стаж.
Я люблю автомобили, люблю потрепаться, беседы о них. Я раньше журнал «За рулём» выписывал, сейчас в Интернете читаю.
- Я смотрю у тебя дизель? – постучал я по бардачку.
- Дизель, дизель, - подтвердил он.
- Турбонаддув есть?
- Не-а. Но и так не плохо. Согласен, двигатель не слишком мощный для такой массы, двух литровый, точнее два и один, 70 лошадок всего, но динамика! И это при расходе 7,8 л/100 км в городе. А машина не такая уж тупая, смотрите, как прёт…
- Пианиссимо, пианиссимо… И все-таки странно что ты не на бензиновом. Обычно ваш брат на бензиновых вышивает.
- Дурачьё! Бензин стоит 4,10, а дизтопливо 3,80, есть разница? И вообще у нас с бензином беда. Качество… - он помотал головой. - Водой, мочой разбавляют. Но это ещё полбеды. А что если россияне с бензином краники перекрутят? А на Донбассе американцы завод строят. Из рапса солярку будут добывать… И вообще… У дизеля есть масса преимуществ, по сравнению с моторами на бензине.
Первое - это конечно неприхотливость и надежность. Она на порядок выше, так как отсутствует целая система зажигания. Никаких тебе свечей, трамблеров, высоковольтных проводов, катушек и проблем с регулировкой зажигания. Смесь будет всегда воспламеняться, когда это необходимо. Вообще дизель может работать без АКБ, стартера и генератора, электричество иногда бывает необходимо только для питания электромагнитного клапана ТНВД, с помощью которого двигатель потом можно будет заглушить.
Второе - экономичность. Из-за более высокого КПД тяжелая дизельная машина будет потреблять примерно в 2 раза меньше топлива, чем машина на бензине, и это учитывая, что дизельное топливо дешевле.
Вообще, исходя из затрат на производство дизтоплива, оно должно стоить в 2-3 раза дешевле бензина, но из-за того, что у нас творится такое безобразие, короче…
И третье - момент на низких оборотах у дизелей близок к максимальному, можно трогаться с места хоть на холостых оборотах. Большой момент на низах хорошо помогает в преодолении препятствий.
Да, ещё и четвертое - дизельный двигатель более экологичен, чем бензиновый. Уровень CO очень мал, а сажа и дым вылетают только на неисправных и плохо отрегулированных моторах. Меня тут остановили недавно, думали на бабки развести, не тут то было…
- Но зимой как? Тяжело, небось, заводишься?
- Не. Предпусковой подогрев топлива. Присадки можно. Вообще многие думают, что зимой с двигателями этого типа могут возникнуть какие-то проблемы из-за холодов. Чушь собачья. Можно задаться вопросом: «Почему жители населенных пунктов за полярным кругом или в глухой Сибирской тайге предпочитают дизеля бензиновым двигателям?»…
- Давай зададимся? – спросил я. Было интересно слушать.
- Тут нечего и задаваться. Летнее ДТ замерзает примерно при -10..-15 градусах, зимнее ДТ при -35, арктическое ДТ при -50. А у нас таких температур не бывает. Но даже если оно замерзло, существуют способы запустить двигатель. Также есть множество устройств и хитрушек для подогрева топливной системы: от фильтра до подогреваемого топливозаборника в баке, как у меня. Вообще, если очень холодно, то дизель можно и вовсе не глушить - расход на холостых оборотах минимальный…
- Вижу, ты разбираешься в моторах. Но скажи, как можно ездить на таком старье? Какого она вообще года?
- 92-го.
- 1992-го. – Я присвистнул. - Это же ей 15 лет почти. Неужели нельзя купить что нибудь поновее, хоть и дизельное.
- Вы что, - замахал руками шофёр, - она как новая. Я недавно её перебрал всю, она ещё и меня переживёт. Она почти не ломается. Вообще это удивительный автомобиль. Прежде всего, отличается он типом кузова, нехарактерным для данного класса. R25 - один из немногих хэтчбеков представительского класса, к тому же с прекрасной аэродинамикой Сх=0,28. На нём президенты ездили. Немаловажным преимуществом в наших условиях эксплуатации является и то, что кузов оцинкован. В свое время компания давала на него 7-летнюю гарантию от сквозной коррозии. Я когда её рихтовал, то ржавчину встретил там, где был повреждён цинковый слой, например, на арках крыльев после многолетних «бомбардировок» камнями, грязью и песком. Вообще в этой машине применено множество передовых решений, которых не встретишь на ее одноклассниках того времени. Чего стоит лишь бортовой компьютер, - он любовно показал на какую-то хреновину, - оснащенный синтезатором речи и сообщающий о всевозможных неисправностях и незакрытых дверях! А салон? В салоне так просторно, что на заднем ряду, - он показал большим пальцем назад, - можно сидеть, даже положив нога на ногу. А багажник? Его объём 442 литра. Это не мало. А если мало, то при необходимости его можно увеличить до 1238 л, сложив задние сиденья. Еще один фирменный штрих - крышкой багажника хлопать не нужно - опускаешь ее на уплотнители, и она мягко закроется сама при помощи специального электромоторчика. И это на машине, разработанной еще в 1984 году! – Он ласково погладил руль. - Таких «наворотов» тогда и в помине не было даже у лидера представительского класса - Mercedes W126…
Мне не нравилась машина, это была просто телега с глушителем – рыдван редкий, но мне нравятся люди, подобные люди, специалисты в своём деле и энтузиасты.
Так на тихой волне мы добрались до Борисполя. Парень всучил мне визитную карточку, однако не с номером своего агентства, а со своим мобильным. Отнекиваться не было времени, и я, поэтому, принял саморекламу. Любопытный эпиграф был вытеснен «Любая езда платежом красна. Эх, прокачу». Ниже шёл телефон «8-050-534-73-15» и контактное имя «Тихон».
- Спасибо, Тишка, - поблагодарил я и расплатился.
- Вообще, когда вернетесь, можете перезвонить мне. Обойдётся дешевле, чем если такси взять здесь, в аэропорту. Это правда. Верьте мне.
- Я верю вам, Тихон, - сказал я.
Тихон козырнул и умчался.
Я улетал первым рейсом. Благополучно пройдя досмотры в 7 а.м., Боинг уже выруливал на взлетную полосу. Мы ехали долго, я уже начал беспокоиться, что пилоты в Москву решили посуху, наконец, Боинг замер видимо ожидая команды на взлёт диспетчеров.
В салоне были преимущественно россияне. Я уже чётко различал русскоговорящих хохлов по интонациям и внешность. Что-то во внешности было всё таки отлично, очень призрачная эта была грань, почти фата-моргана, но различия были. Пьяных на борту не было, но с красными глазами шёл каждый третий.
Самолёт вдруг пошёл. Пошел, как вы понимаете с ускорением. Меня вжало в спинку кресла, это логично. А самолёт всё шёл и шёл, воздух за бортом всё сгущался и сгущался, пока его концентрация не стала нужной, потом вдруг оторвался, взлетел. Мне кажется, скорость была в районе 300 км/час. В небо мы уходили под крутым углом, эдак в градусов 30. Новая перегрузка, уже вертикальная вдавила в седушку, беря за горло и закрепощая позвонки шеи. В ушах шум, давление. Я сглотнул. Было неприятно, желудок отягчало. Радовало, что мы не на истребителе. Там можно и вырвать. Мы нынче летели высоко, выше орла, выше туч, выше любых гор, даже теоретически возможных. Мы были очень высоко, маленькой точкой у вас над головой, берегитесь. Мы были невидимы и только белый след за кормой в лазурном небе, долго ещё не рассасывающийся, изобличал нас.
Со временем самолёт выровнял крен на хвост, пошёл горизонтально и только гул турбин причинял неудобства. Лопасти вращались как мельничные, интересно, что будет, если они перестанут? Жаль все-таки, что судно не оборудовано ещё и реактивными движками. Тогда б в Москве я был со скоростью звука, нет быстрее, представляете? В принципе я не пеняю на то, что долго – вовсе нет, до Москвы рукой подать, но мне приходиться иногда добираться до отдалённых, заморских стран и тогда такие путешествия пытка. Десять-двенадцать часов на борту, не встать, не выйти – это мышеловка. В таких странствиях начинаешь завидовать…Ну почему мёртвым? Ну почему сразу мёртвым? Vice versa, живым. Ещё просто не рождённым. К их услугам гравицапа, а не архаичный самолет, мало претерпевший изменения со времён братьев Райт.
Мы были над Курском, судя по остановившимся часам, где-то над курской магнитной аномалией. По мере приближения к Москве кошки на душе начали просыпаться; гадко становилось на душе. Да ещё и рана на голове уже вроде затянувшаяся, напомнила о себе пульсацией. Ну как вот так всё через… не хочу сказать грубое слово, не хочу прослыть грубияном, но на ум приходят синонимы только сходные. Дочь, Катенька. Кто бы мог подумать. Но я думал об этом, я обмозговывал. Я подсовывал ей литературу, но я знал, они плохо читают сейчас, чувствовал что надо словами, что надо объяснить, провести беседу, но не разъяснительную, а по душам … знаете, просто по душам, но всё упиралось в то, что я мужчина, а она женщина. Я не знал, как объяснить ей доходчиво, откуда дети берутся, я не смог подобрать слова. Как известно детей не находят в капусте, их не сбрасывает аист. Я что хочу сказать… Киндер - не должен быть сюрпризом, это должен быть спланированный шаг, это большая ответственность, помимо всего прочего. Если хотите знать моё мнение, то с высоты прожитых лет я вижу, что это самый ответственный шаг в жизни. Ибо это человек, просто маленький – не игрушка, это понимать надо. Но разве ты понимаешь что либо в 18 лет? Скажу по правде мне не всё понятно и с высоты прожитых лет. Но тем не менее. Так почему не работают с ними в школе, почему логопед есть там, а сексопатолог нет? Всё это, конечно, будет ими подниматься на смех, а то и в штыки, по себе знаю. Но должен же быть какой-то выход. Что мне прикажете сейчас делать? Abort? Это вредно для здоровья. Retry может и не получится. Рожать? Теоретически можно. Но психика неуравновешенна, мамка ещё сама дитё, отец доподлинно неизвестен, или какое-то мурло, не создана ячейка общества. Чревато распадом, в лучшем случае полураспадом, младенец рискует быть предоставлен сам себе. Допустим, я его выращу. У меня есть, допустим, возможности. Но что это будет за человек, это ж ведь не репа. Сомнительных моральных качеств это будет человек, вот что. В неустойчивых ячейках, как правило, вырастают социально неустойчивые типы. Это, конечно, может случиться и в образцово-показательной семье, мало ли соблазнов для юношества. Много. Наркотики, компьютерные игры, азартные игры, шоколад, увлечение противоположным полом, своим собственным, деньги, лучше всего шальные и самое главное желание быть круче любой ценой. Цена эта бывает слишком высока и для индивида самого и для родителей также. Сами родители всегда далеки от идеала. Антагонизм опять же. А примирение наступает только лет в 30 и то далеко не всегда. Я не говорю уже о том, что это сделает меня без вины виноватым, а из мужчины в самом рассвете сил – закоренелого деда.
Так думал я, старый повеса, летя в Москву. Чем больше я думал, тем меньше я знал, что делать. Сердце разрывалось в разные стороны и поэтому было бесполезно, а ум подсказывал что поживём – увидим. Логика воплощала в тесные временные рамки это расплывчатое «поживём» - часа через два. Как только буду на месте. А туда нужно ещё прибыть. Я сел, а это от меня уже не зависит. Это случай, судьба. Может, сидит в «экономе» сейчас какой-нибудь чучмек, вскочит, и с криками «Аллах акбар» рванёт на себе пояс шахида - в последнее время пошла мода сводить религиозные счёты уже и в самолётах. Может запал и не сработает. А если да, что тогда? Кстати, заметили рифму?.. Я продолжаю. Не судьба. Или судьба. Но не стоит уповать на сугубо судьбу, извините за тавтологию здесь и везде. Судьба любит предприимчивых, активных, а вот рок - фаталистов, пассивных. Нужно проверять тщательно багаж в аэропорту, давать обнюхивать его собакам, просвечивать подозрительных субчиков на рентгене, задавать каверзные вопросы. Но всё равно это судьба. Всё туда входит. И даже ещё не рождённые. Но это если забегать наперёд, а если нет, ты сам кузнец своего счастья, так куй его. Только смотри, чтобы не выковалось несчастье.

*****

Боинг украинских авиалиний приземлился в Шереметьево по расписанию. В принципе я был в Москве.
Я раньше жил в Лианозово, но сейчас живу в Куркино. У меня там коттедж. В него я входил довольно скоро.
Экономка встретила меня у порога.
- Ой, Александр Сергеевич, вы приехали?
- Потом, Антонина, потом. Где Катюша?
- У себя, Александр Сергеевич. Спит ещё.
Я тихонько вошёл в детскую. Да, дочь ещё спала. Плюшевые мишки, такие же зайчики, часы в виде красного сердца были здесь… У меня снова сжалось сердце. От неё пахло ребёнком, пахло ещё совсем дитём. Даже сон и тот не трогал её чистого лица. У меня сжались кулаки. Как посмел какой-то мерзавец … Найду - убью. Что-то хрустнуло у меня под ногой. Но то была не половица, то оказалось девичьей заколкой для волос. Хотя нет, то оказался игрушечный хомячок, я раздавил ему стеклянный глаз.
Звук разбудил мою девочку, но я жалел об этом. Она сонно протёрла ладошками глазки. А глазки в мать…
- Папа, ты?
- Я, - улыбнулся я и присел на краешек кровати. - Я приехал.
Она ещё раз протёрла глазки и оживилась.
- Ой, папка, ты приехал. – Она потянулась ко мне. - Хай, папа.
- Хай, доча.
Я обнял её и чуть не зарыдал. Чтобы она не видала этого, чтобы она не засекла разводов на моём лице, мне пришлось уткнуться глазами в пижаму. Но слезы могли намочить ее, и она могла обо всём догадаться, поэтому нужно было брать себя в руки, а как? Нужно думать о чём-то отвлечённом. И хотя это было нелегко я начал заставлять себя думать о недвижимости, особенно московской.
Она скоро отстранилась и легко, как спортсменка, спрыгнула с кровати. Я залюбовался ею… Стройный стан как когда-то у её матери, округлившиеся члены легко угадывались под бесформенной пижамой. Это добро, оно приваживает всяких проходимцев и я не могу их отвадить, потому что не на месте. Я за тридевять земель, чёрт…
Я громко ударил кулаком правой об ладонь левой.
- Пап, что с тобой? – испугалась дочь.
- Ничего, Катюша. Муху прихлопнул. Скажи мне, как ты себя сейчас чувствуешь? Не тошнит?
Она на мгновение задумалась:
- Нет.
- Нет, да? – я задумчиво рассматривал её.
- Ну, да… Папа, выйди, - вдруг попросила она.
- Зачем? – спросил я бездумно.
- Мне нужно одеться.
- Да, да, конечно, - пробормотал я.
Конечно, это было лишнее. Я помню её совсем крохой, и она тогда была абсолютно, совсем голенькой. Я знал, что у неё родинка в паху. Я не раз подмывал её, я был с ней в тот момент, когда у неё впервые пошли месячные, случайно конечно, но растеряно подошла она именно ко мне. Опять кулаки мои инстинктивно сжались. Не только я, не секрет это больше. При мысли, что ещё какой-то фуфел знает об этом, я готов был разорвать его своими собственными руками. Это семейная тайна – так унеси её с собой в могилу, гад. Конечно, понимал я и другое. Так не может продолжаться вечно. Она взрослеет, я старею, кто-то перехватит её рано или поздно. Но лучше поздно. И лучше чтоб это был не фуфел, а стоящий парень, а так одни фуфелы. А может она права. Может я излишне нетерпим к молодёжи. Может это всегда так. Конфликт отцов и детей как клиническое явление был описан Тургеневым ещё в 1862. Но я то не был таким. Хотя помню, когда я пришёл к родителям матери дочери, помню, тесть был очень недоволен, что я в джинсах. Но они не были порваны – ничего, новьё – я за них полполучки отдал, просто тогда отцы не любили джинсы как таковые. Конфликт поэтому вышел на ровном месте. Правда, не только из-за этого дулся ещё на меня тесть. Ему ещё долго не нравились, видите ли, мои усы и длинные волосы. Но волосы, прошу заметить, чистые, а усы подстриженные и по форме нормальные, без выкрутасов. А сейчас такое отпускают, такое выбривают, брови выбривают, у одного птенца видел. А на голове что? У одного гребень как у ящера, у другого негритянские косички, у третьего лысый череп и чёлочка. А одеваются как? Вразнобой, да такой, что просто теряешься. Один в «коже», другой… Взять деним, например. Всё бы ничего, но у одного кренделя я карманы «лопаткой», какие в моё время на ягодицах брюк, на спине куртки видел. Зачем они там, непонятно. Что туда ложить и как дотянуться – вот в чём вопрос…
Когда Катюша вышла, я поджидал её снаружи. Она выпорхнула из комнаты стремительно и наткнулась на меня, вздрогнув.
- Фак, папа, - с чувством произнесла она. – Что ты здесь делаешь?
- Ты в туалет не хочешь? – извинительным тоном пробормотал я, протягивая ей тест.
- Уже хочу.
Я проводил её до уборной и, предупредительно открыв двери, предупредил на всякий случай (видите, опять тавтология, но клянусь честью, это без умысла, это случайное наложение; так вышло):
- Я здесь подожду.
Я похаживал возле уборной. Что-то дочери долго не было. Я начал уже волноваться, как она вышла.
- Ну-с? – нетерпеливо проговорил я, протягивая руки.
- Я ж тебе говорила.
Я взглянул на палочку:
- Постойте, а почему чёрточки две? – спросил я, глядя на две зловещих розовых полоски.
- Двойня.
- Как двойня, - вскрикнул я, чувствуя как ёкает сердце.
- Повёлся, папа. Одна чёрточка контрольная. Это шутка.
- Как ты можешь таким шутить?! Поехали.
- Куда? Жрать хочу – не могу.
- Доча, ну что это за жаргон? Можно же сказать «я голодна» или же…
- Ой, папа, не тошни. Лучше скажи Антонине, пусть похавать сделает.
Я и сам почувствовал, что голоден. Я забыл об этом. На пустой желудок всё хуже решается. Действительно, можно и перекусить. Я сделал необходимые распоряжения Антонине Юрьевне.
- Ну, как обстоят дела в институте?
Она беспечно болтала начинающими стройнеть ножками под столом. Я удивился, честно говоря, её беспечности.
- В «Плешке»? Сессию сдаю.
- Надеюсь, на отлично?
- В общем-то, да. Только… Короче экзему по филос…
- Катька, - вскричал я. – Ты, доченька, постарайся всё-таки фильтровать базар. Кусок же в горло не лезет!
- Сорри, пап.
- Так то лучше. А что же насчёт экзамена по философии? – спросил я, беря в руку большой кусок Антонининого яблочного пирога. Уж очень он у неё вкусен. Просто бесподобен.
- Да препод завалил. Конкретный Трезор.
- Это отмазка, доченька. Вам бы всё на шару. Учить не пробовала?
- А, облом. Такой неформат!.. Умираю от жажды. Антонина, ещё лимонада. Только льда по децалу.
- А вам, Александр Сергеевич?
- Что? Мне тоже, - рассеяно пробормотал я.
«И в самом деле, - задумался я, - зачем будущему финансисту философия? И впрямь неформат. Бабкосшибание одно… Кстати…»
- Антонина Юрьевна, пойдите там, мне кажется, в уборной мы свет забыли потушить. - Она кивнула и ушла. Я твёрдо посмотрел на дочь. – Она жаловалась на жалованье.
- Она всегда чем-то недовольна, жалуется, - скривилась она.
- И всё-таки? – Мне был неприятен этот разговор, но он был необходим.
- Филки кончились.
- Как кончились?! – удивился я. - Я же давал тебе две «штуки».
- Ну, дорого всё, папочка.
Ну что здесь скажешь? Это была правда. Дороговизна сейчас страшная.
Я взял салфетку и вытер губы:
- Поехали, Катюша, съездим в клинику?
Болезненная гримаска исказила её чистое личико. Она замешкалась.
- Терпеть не могу врачей. Напрягают.
- А больно не будет, - возразил я. - Сделаем УЗИ и всё.
- Что такое «узи»?
- Ультразвуковое исследование. Больно не будет. Ты будешь лежать и всё.
Ещё пять минут мне потребовалось, чтобы уболтать её ехать. Ещё пару минут заняло найти Антонину и отдать ей жалованье – она как раз проверила свет и спускалась.
Мы пошли в гараж: я и Катя. Когда я открыл заветную дверь, при виде моих малышек у меня радостно затрепетало сердце.
У меня Maserati. Maserati Quattroporte и Bugatti. Bugatti у меня Bugatti EB 112. Ещё у меня есть Lamborghini Murcielago 2004 года выпуска, но это отдельная история. Как вы понимаете, это всё спорткары. Я не колебался ни минуты, на чём ехать. Выбор падал на Мазерати. Конечно, можно выехать и на двух остальных. Однако это не просто средства передвижения, это иконы (иконы автомобилестроения), это роскошь; нужны определённые обстоятельства. Я иногда выезжаю на них. Но это не простая поездка. Взять хотя бы последний индивид.
Передний план - квинтэссенция агрессии, с внушительными воздухозаборниками и не по-доброму смотрящими блок-фарами. Вид сзади - ощущение истребителя, стоящего на взлетной полосе и ждущего лишь команды к старту.
Когда после короткой молитвы я выезжаю за ворота, в салоне стоит рев, как во время брачной ночи саблезубых тигров. Короткий взгляд в зеркало заднего вида - и ты видишь источник этого звука. 12 цилиндров выплескивают наружу жар алюминиевого сердца, и это марево закрывает собой картинку в кильватере. Пара минут - и в наружных зеркалах происходят существенные изменения. Это начали открываться два огромных уха-воздухозаборника, поскольку мотор уже подошел к температурному пределу, задыхаясь от нехватки кислорода.
Двигатель - это вовсе не двигатель, это 6,2-литровая установка, где рабочий объем каждого из 12-ти цилиндров составил около полулитра, а мощность - почти полста "лошадок". Попробуйте представить, что такое 580 л.с. и 650 Нм крутящего момента на полторы тонны веса? Это не двигатель, а катапульта, выстреливающая автомобиль до сотни за 3,8 секунды! Даже если вы не беременны, даже если не страдаете расстройством желудка гигиенический пакет всегда уместен.
Оцените также саму ширину колес, после чего станет ясно, что Murcielago вполне может сойти за инструмент для небольших дорожных работ. Передние имеют размер 254/352 R18, а задние - 335/30/2R18. Утрамбовать асфальт на подъезде к даче? Легко! Слишком тесно этой машине в городе!
Поэтому я выезжаю за город, и только на МКАДе и то лишь, на отдельных её участках даю, что называется, просраться. Но максимума мне не удавалось достичь никогда, тем более что максимальная скорость ограничена электроникой на отметке 328 км/час - и тут Murcielago не уступит некоторым болидам "Формулы-1". А вот расход топлива колеблется в пределах 15-30 литров на 100 км. Однако думается, что человек, способный отдать за этот суперкар свыше $270 000, может позволить себе не экономить на бензине. Так и я.
Ни минуты не жалею я о потраченных деньжищах и на таком отрицательном фоне, как нерадивость сборки. Через двадцать минут после моего первого выезда, после того как я её приобрёл всеми правдами и неправдами, на машине обвалилось внутрь стекло водительской двери, и я, не зная ругаться ли мне или умирать от хохота, вручную, ладошками, вытаскивал его на место, отсоединив разъем от клавиши стеклоподъемника. Время от времени сама собой разевала "пасть" пепельница на центральной консоли - точность подгонки зазоров и замков на Lamborghini ой как далека от совершенной. Но, хотя, это может быть и не нерадивость, а, например, издержки ручной сборки, я сказал себе - это южный темперамент, а машина темпераментна, что ты. Просто бестия.
Как вы понимаете, последних два суперкара мало подходили для нашей с дочерью задачи: просто попасть из пункта «К» в пункт «Ж.К.». Для этой цели больше подходил первый суперкар – Мазерати.
Ещё по молодости я знал одно заведение – туда и поехали. За двадцать почти лет здесь почти ничего не изменилось – заведение было государственное. Можно конечно обратиться в частную клинику, но доктора там все отсюда. Подрабатывают. Но если здесь они лечат, обязаны лечить, то за ваши деньги там только находят болезни. Возможен парадокс: больше денег – больше болезней. Это не каждый знает, но частная больница находится на самоокупаемости, а прибыль? Не хочу чернить все клиники подряд, но приходится. И всё же они будут существовать и пускай. А вот против частных прокуратур, частных судов я категорически против.
Мы поднялись на второй этаж, и пошли по коридору, уставленному по краям кушетками с сидящими на них женщинами, изредка попадались и парни при них, тише воды ниже травы. Я же уверенно шёл по коридору, словно по доброму знакомому, попутно разглядывая и вчитываясь в таблички на белых дверях. Наконец я нашёл нужный кабинет и с ходу хотел толкнуть дверь, как услышал резкий окрик:
- Вы куда, мужчина?
Я обернулся. На кушетке сидела большая очередь и пожилая беременная, дама с пузом, лет сорока, ставила мне вопрос.
- Спокойно, девочки, - выставил я правую руку пятернёй вверх, предупреждая дальнейшие вопросы и галдёж, - защита прав потребителя. Поступил сигнал, - хмуро продолжал я, - о злоупотреблениях на УЗИ, проверяем. Это тоже из отдела контроля, - указал я на дочку. – Жалобы на узиста есть?
- Там узистка, - сказала одна из посетительниц, совсем ещё девочка, чему-то улыбнувшись.
- Жалобы на узистку есть? – строго спросил я её.
Девчонка стушевалась, а вместо неё ответила крайняя дамочка, та, что воспрепятствовала моему проходу.
- 250 рэ берёт, сука. Такая подлюка…
- Спокойно, мамаша. Разберёмся. Есть кто внутри помимо?
- Есть одна, - донеслось из очереди, не заметил откуда.
- Подождём, пока выйдет, - обратился я к дочке. – Неудобно.
Ждать, слава богу, пришлось недолго, поскольку старая начала рассказывать о злоупотреблениях не только на УЗИ, но и в других кабинетах: кабинетах осмотров, процедур, анализов и даже туалетах.
Молодая симпатичная женщина с животиком вышла с глуповатым, добрым, светящимся и инфантильным выражением лица, какое бывает у большинства беременных, а мы с дочерью вошли.
За столом сидела немолодая плоская врачиха, - карга в халате, иначе не скажешь, - с такой тоской на физиономии, с таким видом, словно человек человеку враг, что даже я невольно утратил часть апломба. Всем своим видом она как бы говорила: как вы меня все … Она даже на нас не посмотрела.
- Нам бы УЗИ матки. На беременность.
Она так нехотя повернула ко мне голову, словно шею давно не смазывали. Посмотрев на меня как на своего личного врага, она буркнула:
- Давайте направление.
- Сейчас. - Я полез в карман.
Увидев купюры, она со вздохом бросила их в ящик стола.
- Выйдите, - произнесла она.
- Нет уж. Я останусь.
Она подняла голову и снизу вверх через дымчатые очки посмотрела на меня.
- Это что, ваша любовница?
- Это дочь, Катенька.
- Ну так выйдите.
- И не подумаю.
Она с томным вздохом повернулась к дочери:
- Ляг сюда, на кушетку.
Я сделал знак Катерине, чтобы она легла.
- Полотенце есть? – спросила кикимора у меня.
- Зачем? – не понял я.
Яга, тем временем, не ответив, намылила пузико моей дочери и стала водить какой-то бедой, напоминающей мышку.
- Кишечник опорожнить надо было, - процедила она.
- Да, беременность есть, - через время процедила она.
- Срок? – быстро спросил я.
- 5 недель. Где-то.
- Распечатайте.
- Негативные факты подтвердились, - сказал я, когда вышел. - Медицина у нас бесплатная. Я этого так не оставлю.
На улице я нервно закурил.
- Не больно было? – спросил я Катюшу.
- Нет. Было прикольно.
- Вот видишь, а ты боялась, - говорил я, затягиваясь. Я выбросил сигарету:
- Послушай, Катюша, а где этот Кирилл обретается? Где его можно найти?
- А зачем тебе? – нахмурилась она.
- Ну, поговорить хочу.
- Саша, не надо.
- Не переживай, Катя, мне просто нужно узнать его планы.
- Сейчас он спит, - безразлично сказала она. - Вечером в клубе играет.

*****

Никогда я не был в ночном клубе, потому что ночью я сплю. Но иногда, когда у тебя дети, приходится быть и совой, хотя я врождённый жаворонок.
Приехав домой, немудрено, что скоро, ближе к вечеру, меня сморило и я, выражаясь молодёжным языком «отбился в горизонталь», то есть лёг соснуть. Многие могут укорять меня в том, что я использую нелитературную, ненормативную лексику, но что поделаешь, если она ходит. Литературная же речь ходит в народе мало, она вообще там не ходит, она не ходит даже в кругу литераторов. Так что это «латынь».
Разбудил меня в ноль часов будильничек мобильного телефона. Кругом темнота, тишина - я не сразу понял, что от меня хотят. Потом я вспомнил всё и встал. Спать хотелось неимоверно, но что ни поделаешь ради дочери. Со стоном я пошёл в ванную чистить зубья. Все в доме спали.
Хотя я и не бывал в ночных клубах, но слышал о таких понятиях как фейс-контроль и дресс-код. С лицом, я часто слышу, у меня всё впорядке, а вот с одеждой могли и забраковать. Мне кажется, туда нужно нечто аляповатое, броское. Беда в том, что последнее время, лет десять, я ношу классический деловой стиль. Уместен ли он в ночном клубе ночью – вероятно, нет. У меня не плохое воображение, и я представил себе: вот я подхожу ко входу а мне в лицо смеются и говорят: «Ты бы ещё цилиндр одел». С котелком сострить могут. И внутри я буду как бельмо на глазу. Там молодёжный контингент, необходимо слиться. Что же делать? Постойте. Я щёлкнул пальцами – это вариант. Дело в том, что пару лет назад я отдыхал на Гавайях, и у меня сохранилась купленные там тенниска и сандалии с открытой пяткой с тех времён. Я пробыл там неделю, а кроме Гавайев я эти вещи не носил – они были новыми.
Московская ночь отличалась от киевской. Она была менее тёмной и на час сдвинутой. Подкрепившись тайком из холодильника, я тихонько пошёл в гараж. Завести машину здесь, значит разбудить весь дом, и я принял не слишком мудрое решение выкатить её из ангара. Открыв дверцу, и налегая на дверной проем, я почувствовал, как теряю силы. Если бы это были «Жигули», то я до самого клуба мог бы их не заводить. Но это была ««Волга»», это была мазерати, это был большой пятиметровый седан да ещё с полным баком, который я долил 98-ым октаном на обратном пути с женской консультации, не подумав. Очень тяжело было тащить 400 мёртвых лошадей. Спасло меня то, что за воротами начинался небольшой уклон, и матушка-Земля приняла большую часть моих усилий. Теперь бы остановить флагмана итальянского автомобилестроения. Даже с выключенным холодным двигателем он шёл резво. Можно конечно тормозить подошвами, забегать наперёд, толкая в обратном направлении, кидать под колёса «башмаки», но по счастью имеется в автомобилях и другая возможность для цивилизованной остановки – ручной тормоз. Вообще то он не особо предназначен для этого. У него есть другое название «стояночный тормоз» и я сорвал его. Переведя дух, я завёл сеньору. Поворот ключа выпускает на волю сытое урчание. Двинув маленький рычажок не глядя (там лишь два положения – «вперед» и «назад». Переключает же передачи автоматика или пилот с помощью «лепестков» под рулем – как в Формуле 1), я слегонца нажимаю на газ, стараясь не будить окрестности.
Теперь уже 400 лошадей, а если быть точным, то 400 и одна лошадка тащили меня. Я не поганял их, и только откатившись с километр, я не смог отказать себе в удовольствии - перехожу в ручной режим управления коробкой – вперед! Не отрывая рук от баранки, врубаю следующую передачу за передачей. Вот это друзья кайф, вот это полёт! Держу пари, даже Гагарину такого не снилось.
Прибыв на место к часу ночи, я осмотрелся. Не заметив ничего подозрительного, я решительно направился к ночному клубу. Побольше цинизма – люди это любят. Вот мой девиз.
- Ты куда, кореш? – окликнул меня охранник возле самых дверей.
Я не люблю фамильярности с детства.
- Тамбовский волк тебе кореш, - проворчал я. - Пусти. Позажигать хочу.
Он удивлённо окинул меня взглядом с ног до головы.
- Ты уверен, что вам именно сюда?
- А в чём собственно дело?
- Одеты вы как-то странно.
- Не вижу никакой странности. Это мода.
- Да, но эти попугаи на пальмах и эти говнод… Одежда должна быть клубной, понимаете?
- А это что, по-твоему? Ты что, не вдупляешся? Вся фишка как раз в том, что попугаи – на пальмах. Андерстуд?
- Фишка? – услышал он знакомое слово. – Вы уверены, что это не голимый отстой?
- Не тупи, кореш. Это мейнстрим.
- Ладно, приятель, я вас пущу, но только потому, что вы опрятно и более или менее чисто одеты. Этот прикид вызывает у меня опасения.
Я не хотел с ним дальше препираться, часть задачи была выполнена, и я хотел уже ступить на территорию клуба, как он снова придержал меня:
- Постой. А билет?
- А что, вход платный? – удивился я.
- А какой?!
«Ну и дела, - подумал я, заплатив 200 рублей ни за что, ни про что. – Как в Мавзолее».
Сразу как я попал во внутрь, на меня дохнуло спёртым, потным воздухом. Здесь царил полумрак, а также мрак. Проект интерьера составляли какие-то металлоконструкции по типу морской нефтяной платформы, только вот с чудовищными рисунками граффити и обилием зеркал.
Сразу что я увидел, так это дискотеку. Море колышащихся тел под громкую музыку неизвестного мне направления выкидывали такие коленца, словно их било током. Причём танцующуе танцевали не друг с другом, а сами по себе, что меня удивило. В бытность мою молодым, танцевали попарно. Правда, увидел я краем глаза, как две лесбиянки тёрлись друг о дружку и целовались. Причём без всякого зазрения совести, не обращая внимания ни на кого, словно они были тут одни – им было хоть бы хны. Публику клуба насчитывали молодые люди, в основном очень молодые. Тем странней было увидеть несколько мужчин такого возраста как я, которые колбасились на танцполе. Это было печальное зрелище. Животы прыгали вверх вниз, как не по девичьи полные груди профессиональной танцовщицы клуба рядом, но там была своя эстетика, здесь же была одна патетика; их сиськи были немногим меньше.
Я пошёл дальше. Завидев отделаный ониксом и оборудованный светящейся стойкой бар, я в каком-то трансе приблизился к нему. Тряхнул головой, отгоняя транс.
- Где Кирилл? – крикнул я барменше.
- Какой Кирилл? – крикнула она.
- Кирилл. Он здесь играть должен.
- Он резидент?
- Что?
- Он здесь постоянно играет?
Я не знал этого. Может постоянно, а может и нет.
- Вероятно.
- Тогда это, наверное, Котяра.
- Где мне найти его?
- Попробуйте в чиллауте.
- В чиллауте? А где он?
- Там.
- Где там?
- Там. Прямо и наверх.
- Спасибо.
- Выпить не хотите?
- Хочу, но не могу.
Я прошёл прямо, потом поднялся, как мне сказали наверх по лестнице и увидя дверь, я толкнул её. На меня пахнуло дымом, словно здесь был пожар. Дым был необычный с каким-то неясным букетом, и я закашлялся. Играла музычка. Отступать было некуда, и я переступил порог. Присмотревшись, я увидел, что это комната. Небольшая, в стиле «Восток». На низком восточном диване я увидел двух лежащих девок и парня между ними. Я понял причину пожара – парень курил кальян.
- Котяра? Кирилл Котяра? – спросил я у единственного существа мужского пола, что был здесь. Только с натяжкой он был мужчиной. Обращало на себя внимание и то, что он был одет в вязаную шапку без помпона и кеды.
Неожиданно девчонка, что была по правую руку, открыла глаза и визгливо и громко рассмеялась – а я то думал, что она спит. Парень, даже не пошевелившись, продолжал сосать кальянную трубку, причём в сосуде слегка побурливало.
Не дождавшись ответа, я сказал:
- Я повторяю вопрос. Ты Кирилл Котяра?
Чувак в шапке, наконец, оторвался от трубки и передал её лярве справа. Это её успокоило. Прильнув к чубуку, она перестала надсадно смеяться. Парень, наконец, сфокусировал взгляд на мне. Посмотрев несколько секунд на меня, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую, он отрицательно помотал головой. Ещё через несколько секунд я услышал его голос:
- Диджей Котяра. А ты кто такой?
Всё было ясно, - я уже повернулся, чтобы уйти, но вовремя передумал, - но не совсем.
- Александр Сергеевич… - быстро представился я.
И снова беспричинный смех напал на девчонку справа. Хохот сотрясал её небольшое не сформировавшееся полностью ещё тельце, и от этого она выронила трубку, но Котяра поднял её и вставил себе в рот.
- Ты знаешь девочку Катю? – продолжал я, стараясь не обращать внимания на этот сатанинский смех.
Смех услилися и перешёл на лай. Ещё немного и девица захлебнётся им. Нервы мои не выдержали:
- Заглохни, соска, - прорычал я.
Это возымело действие. Что в её горле клокотнуло, и она перестала визжать, сделавшись внезапно серъёзной, как теорема. Котяра расслабленно продолжал тянуть дым. Он, похоже, и не думал мне отвечать. Я уже хотел подойти и тряхнуть его и вытрясти всё, как внезапно ожила бездыханная доселе девчонка по левую руку. Резко открыв глаза, и указывая на меня пальцем, она сказала:
- Я вас знаю.
- Откуда, чамора? – повернулся я к ней.
- Видела на фотке у неё дома.
- Так-с, - протянул я. Кое-что прояснялось. - Ты вступал с ней в интимные отношения, козёл?
Котяра даже на меня не посмотрел. Я заподозрил неладное:
– Ты слишишь меня, козлина?
Котяра поднял на меня глаза. Они были непрозрачны и часто моргали. Из наркотиков я потребляю только алкоголь и никотин, - как же сразу до меня не дошло. Этот букет на входе – это наркотик. Не знаю какой, но, полагаю, конопля или гашиш. Так вот в чём дело. Сделав два энергичных шага, я легко вырвал кальян из скользких лап Котяры.
- Отвечай, тормоз, - рявкнул я. – Ты трахался с моей дочерью, Катенькой?
Котяра посмотрел на кальян в моих руках и потянулся за ним, но не дотянулся. На лице его выразилось беспокойство, как на глади пруда ветровая рябь, блеснули первые капли пота. Он повернулся к девице слева и что-то невнятно, как заклинание, пробормотал.
- Он говорит, что кинул палку и что отдайте дурь.
- Что-о-о?! – едва смог выговорить я. Я был в шоке. Я отшвырнул кальян, и он с треском ударился об стену. – Ах ты чмо такое, ах ты мразь. Это я тебе сейчас кину палку. - Я схватил его за потные грудки и занёс кулак над его шапкой. Страх, внезапный ужас исказил его очертания. По бледному невыразительному тепличному лицу дождём потёк пот, капая мне на руки. Глаза расширились, стали круглыми как бусины и он, глядя ими поверх мимо моего плеча, просипел:
- Они идут, они наступают. Спрячьте меня.
От неожиданности я выронил его. Он забился в конвульсиях как гадюка, из которой хочешь выдавить яд, и полез, извиваясь, куда-то под диван.
Девица, которая была справа по руку, снова взорвалась хохотом.
- Тьфу, - плюнул я. – Выродки. А ещё нашим будущим называются.
В следующее мгновение я вдруг почувствовал, как сильные руки бесцеремонно хватают меня под руки. Меня выволокло из чиллаута.
- Что вы делаете? Это их выбрасывать надо. Послушайте, я сам, – крикнул я, но получил тычок под рёбра. Это меня взбесило, и я попытался напрячь трицепсы. Не тут-то было: стряхнуть с себя дюжих вдвое младших парней мне оказалось не под силу. Поэтому мне оставалось только кричать и ругаться. Я помню, как дверь открылась моим лицом и в него ударил свежий воздух, заходя попутно в лёгкие. Меня сильно толкнули в спину и я, не смогши удержаться на ногах, упал и немного проехал по асфальту, содрав себе руки и немного колени.
- Ты мне сразу не понравился, приятель, - услышал я знакомый голос. - Чтоб я тебя больше здесь не видел.
«И не увидишь». Тениска была безвозвратно разорвана на рукаве. Я тяжело встал и осмотрелся. Меня, оказалось, выкинули с чёрного входа – с другого, чем я зашёл.
Я помыл в луже ладони и пошёл искать свою Мазерати.

*****
Я приехал домой, переоделся и помылся… в другом порядке. Сон не шёл. Всю ночь меня терзали смутные сомненья. Меня ломало то в одну сторону, то в другую. Только под утро я принял решение. В девять часов я разбудил дочку.
- Катюша, слушай меня. Нам надо сделать … - замялся я. «Аборт» резало бы по ушам, - прерывание.
- Что?
- Прерывание беременности. Аборт.
- Я боюсь, папка.
- Не надо бояться, девочка. Каждая женщина проходит через это.
- Я боюсь, папа…
- Это не больно, доча. Твоя мать… Это полчаса. Вакуум – это сила.
- Я всё равно боюсь, папа.
- А ты не бойся. А хочешь Мерседес?
- Так у меня уже есть.
- Ах, да. – Я уже и забыл. – Постой, а где он?
- В сервисе. С колесами что-то.
«С колёсами? – подумал я. – А что ж там может быть с колёсами? Впрочем, сейчас это неважно».
- Ну хочешь колье?
- Саша! Это не кульно.
- А что кульно?
- Фенечки.
- Ну фенечки – это ты и сама себе… Погоди. Кажется, я придумал. А хочешь петь?!
- Чего-о-о?
- Песенки. Сейчас очень много твоих сверстниц поёт, Алсу, например. Как тебе, а?
- Кончита! Хотя мысль рульная. Респект, папа.
- Только для этого нам нужно сделать аборт, - нахмурился я. Дочка моя тоже нахмурилась, и я описал ей предстоящую процедуру, преукрасив подробности.
Я поехал, и мы сделали аборт. Дело осложняло то, что сегодня суббота. В государственных учреждениях сегодня только роды и никого нет. Пришлось обратиться в частную структуру. Через час мы подъехали к ней. Я нашёл нужный кабинет. Но здесь была очередь. Судя по агрессивности пациенток, номер с защитой прав потребителя, теми же пожарными здесь не пройдёт. Правдами и неправдами я схватил врачиху, когда она шла в туалет.
- Что вы хотите, мужчина, - испугалась она.
- Мне бы аборт… - быстро проговорил я, не давая ей опомниться.
- Вы же видите, что у нас очередь. У нас по записи. Записывайтесь и приходите в понедельник.
- Нет времени, - доверительно сообщил я.
- У всех нет времени, - огрызнулась она, стараясь вырваться. Я боялся только одного: чтобы она не закричала.
- У меня больше всех нет времени… Очень надо, – и я полез в карман.

Когда через час я, искурив полпачки сигарет, закуривал очередную, дочка плакала у меня в машине.
- Я убила его, убила, - говорила она сквозь рыдания.
- Успокойся, никого ты не убила, - говорил я. – Там был сгусток клеток, клеток паршивых, - вспомнил я Котяру. – Неизвестно ещё что у него за родители. – Но это не вызымало действия. Я вдруг разозлился. Не люблю, когда плачут.
- Ну всё, Катюша, поплакала, пора и честь знать. Так что заканчивай. А чтоб такого больше не было впредь… - я полез в карман и достал пачку, - пользуйся этим. Пускай тот, с кем ты наденет это на свой сучок.
- Что это, папа?
- Презервативы «Гусарские», - играя желваком, красный как рак, но твёрдым голосом вымолвил я.
Она повертела коробку.
- Я угораю с тебя, папа.
«Да ради бога, только не плачь».
Тем не менее, она поплакала еще, но уже без чувства. А скорее по инерции, от жалости к себе, да и перестала. Она быстро забыла об аборте, но зато не забыла о петь.
- Пап, ты обещал, что я буду петь.
- Обещал – будешь, - подтвердил я.
- Ну так позвони.
- Что прямо сейчас, с машины? – с явной неохотцей отозвался я.
- А что у тебя телефона нет? – изумилась она.
Телефон был. Он есть. Ну что ты будешь делать? Порывшись в электронной записной книжке, на ходу я перезвонил своему старому другу, а вернее приятелю.
- Слышал, тебя в Киев сослали, - сказал он, после формальностей, каким начинается любой разговор, в том числе телефонный.
- Я сам уехал, - процедил я, стараясь поскорее закончить этот не относящийся к делу разговор.
- Ну, как там ющенковцы? – не унимался он.
- Ты знаешь, нормальные ребята, только с гонором… Как там у тебя бизнес процветает?
- Потихоньку, Сергеич. Твоими молитвами.
- И заметь: регулярными. Я вот чего звоню, - только и смог я теперь перейти к делу, - ты там дисками занимаешься. У тебя нет связей с музыкальными продюсерами?
- Так я ж палёными, Сергеич.
- Ну и что, всё ж музыка. У тебя нет телефона какого-нибудь продюсера? А лучше всего пары-тройки?
- Ну, вообще то на меня иногда выходят. Я попробую узнать, Сергеич. И тебе перезвоню.
- Перезвони, Серёжа, перезвони.
Серёжа, приятель мой, перезвонил мне буквально через несколько минут, но сообщил телефон всего одного продюсера, вместо нескольких. Правда, он сказал, что это неплохой, разносторонний.
Дочка внимательно слушала переговоры и пристально посмотрела на меня, красноречиво ничего не говоря – а она это может. Пришлось снова браться за неуспевшие потухнуть светящиеся клавиши.
- Алло? – услышал я низкий голос, больше всего что мужской.
- Это продюсер?
- Да.
Я ввёл его в курс дела, уложившись в минуту.
Абонент выслушал меня, раз перебив:
- А она умеет петь?
- Не знаю, не пробовала. А что, это критично?
- Да нет. Просто чем меньше умения, тем больше денег.
- Кой какие сбережения у меня есть… А сколько надо?
- Это смотря то, что вы хотите. Одно дело на песню и клип, другое – звёздочка, и третье - суперстар…
- Ну, допустим песня и клип.
- Несколько десятков тысяч долларов, но сейчас я не могу – занят до августа. Раскручиваю группу «Туберкулёз». Слышали о такой?
- Нет, - сказал я.
- Скоро услышите.
- А если не услышу?
- Значит вы глухой.
- Мы к вам сейчас заедем.
Это парень меня заинтересовал. Я никогда не думал серёзно о том, чтобы моя дочь пела. Но почему я ей это предложил – есть причины. Самая главная – мне не нравится окружение, в котором она пребывает. Оно обладает явно тлетворным воздействием. Институт имени Плеханова тоже ничего не даёт: я не вижу пробуждения особой тяги к знаниям, ей это неинтересно; хотя она его конечно закончит. Так куда направить её, в какую сферу? Какое будущее ей выбрать? Вот об этом я как раз сильно думал тогда, когда не спал. Я тогда придумал это, так как ничего другого тогда мне не пришло в голову. И тогда я придумал это в связи с тем, чтобы большей частью оторвать её от праздного шатания, чтобы перезагрузить, но этот парень меня заинтриговал.
Когда мы приехали, то быстро познакомились, и мне он понравился. Он был чуть старше, чем даже я, несколько уставший, но живой. Он сразу сказал, что меня знает и, не дожидаясь наводящих расспросов, сказал, что видел по телевизору. Затем он повёл нас показывать своё хозяйство. Мы побывали в звукозаписывающую студию, другие подсобные помещения. Везде была масса апапратуры, компьютеров и деятели за ней. Я увидел даже павильон, в котором стояли камеры, свет и снимался клип. Я увидел какого-то худющего очкарика в майке, я думал, что это актёр, но продюсер сказал, что это действующий участник группы «Туберкулёз»:
- Солист группы «Туберкулёз». Лепим из него образ героя-любовника.
- Смешной, - сказал я. Вообще то я думал, что клип завязан на полуобнажённую красивую девушку рядом с ним, что это она солистка, а видите, как просто всё объяснилось. Пожалуй этот ход был козырнее, но меня не покидало ощущение, что где-то я уже это дежавю.
Потом вы увидели молоденькую девчушку. Она как раз записывалась. Она пела довольно бездарно: её голос резал слух.
- Ещё один мой проект. Называется Альбина. Сейчас, как видите, работает над очередным синглом, тоже хитом.
- А с чего вы решили, что это будет хит?
Он посмотрел на меня продолговатым взглядом.
- Мил человек, я в шоу-бизнесе с 89-го года.
- И что? – пожал я плечами.
- А то, что я зубы съел. В переносном конечно значении. Я создал команду. Отличительной нашей чертой является то, что мы не работаем наобум, хит-не хит. Мы создаём 100% хиты, - он опять посмотрел на меня, - шлягеры по старому.
- Как это вам удаётся? – спросил я, не особо-то веря.
- Это нам удаётся очень хорошо. Например, мы давим на психику. Вот психолог. – Со мной поздоровался смурный мужчина в клетчатом твидовом пиджаке и гольфе. - Валерьян Иванович работал с трудными подростками, - большой опыт, - сейчас пишет тексты. Ещё один наш поэт-песенник, Эрнст Захарович, - его сейчас нет, - долгое время занимался маньяками и убийцами, готовит песни для молодёжной аудитории в стиле рок. Хотя и поп у него иногда недурственно получается. Хотя этим занимается наш третий психолог, Пётр Петрович. Так что наши тесты берут за душу.
- А музыка?
- А теперь о музыке. Дело в том, что Вы не найдёте у нас композиторов, рвущих на себе волосы. Упор на технологии. Понимаете, сейчас такие технологии – грех не воспользоваться. Пойдемте, я покажу вам ещё кое-что. – Он весь аж засветился. Грех было отказываться, мы прошли. – Вы спрашиваете о музыке, - говорил он, идя коридором. – Я вам отвечу. Вот, кстати, Леонид, - указал он дверь, проходя мимо, - работал в МФТИ на кафедре физической и прикладной акустики. Сейчас занимается вокалом. Сейчас это его лаборатория, а он алхимик. Он также смешивает ингредиенты. Но ищет он не какой-то неявный философский камень, а вполне осязаемые вещи. Помните Альбину? Как раз он ей подбирает голос – не будем ему мешать. Я уже слышал предварительный звук, одобрил, мы остановились на том, что это будет смесь Бритни Спирс, Софии Ротару, и Монсеррат Кабалье. Ну и конечно немножко её собственного. У меня подобраны лучшие кадры и они решают всё. Леонид также пишет музыку по собственной технологии и программе. И здесь также не обошлось без психологии. В зависимости от задач вы будете плакать или грустить, а от иной композиции Леонида Вольдемаровича – мороз по коже; он всё это умеет. Скажу по секрету технология тоже основана на смешении и на наложении звуков, их проще говоря микшировании.
- А вы не боитесь, что вас упрекнут в плагиате?
- Никакого плагиата. Всё есть семь нот, только в разной последовательности… Доказать практически ничего нельзя. Тут другое. Опасность в том, чтобы не плагиировались наши разработки… Дело в том, из чего состоит звезда? Она состоит из голоса, картинки, мелодии, текста, а также пиара. И мы уделяем большое внимание каждому из этих составляющих, потому что это составляющие успеха.
Попав в конец коридора, мы спустились вниз по ступенькам и вошли в большое затенённое помещение, уставленное зудящими компьютерами.
- Новейший наш проект. Никита, продемонстрируй.
Никита, парень в тёмном халате, лет сорока, кивнул плешеющей головой и заёрзал компьютерной мышкой.
- Прекрасный специалист, - шепнул продюсер, - доцент. На радиорынке его подобрал.
Вдруг из ниоткуда появилась молодая при аппетитных формах женщина, певица с микрофоном в руках. Концертное прозрачное платье в блёстках было на ней, и казалось что я на чьём-то бенефисе, эстраде. Но всё же что-то было не то. Девушка была прозрачной, а не платье было прозрачным. Пошла музыка и певица запела чарующим голосом под чарующую арию. Сильный, вибрирующий голос, отдалённо напомнил мне Тамару Гвердцители. Она не просто стояла во время выступления, но и двигалась в такт, разводила руками, сжимала микрофон, и открывала рот, показывая горло с миндалинами – была как живая. Музыка и изображение на полпесни оборвалась и исчезло, словно ничего и не было. Но оно было, было!
- Вот, создаём виртуальную звезду, - гордо сказал продюсер. – Будет выступать на концертных площадках. Правда, не доделали ещё, но скоро доделаем. Как вам?
- Эффектно, - только и мог сказать я. – Браво.
- Да, у вас тут целая фабрика, - сказал я после комплексных смотрин.
- Именно. Но, несмотря на конвейер, продукт высшего качества. Мы зажигаем звёзды.
- А они не могут погаснуть? - озабоченно спросил я.
- Могут, - не стал утаивать продюсер. - Но для этого и мы. Если она и потухнет, мы вновь её зажжём. А так, то нужно присматривать.
Наконец мы перешли к делу. Сев за стол, мы определили музыкальное направление, стиль. Это оказалось не просто. Дочка называла неведомые мне аббревиатуры вроде RnB, House, Trans, я высказывался больше за песни про несчастную любовь, тогда как продюсер больше молчал. Остановились на попсе, в ходе торгов, но с танцевальным уклоном. Потом речь пошла о псевдониме. Я предложил «Катюша» и на удивление дочь и продюсер согласились.
- Я могу взять её не раньше сентября.
- Хорошо, но только чтоб без интима, понял меня?
- Конечно.
Он провёл менас до самой машины.
- Классная тачка. А вы не хотели бы петь?
- Не испытываю такой потребности, - сказал я, а сам подумал: «Манал я».
- Жаль. Мне нравится ваш образ. Я наблюдал за вами, когда вы были ещё в эфире. Ваша агрессия, ваше недовольство всем, умное лицо и ваш пижонский стиль сейчас выглядит старомодно, но экстраординарно. Народ бы захавал.
- Он и так его хавает.
- Я бы заплатил вам. Подумайте.
- Я подумаю.
Мы отбыли домой. К своему счастью, я увидел, что дочь моя, Катюша, больше не грустит, что она довольна, а что нужно ещё любящему отцу? Чтобы закрепить счастье, я пообещал ей путёвку на Красное море. Она расцеловала меня, и я чуть было не обмяк, не потёк, и большого труда мне стоило выдвинуть ультиматум. Чтобы замотивировать её, я задумал пообещать путёвку в обмен на удачно, хотя бы на «четвёрку», сданные экзамены ну и конечно зачёты. Катюша набульдожилась, но делать было нечего, слово моё строгое.
В принципе мои дела в Москве были закончены. Я заехал ещё кой куда, так как владелец фирмы недвижимости. Не единоличный, к сожалению, а акционер. И вылетел назад в Киев.
*****
Подлетая к столице УССР, мне снова начал чудиться Аким, а ведь в Москве я про него ни разу не вспомнил. То он мне почудился внизу в нагромождениях перистых облаков на первом часу полёта, то в фотографии чиновника Печерской райдержадминистрации, пойманного на взятке, чья фотография красовалась на первой полосе «Киевских ведомостей» и даже в лице стюардессы было что-то акимское. Я дёрнул за рукав блузки проходящую мимо бортпроводницу, но не ту, а другую.
- Дочка, мне бы выпить.
Я выпил немного рому, но ощущение акимского дежавю не только не прошло, а даже усугубилось, его след мне мерещился уже и в этой стюардессе.
«Чертовщина, - подумал я. – Нет. Заработался. Нужно куда-нибудь слетать отдохнуть через месяц-другой».
Я очень обрадовался, когда перезвонил к Васылю, и он гнусавым голосом сообщил мне, что уже «на колёсах». Я велел ему приехать за мной.
Не форсируя события (таможню и пограничников), помня о том, что ему время добираться, я прошёл контроли, тем не менее быстро, и мне ещё пришлось подождать Васыля на улице. Но мудрено ли: время летнее, погожее, дамочки туда-сюда; кстати что-то давно не бывал я с женщиной, хм. Только таксисты надоедали своими приставаниями, принимая за безродного туриста. Но отказать – дело нехитрое. Я стоял, щурился на дам, курил, плевал и было мне так неплохо, что я фактически забыл об Акиме. Наконец прибыл Васёк лихо и хищно припарковываясь у бровки по кратчайшей прямой ко мне. Он выскочил из Лексуса, словно выкинутый катапультой, и бросился ко мне с радостной физиономией, узнав. А он ничуть не изменился. Мне кажется, сделай я лицо чуть попроще, и он полез бы обниматься и лобзать. Но с подчинёнными нужно на коротком поводке, поэтому я сделал неприступное холодное лицо и дал только пожать себе руку.
- Выздоровел? - спросил я, тем не менее, как человек человека.
- Выздоравливаю, - радостно известил Васыль.
- Умница, - похвалил я. – Ну, бери вещи.
Также как и тогда, только месяцем позже, пошли мы в машину. Точно также кто-то мигнул сзади фарами. Но только на этот раз это был однопалубный «Икарус».
- Ну, как вы тут без меня, рассказывай. – Я закурил ароматный свой Davidoff.
- Вы знаете новость, Александр Сергеевич? Акима выгнали.
- Прелестно. – Я благодушно мотнул сигаретиной. Она испустила дымовое кольцо, которое повисло в воздухе. Я взял его в руку и выбросил в окно. Всё, нет его. Вот так-то. Чувствуя нечто, сродни блаженства, я поинтересовался:
- А как вообще обстоят дела в стране, во всём мире?
- Что вы имеете в виду, Сергеевич?
- Политику. Вообще расстановку.
- Не знаю…
- Как «не знаю»? – благодушие ушло. - Ты что телевизор, новости не смотрел, когда болел?
- Телевизор смотрел. Но новости нет, кино.
- Ну как это ты умудрился не смотреть новости? – начал накаляться я. - Тебе что, неинтересно, что происходит в твоей стране, раз не зарубежом? Тебе разве не было интересно, если, к примеру, профсоюз перевозчиков забастовал бы – это по твоей теме?
- Неинтересно. Я водитель. Мне платят, я делаю.
Ну - и дубина. Я скомкал сигарету и выбросил её в окно. Сел. Вы знаете что? Мне были неприятны его слова.


*****

4 июня я вновь смотрел бокс. Дрались наш земляк ленинградец и петербуржец Николай Валуев и заморский боксёр ямайского происхождения Owen Bеck за титул чемпиона мира в супертяжелом весе по версии WBA. Действие происходило в Германии. Бек, конечно проиграл, но не в этом дело.
Всё дело в чемпионе. Речь пошла о Коле. Кто бы мог у него выиграть – ума ни проложу. Судите сами рост 213 вес 151 кило. Это самый крупный боксёр всех времён и народов, это Голиаф бокса. Все остальные супертяжи по сравнению с ним Давиды, причём переболевшие в отроческом возрасте «свинкой». Если по-честному, такой парнище как Николай должен был бы выступать в мегатяжёлом весе, если бы он был. Но если бы он был, то Николай автоматически стал бы чемпионом в этой весовой категории, за отсутствием иных боксёров.
Подстать антропометрическим данным и внешность «Зверя с Востока», как прозвали его на Западе, а она достойна кисти художника. Можно долго живописать, рассматривать под разными углами россиянина, задаваться вопросом как возможно такое, но что бросается в глаза так это угловатый мощный череп с покатым лбом и сильнопоросшее шерстью туловище чемпиона, в том числе и на спине. Мне кажется, такое понятие как «снежный человек» родилось тогда, когда Коля Валуев отдыхал в Гималаях.
Первым на ринг выходил претендент. Оуэн Бек подходил на ринг с таким видом, как будто ему уже больно. Он прошествовал за канаты и попал чуть ли не в объятия Дона Кинга, который злобно махал ему в лицо флагами Германии и России. Затем под песню в живом исполнении Рована Китинга явился Валуев. Его огромная фигура возвышалась над залом, а публика постепенно приходила в неистовство. В зале уже практически никто не сидел, все повскакивали с мест. Кинг-Конг наделал бы меньше ажиотажа, появись он в зале. Зрители приходили в экстаз.
А Валуев, тем временем шёл на ринг, как на плаху. Суровый взгляд, небритое, окаймлённое короткой жёсткой щетиной лицо. Перепугался, показалось, даже легендарный конферансье Майкл Баффер, когда Валуев спокойно перешагнул (!) через канаты.
Затем девушки на виолончелях исполнили гимн США, хотя во всех боксерских талмудах Бек является представителем Ямайки. Валуев же попытался спеть гимн России, но лишь нашептывал что-то губами. Судя по артикуляции, пел он слова СССР Сергея Михалкова и Эль-Регистана, музыка то одна. Никто его за это не осудил. Загорелый, как всегда с иголочки Баффер наконец-то получил слово и объявил имена соперников. Валуева ведущий представил гораздо протяжнее. И не потому даже, что Валуев - чемпион. Чувствовалось уважение.
Еще до матча наш спортсмен обещал включить в предстоящем бою с 30-летним уроженцем Ямайки по прозвищу «Какого Чёрта» свое главное оружие - мощный удар правой. В чемпионском бою с Руисом он этим практически не пользовался, чем здорово облегчил жизнь Руису и немного разочаровал своих поклонников. Полгода назад создалось впечатление, что если человек-гора включит все свои мощности, никому на ринге не сдобровать. Бек испытал это на собственном лице. При этом храбрости темнокожего парня нельзя не отдать должное.
В первых раундах, считал Валуев, Бек должен использовать свое единственное возможное оружие: провести несколько быстрых атак, ошеломить чемпиона, а дальше, – как получится. На такую простую манеру у «Зверя с Востока» был простой же ответ: дать один раз, чтобы оппоненту все стало в этой жизни ясно. Валуев так и сделал.
Уже в начале первого раунда Бек пошатнулся после его удара справа, и все надежды американца на победу улетучились, если и были. Ждать его победу мог только человек, не в своём уме. Бек не сдавался, он прыгал, пытался достать Николая, и временами ему даже это удавалось. Только толку с этого было мало и могло восприниматься как поглаживания. Коля не оценил ласки. Каждое попадание «Какого Черта» обходилось ему ответной, гораздо более мощной и поставленной серией рукой в перчатке объёмом с мозг претендента, в том числе и спинной. Этим не умаляются умственные способности ямайского боксёра, но подносятся физические Колины.
В начале второго раунда Бек несколько раз кинулся на Валуева, словно стараясь хоть с запозданием оправдать прогноз Николая, который предполагал, что он именно так и будет вести себя в первых раундах. Бек чуть обвыкся с габаритами россиянина и теперь пытался сделать хоть что-нибудь. Хоть что-нибудь у него время от времени и получалось, но не более того. Во время одного из своих рывков вперед он пропустил хороший правый апперкот, но устоял и полез в повторную атаку. Парень действовал так, словно помирать - так с музыкой.
Однако тяга к героизму не настигла Бека надолго. Его настигли карающие персты Коли, сжатые в описанный кулак и претендент оказался на полу. Было ясно, что он встанет, и так же ясно, что ненадолго.
Бек действительно встал, хотя, судя по его виду, чувствовал себя так, как будто его только что приложило упавшей балкой. Однако очень скоро прозвучал гонг, и он, все еще не нокаутированный, пошел в свой угол.
Дальше? Что рассказывать – нечего рассказывать. В начале третьего раунда Валуев провел правый апперкот. Вообще этот удар, практически отсутствовавший в двух последних боях Николая с Лэрри Дональдом и Джоном Руисом, на этот раз доходил до цели с удручавшей Бека регулярностью, и чем дальше, тем чаще. А когда несчастный Оуэн уходил от него вниз, Валуев начинал, как молотом по наковальне, бить сверху. Ни в каком положении Беку не было сегодня покоя. Оставить в покое его здесь могли только при условии, что он ляжет. Может он этого и хотел, но, судя по его действиям, он собирался дотянуть хотя бы раунда до пятого, а лучше до экватора, но очень скоро сделать это ему все же пришлось.
Публика была на стороне русского человека. Она неиствовала: вали его. Больше всех требовали крови женщины. Коля, будучи человеком женатым, послушался. Очередной правый апперкот нашего атлета пришелся точно в челюсть Беку. Причем удар оказался усилен тем, что ямаец в этот момент уходил вниз, то есть двигался навстречу совершавшей восходящее движение руке Валуева. Финал у такого столкновения мог быть только один: Бек тяжело опрокинулся на пол. Что чувствовал мистер Бэк в этот момент? Ответ на этот вопрос можно поискать в рассказе «Мексиканец» Джека Лондона, но мне кажется, исчерпывающий ответ дал не Лондон, а Высоцкий: «Вот апперкот – я на полу и мне нехорошо!».
Правда, Бек смог встать после нокдауна – у негров этого не отнять. Ещё одна правда, что рефери разрешил продолжить поединок, но тут же передумал, так как было совершенно очевидно, что для одного из участников поединка уже все закончено. Едва Николай возобновил атаку, он (Луис Павон), не давая Манящему Жесту упасть еще раз, остановил встречу.
Всё, спасибо за внимание, конец.
Результат «Зверь с Востока» vs. «Какого чёрта» прогнозируемый. Тут другое. Николай с декабря 2005 года чемпион мира, причем в той самой весовой категории, которая долгое время была гордостью американского профессионального бокса, а ныне подверглась тотальной экспансии таких вот «зверей с Востока», как Николай. И сейчас, попав в тяжелый нокаут, Америка пытается вернуть хотя бы часть утраченных позиций. В череде предстоящих защит чемпионских титулов славянскими боксерами (а это еще белорус Сергей Ляхович и украинец Владимир Кличко) североамериканские шансы выглядят призрачными. Последний рубеж удерживает Хасим Рахман, но и он скоро уступит его бывшему прапорщику вооружённых сил Олегу Маскаеву. Что же касается Коли Валуева, то претендентом, имеющим хоть какие-то шансы, имеет, согласно моему мнению, только Кличко. Очень интересен был бы такой бой. И если он состоится, я буду за россиянина. Мы побьём хохлов.

*****
Киев летом хорош. Во-первых, тепло. Это даёт возможность побывать подольше в парках, скверах, улицах. Я уже побывал везде, где только можно побывать. Бессарабский рынок, Печерск, Липки, Андреевский спуск, дом-музей Булгакова там; достаточно много в Киеве оказалось церквей. Это и Михайловский Златоверхий собор и Софийский, Киевско-Печерская лавра; ценными мне показались пещеры там, несколько церквей на Подоле, зайдите, хотя мне больше по нраву дом с химерами. Не обязательно быть верующим, необязательно там молиться – я говорю об ауре. Удивительная аура Киева начала укутывать меня. Вообще странно: если говорить о тех же церквях, то их не больше, а меньше чем в любой столице мира средней руки. Но что это за храмы! Много золотых куполов в Киеве так, что у меня все время в голове рефреном звучали слова Высоцкого "Купола в России кроют чистым золотом, чтобы чаще господь замечал", когда я вижу их. Чепуха, к сожалению. Они оказались почти все в Малороссии, здесь.
Помню, бывал я с оказией в Великом Новгороде. Там о позолоте куполов и речи нет, скромно там все, и даже у Софийского собора, главного собора города, исторической жемчужины, позолочен только один главный купол, а остальные купола на общих основаниях покрыты обыкновенным металлом. Я специально поинтересовался тогда у экскурсовода, что это за металл. "Оцинкованное железо, - сказала она, - оно удобно, потому что не ржавеет и долго сохраняется". Да, это удобно, гораздо удобнее неоцинкованного железа, которое может ржаветь... Не зря из него еще и ведра делают, в которых воду носят. Упаси бог, я не в укор Киеву, хорошо в нем смотрятся золотые купола, мне всего лишь за Новгород обидно. Уютно же, чёрт побери. Вообще я люблю хай-тек, но люди там винтики, обстановка – торсионные поля, - только поглазеть. Из классицизма же я люблю посозерцать готику; чем мрачнее она – тем лучше. Очень хорошо, должно быть, здесь жить. В Городе же живут почти все исключительно доброжелательно настроенные и приветливые люди, если брать в сравнении. Почти на всякий мой вопрос, как пройти туда-то, следовал подробный исчерпывающий ответ и сейчас следует. Особенно мне нравилось, когда отвечали на украинском, хотя это было нечасто. В этом, как ни крути, свой колорит и своя изюминка. Один мужчина, несший две большие коробки и остановленный мной посреди пустынной улицы, поставил коробки на тротуар и долго вместе со мной обсуждал варианты, как мне лучше добраться до костёла. Может он вор, может он спёр только что эти коробки, но это тем более. Да, аура здесь спокойная и карма тоже. А о киевлянах у меня осталось самое хорошее впечатление. Но всё больше и больше меня занимали киевлянки. Они начали покрываться загаром, подвяливаться под южным солнцем, увы, но были ещё достаточно хороши.
Все больше и больше тянуло меня на них. Я не знаю что такое «седина в бороду - бес в ребро», а по аналогии для женщин «и на старуху бывает проруха» – не знаю. У меня всё наоборот. Процессы во мне затухают, Везувий не клокочет уже как в молодости, но это даже хорошо. С возрастом я начал ценить душевный комфорт, равновесие, а женщины и их прототип девушки, как правило, выбивают из колеи. Я помню, в молодости места себе из-за них не находил. Все помысли мои были направлены на то, как отоварить ту, как оприходовать эту. Правда и то, что тогда они меня привлекали и как трофей. Сколько проблем было из-за этого, сколько разочарований. Сколько недоспанных ночей, сколько ляпнуло денег. И не сосчитать. Да, гормон играл, только организм изнашивался. И всё же и до сих пор любовный огонь ещё тлеет во мне. Не погас ещё полностью фитиль желания, требует он пропитки женской смазкой. Таким образом мне и нужны девушки.
Однажды, в пятницу, мне очень захотелось секса. Я смотрел телевидение: я посмотрел новости и, переключая каналы, я обнаружил эротическое кино, а на другом канале программу подобного содержания. Ничего странного в этом нет: в пятницу это обычное дело. Остановился я не на кино, а на программе – меня заинтересовала тема женских фетишей. Просмотрев эту телепередачу, я обнаружил у себя твёрдые признаки эрекции. Мне очень захотелось секса. Дело было вечером. Что делать? Рукоблудить прикажите? Рядом никого не было. Я задумался над этой проблемой и решил. Думаете, напрашивается Оксана? Может и да, но не для меня, а для вас. Дело в том, что вот какое дело случилось на днях.
Я, как всегда, зашёл утром в свой кабинет и на столе обнаружил письмо к себе. Этого я сразу не понял, потому как конверт был белым, неисписанным. Марка на нём была, но не наклеенная, а своя, нарисованная в типографии. Конверт оказался заклеенным. Повертев его, я вскрыл с торца. В нём оказался листок бумаги. И вот что он содержал:

Александр Сергеевич, милый!

Вы удивитесь, и, может быть, разозлитесь этим письмом, но я должна была это сделать. Я должна была написать его, потому что мне не хватает духу сказать Вам. Вас рассмешит это письмо, потому что письма сейчас не пишут, а если и пишут, то в виде SMS или E-mail, но никак не на бумаге.
Прошу Вас, не смейтесь. Что хотите, но только не смейтесь, потому что это серьезно. А впрочем, можете смеяться. Но Вы не такой, я знаю. Я поняла это тотчас, увидев Вас. Вы предстали предо мной как архангел, гордый и красивый и тёплый свет исходил от Вас. Вы опьянили меня, и я не сразу поняла, что Вы человек. Но Вы человек и я, поэтому решилась открыться.
Да, я люблю Вас, Александр Сергеевич, люблю. Вы можете сейчас подумать, что я дурочка, сумасбродка, наполняющая письмо пустяками и мои чувства не стоят и гривенника – пускай. Но Вы не можете обвинить меня в невольном порыве - это чувство обдуманно. Я не сразу полюбила Вас. Первым моим чувством было благоговение. Но когда утихло первоё моё волнение, как прояснился мой взор, - тогда первым моим ощущением было удивленье, смущенье, страх. Я поняла, что влюблена. А как ещё назвать подобное чувство? Когда Вы обращались ко мне, я вся бледнела и дрожала; Вы смущали меня широтой души своей. Когда Вы впервые взяли меня за руки (это было один раз. Вы думали, что мне холодно.), я чуть не умерла от счастья. О, зачем я не умерла в ту минуту? Любовь как огонь объяла меня, как яд, пролилась в мою кровь; она смутила все мои мысли и чувства, я была упоена. О, я не умею высказать Вам все, что накопилось в душе моей и что так хочет высказаться, но я попробую. Когда Вы проходили мимо меня или звали, я не всегда понимала, как мне можно сметь поднять на Вас глаза. Я была как рабыня пред Вами – неужели Вы этого не видите? Если бы я могла, если бы я смела говорить, я бы давно во всём призналась Вам. Но я молчала, я думала, Вы возьмёте инициативу в свои руки, а теперь всё скажу, затем чтоб Вы знали, кого теперь оставляете. О! как рассказать Вам это, как быть понятым. Никогда я не могла до Вас так возвыситься. Я возвысилась вместе с Вами. И видите: я низка, ничтожна, я смешна, но я сильна и храбра.
Всё наше время, всё время, как мы вместе, у меня болело и ныло сердце за любовь, и поверите ли? теперь мне легче. Я знала, что этому будет такой конец. Мы неровня. Что я в сравнении с Вами? Глупое «солнышко», как Вы меня часто называете. Трусиха, которая пишет украдкой и объясняется на «Вы», хоть тысячу раз Вы предлагали мне на «ты». Я так слаба, так малодушна, что презираю себя. Вы же человек другого склада. Манеры Ваши высоки, но не высокомерны. Человек Вы обеспеченный и богатый; из недостатков Ваших могу отметить тщеславие, но это не порок, а ныне норма жизни. Но сердцу не прикажешь. Нельзя отказать ему в праве рассчитывать на ответную любовь, понимаете? О если б это осуществилось! Я отдаюсь на волю Вашему решению. Поступайте со мной как знаете, но знайте, если Вы меня и любите любовью сострадательной, то благодарю Вас за эту любовь. Ежели Вы любите меня, любите по настоящему, мы встретимся, Вы придёте к нам, Вы нас не оставите, Вы будете вечно другом, братом моим. Не оставляйте меня, потому что я Вас так люблю в эту минуту, потому что я достойна любви Вашей, потому что я заслужу её, друг мой милый.
Если Вы не любите меня, то увольте меня. Я не хочу Вас больше видеть – это слишком тяжело. Не истязайте меня. Если не уволите, я уволюсь сама. Память о Вас будет завышена во мне вечным чувством к Вам, которое никогда не изгладится из моей души. Я буду хранить эту память, буду ей верна, не изменю ей, не изменю своему сердцу: оно слишком постоянно.
Прощайте же, прощайте. Так нужно, так суждено. Мне и так слишком много было дано. Но судьба ошиблась и идёт на попятную. Мы сошлись, узнали друг друга, и вот расходимся и не увидимся более. Простите же, помните и любите Вашу Оксану.
Ваша О. О.

С немым удивлением я прочёл эти строки, затем перечёл. Это была страшная история; это история одинокой женщины. Это история женщины доведённой до отчаяния. И эта пролитая капля тому подтверждение. Это же надо такое. Сначала я огорчился. Дело в том, что я люблю тихо, мирно, а тут такие страсти. Кроме того, что делать, я тоже не знал. Я не любил её. Даже если бы и любил, я никогда в жизни никому в любви не объяснялся. Любить – может и любил, но открываться – не открывался. Не думал я даже также, о том, чтоб с ней спать. На своём рабочем месте считаю это неосмотрительным шагом. Потому что головой думать надо, а не головкой. Затем я резко заволновался. Взволнованный, я начал ходить по кабинету, не зная всё ещё, что предпринять. Эта история захватила меня вдруг, врасплох. Я в третий раз прочёл, осознавая глубину. Какая глубина находилась рядом со мной, какая просто бездна! Как я был так слеп? Как кутёнок, щенок то есть. Думал ну увлечена Достоевским – и увлечена. Думал, дама со странностями. А ты видишь, что делается. Эх, Оксана, Оксана. Как бы не развивались события далее, я сохраню это письмо, я буду бережно хранить как реликвию, я возьму его в рамку, а когда снимется гриф «Совершенно секретно» за давностью времени, я буду показывать его внукам как образец искусства своего времени, как шедевр. Но что делать в настоящий момент времени? Я хотел броситься к Оксане и объясниться, но осёкся, меня одёрнуло, что-то меня удержало. Не зная как действовать, вне себя от смятения, на одних только чувствах я бросился писать ответное письмо.
Первые строки не заставили себя долго ждать, вылетев как из автомата. «Dear Oxana, - написал я. - My darling!»
Я остановился тяжело дыша. Имя не годилось. Корень его был привязан к крупному рогатому скоту, что грубовато. Я его вычеркнул. Естественно необходимо было вычеркнуть тогда и прилагательное слово «dear». Оставалось «My darling!», но без привязки к «Dear Oxana» оно звучало совершенно бесстыже. Я вычеркнул и второе. Чёрт, листок испоганил. Жаль, что это не «Microsoft Word». Ладно, черновик будет. Как же начать письмо, как озаглавить? Английский явно отпадает. И потом, что это за привычка изъясняться на чёрт знает чём. Сорный мой язык, признаю. Перейти что-ль на русский? Написать: «Оксана, милая»? Можно. Но это же плагиат. Причём откровенный. Напишу-ка я просто «Оксана». И восклицательный знак поставлю. Пожалуй, лучше без него. Пожалуй, лучше вообще без имени. Я полетел дальше.

Я прочитал ваше письмо. Оксана, милая, вы ошибаетесь. Вы не можете любить меня. Оксана, вы ангельское создание. Я же дъявол и вашего пальчика не стою. Дитя моё. Ну скажи на милость, зачем я должен тебя увольнять. Ну что ты вздумала? Ты прекрасно справляешься, кроме того, где ты такую работу довольно оплачиваемую найдёшь? Ты пишешь: сама уйду. Должен предупредить, опрометчиво поступишь.
Послушай, ерунда это всё. Выбрось всё из головы, говорю тебе, – выбрось. Ну ты подумай сама: зачем я тебе нужен? Я пью, курю, ударить, чего доброго, могу. Как видишь, я не нужен тебе так. Другое дело, на работе. Мы будем встречаться, смеяться, общаться. Поверь мне, это то же самое, что следует из любви. Только лучше. Я буду брать тебя за руки. Ты ничего не теряешь. Так что не делай глупостей, ты же умничка. Ну что, договорились? Вот и славно.
Р.S. Если уволишься, я обижусь. Вот как хочешь – а я обижусь.
Твой А.С.

Всё казалось мне непристойным. Стиль казался кичливым, и даже почерк - круглые мои буквы - насмешливым. Видит бог, я не хотел глумиться над ней. Я не зверь, я не хам, просто жизнь такая. Это западло издеваться над бедной, влюблённой в тебя девушкой. Это не письмо – это западло. Я порвал эту эпистолу, и, делать нечего, пошёл сам к Оксане. Когда я пришёл к ней, она вся подобралась и в комок вжалась. У меня внутри всё у самого сжалось, и заболела голова там, где шарахнул меня проклятый сантехник.
- Оксана, - откашлялся я. В горле внезапно стал какой-то ком, который ни проглотить, ни выплюнуть. – Оксана, - снова сказал я, но это не помогло. – Я не дам вам уйти.
«Господи, что я несу, - подумал я. – Верните это назад».
Вернуть его назад было неосуществимо. Слова были не на бумаге, а на языке, обычно остром, а сейчас вдруг костном. Это было не письмо, которое можно править и думать над каждой запятой, это было слово-не воробей. Теоретически можно вернуть всё назад. Практически для этого нужно вернуться в прошлое. И хотя это противоречит открытым законам мироздания, это возможно. Вообще возможно всё что угодно. Никакой игры слов здесь нету. Я сказал всё, значит всё. Под этим я подразумеваю всё, на что способна ваша фантазия. Можно даже поменяться местами, читай телами с Оксаной, если хотите. Но я не хотел бы этого: мой облик меня устраивает. Не хотел бы я даже возвращаться в прошлое, чтобы исправить свои слова – хлопотно. Вариантов-то море. Проще сделать так, чтобы вместо сказанного она или услышала или до неё дошло бы другое. Не спрашивайте меня как это всё возможно – вы скорей всего филолог – вы не поймёте. Я бы продемонстрировал, но это не от меня зависит. От меня, признаюсь, ничего не зависит. Поэтому я вынужден жить и действовать в силу существующих постулатов физики, в частности в реальном времени, хотя нет: оно сдвинуто немного вперёд относительно меня. А вот здесь я не смог отказать себе в удовольствии поиграть словами – сдвинут на самом деле я, только уже назад. А если уж быть совсем точным, то никакого реального времени нет, а равно и времени, как такового, есть ощущение. Ощущение в свою очередь приближается к нулю с двух сторон, но никогда ему не равняется, понимаете?
Размышления о высоких материях не направили меня в конструктивное русло. Та речь моя, которая была готова сорваться, была деструктивной. Другой же не было. Что чувствовал я? Пересказывать, что чувствовал я, это всё равно, что пересказывать стихи, но главное: не навреди – чувствовал я. С другой стороны, я испытывал большую гамму противоречащих друг другу чувств, и это сбивало. Очень косноязычно я как мог, объяснился ей в том ключе, в котором писал в порванном письме. Оксана ни разу меня не перебила. И когда я спросил ее «Договорились?», она даже не кивнула. In great commotion, я взял её руки, но она их выдернула. В расстроенных чувствах, upset я вышел от неё. Полночи я не спал, чувствуя свою вину, неизвестно по большому счёту за что. А на следующее утро Оксана не пришла. Она не писала заявлений, не закатывала истерик, никого не шантажировала. Она просто не явилась на работу. Я пытался звонить ей на мобильный, но поначалу звонки кто-то сбрасывал, а затем и вовсе выключил. Весь персонал проведал об этом и стал на уши. В полдень ко мне явился Аркадий:
- Это ты Оноприенко выгнал? – Он был хмур как сморчок.
Я не знал фамилии Оксаны, но по вопросу я догадался, что о ней речь. Не знал, что она Оноприенко, это новость.
- Я не выгонял её, - развёл я руками.
- А кто её выгонял? Пушкин?
- Да не выгонял я её, клянусь.
- А что ты ей сделал?
Ну что тут ответишь? «Не полюбил»? Так нельзя отвечать. Это интим. Нельзя выносить сор из избы – это только женское, её право.
- Ничего, честно.
- Ладно, но если пронюхаю что это твои проделки – пеняй на себя.
Он вышел, громко хлопнув той дверью, за которой некогда за нами подслушивал. Я узнал, что Аркадий Михайлович поехал к ней домой. Но когда он вернулся, то ничего мне ни сказал. На следующий день я получил в подспорье нового секретаря – не секретаршу – бедолагу в прыщах и очках, – вот и славно, - и моя деловая жизнь начала возвращаться потихоньку на круги своя. Я ещё немножко помучался, осознавая косвенно свою причастность к случившемуся, две-три ночи прометался, Аркадий Михайлович на меня подулся, раз не удержавшись и в сердцах бросив мне упрек «Это ты виноват» и: в одном была права Оксана – из глаз долой - из сердца вон.

Как видите, Оксана отпадает. Так что, рукоблудить прикажите? Ну, нет уж. Ничего лучшего я не придумал, как вызвать жрицу любви, проститутку. Я давно заприметил в некоторых рекламных газетах, которые бесплатно бросаются в почтовый ящик вырезки о массажистках, массаже, причём на дому. Что за этим кроется, догадаться можно, если нужно. Перезвонив по номеру ***-**-*8, я сказал, что я по объявлению. Меня спросили, женским голосом, какому. Я назвал имя газеты. «Какую девушку вы хотите?» Сложный вопрос. Как опишешь ты его по телефону? Я, например, такую как Мэрилин Монро хотел бы. Мадонна подошла. От Наоми Кэмпбел не отказался. Но где достать такую девушку? Прошу учесть здесь внешность и повадки. Утопия. На практике же мне подходила почти любая. Я ж не жениться собираюсь, в самом деле.
- Ну, блондинку пришлите. Сколько стоит?
- Час – 100 долларов, два – 200, ночь 400. На сколько будете брать?
- Думаю, часа мне хватит, - сказал я, а сам подумал: «халиф на час». Не знаю, почему я так подумал, оно как-то само.
- Вам перезвонят.
- Когда?
- Через двадцать минут. Как вас зовут?
Когда я положил трубку, то начал ходить взад и вперёд. Через пять минут позвонил мужской голос, видимо сутенёр, и договорился со мной о встрече. Мы договорились, что я буду ждать его на углу Толстого и Тарасовской через двадцать минут. Он спросил, как я буду выглядеть. Я ответил, что я буду среднего возраста, у меня представительская внешность и что в такой поздний час наверняка я там буду торчать один.
Я вышел на угол и, по своему давнишнему обыкновению закурив, начал прохаживаться там, вглядываясь в проезжающие авто. Машин было немного, но тот, кто проезжал, не останавливался. Прошло десять минут, двадцать, я начал чувствовать, что хочу только спать. Наконец в пяти метрах за перекрёстком, хотя положено добрых пятнадцать (Акимские штучки, тьфу), притормозили Жигули и из пассажирского переднего места выдвинулся парень. Мне показалось, что эта машина уже проезжала здесь, только не остановилась.
- Это вы делали заказ?.. - начал он.
- Да.
- Садитесь, пожалуйста, в машину. - Сутенёр оказался приветливым парнем лет тридцати; он был похож на молодого специалиста-маркетолога, чем на сутенёра.
- Что ж вы так долго?.. – пробубнил недовольно я, севши в Фиат. - Эй, ты куда поехал? – окликнул я водителя, который зачем-то взял с места.
- Извините, это для безопасности. Сделаем всё в движении. Выбирайте пока девушку. – Он, сутенёр, с улыбкой посмотрел на меня. У меня возникло такое чувство, будто он меня узнал. Неужели он смотрит мою программу? Похоже, конспиративную квартиру накрыли, если так. Издержки профессии. Я персона renowned. Хотя в данном случае я предпочитал бы идти с приставкой un.
На заднем сиденье сидели две девушки и с любопытством смотрели на меня.
- Что ж. Вот эта, пожалуй, - ткнул я пальцем.
- Вам сказали, сколько стоит?
- Да.
- Рассчитаться надо.
Я передал деньги ему на переднее сиденье. Он не поленился открыть бардачок, засветился свет и он посмотрел через купюру на свет, ища водяные знаки, очевидно. Найдя их, он ничего не сказал. Качкообразный парень за рулём угрюмо заложил вираж, и машина пошла обратно. Через минуту, я, правда, не засекал, мы остановились там, где меня взяли, только на другой стороне улицы. Сводник повернулся ко мне:
- Я перезвоню через час.
Я, ничего не ответив, вышел из машины, придержав и не закрыв дверцу, чтобы не ударить вылезающую шлюшку ею по голове. Вообще со всей этой ездой, со всеми этими предосторожностями, мне уже ничего и никого не хотелось кроме как спать. Но тариф оплачен, делать нечего. Кстати тариф московский; я думал здесь будет дешевле. Взяв девчонку за руку (в подворотне было темно), я повёл её к себе домой. Когда мы шли, то она едва поспевала за мной, и цокот каблучков был раскатистым. Я хотел скорей покончить с ней и лечь спать. Придя домой, я щёлкнул выключателем: лет ей было 22, росту среднего. Кожа на лице немного воспалена, правда, искусно замазана косметикой, само лицо круглое. Из особых примет могу сообщить то, что передний зуб находил на зуб, что показалось мне очень милым. Непосредственная. Но ещё не потасканная, - они очень быстро начинают так выглядеть, - никакой, слава богу, вульгарности. Одета хоть и в мини-юбку, но не слишком короткую. Гипюровая бежевая кофточка. Если бы она шла по улице, ничем бы она не выделялась. Так же само её мог изнасиловать маньяк, даже не подозревая на кого напал (а он напал на жрицу). Она похожа на машинистку или медсестру, только более раскованная.
- Как тебя зовут, моё сокровище?
- Даша. А тебя?
- А я Паша.
Вообще я остался доволен осмотром. Вообще когда так берешь – это кот в мешке. И вот что меня не устраивает: бывает закажешь – крокодил. Но главное здесь даже не внешность. Подход. Я человек творческий, мне так кажется, а женщины подобного рода имеют дело в основном с обывателем. Он сейчас, сами знаете. И что мне не нравится, так это то, что они такой подход поначалу проецируют и на меня. Это так само как заходишь в гипермаркет электроники, а она, продавец-консультантша, тебе начинает вдруг лыбиться с порога, потому что ей так сказали, потому что среднестатистический клиент любит подобное обхождение. Не то чтобы я любил хмурых, но не наигранных, природных. Я не признаю улыбок без веских на то причин. Возвращаясь же к женщинам продажным, к блядям - само поведение их продиктовано массами. В Москве же меня уже знают и знают, что я хочу. Я выбраковал путан путём естественного отбора и те что остались, в общем-то неплохие девчонки. Я б даже сказал душевные. Наверное и те, что не остались, тоже были душевными. Просто другое дело тяжело такими оставаться не только на такой профессии, а вообще в жизни.
- Какие виды секса ты приемлешь, Даша?
- Ну всё. Только чур не целоваться и не лапать.
- Хорошо. Ну, вот такая ситуация, – показал я на обстановку, закуривая. - Выпить не хочешь?
Здесь зазвонил телефон. Кто говорит? Слон. Звонил, короче, сутенёр:
- Передайте трубочку девушке, - попросил он.
- Это тебя.
Она взяла трубку:
- Всё нормально. Угм. – Положила.
- Выпить не хочешь?
- Можно.
- Водку будешь?
- Буду.
Я заранее приготовил выпивку, занеся всё необходимое в комнату, чтобы потом не отлучаться. И хотя я всё ценное спрятал, мало ли что. Народ ненадёжный, веры никому нет. Я налил себе и ей. Она обхватила стопку двумя руками, как пьют чай из кружки, и мелкими глоточками пригубила, даже не поморщившись. А я это сделал. Закурив, я предложил и ей сигарету.
- Давы-ыдов, - уважительно протянула она. И взяла одну.
- Какой-то акцент у тебя знакомый, - заметил я, поднося ей пламя из зажигалки. - Ты откуда сама?
- Из Питера.
- Как из Питера? – вздрогнул я. Огонёк погас. – Что, из самого Ленинграда?
- Ну да.
- Да ты что. Это что, это получается ты русская. Не хохлушка? – ледяным тоном произнёс я.
Она пожала худыми плечами.
Я вскочил, опрокинув свой стул. Я мог простить им всё, но только не это. Ещё мгновение и я стану не вменяемым.
– Курва, - крикнул я, - хо, что означало whore. Что ты тут делаешь, гадина? Хохлам отдаешься, да? Родину позоришь, сука? Ах ты тварь продажная, потаскуха.
Вне себя от ненависти я замахнулся на неё.
- Не трогай меня! - вскочила она и загнано оглянулась.
Я напал на неё. Я совокуплялся жёстко, как будто хотел отомстить ей. В этот момент я даже забыл о презервативе. Я его заготовил, я всегда ими пользуюсь, сами проститутки настаивают на этом, но сейчас мне было не до него. Я мог простить ей всё, но только не это.
Не помню, как скоро я кончил её терзать. Когда это произошло, я почувствовал себя опустошённым. Досадно было оттого, что я не подумал о контрацепции. Злобы из меня также вышел пар. Я посмотрел на девушку. Даша, или кто она была, лежала на моей кровати поперёк, распластанная как лягушка. – Ты извини. – Я подошёл. - Я тут погорячился. Не слишком тебя притис?
Я рукой обследовал её стан. Я увидел пару синяков на бёдрах, но других повреждений не было, если не считать порванных трусов и возможно юбки – сейчас точно гляну. Она схватила мою руку и поднялась:
– Ничего, я привыкла. Мне даже понравилось. А юбку ты не порвал, она легко стаскивается. Она стречевая.
Негашёной известью на душу осели её слова. Это звучало издевательски над моей ненавистью, вообще над патриотизмом. Снова как ледорубом застучало в висках, и снова я готов был броситься на неё, только на этот раз с кулаками.
- Пошла вон, сука, - заорал я. - Деньги возьми вот за трусы и проваливай.
Я поднял штаны и полез в карман и швырнул ей первую попавшуюся бумажку. Ею как будто назло оказалось 20 долларов, хотя у меня были и по пять.
- Вспыльчивый какой, - сказала негромко она. - Она водрузила сперва юбку, потом наклонилась и профессиональным движением забрала деньги, положив их в сумочку. Достав из неё авторучку и записную кипку, – знаете, жёлтые такие бумажки, которые можно на холодильник наклеить, - она чиркнула ею что-то на них.
- Вот. – Она оторвала верхний листок и положила писульку на стол. – Можешь перезвонить мне…
- Убирайся и визитку свою забирай, - рявкнул я и отвернулся в сторону, сложив руки.
- Ненормальный какой, – пожала она плечами. Она ушла, но бумага и трусы осталися.

*****
Каждый день я смотрел на свой половой член, ожидая увидеть симптомы сифилиса или гонореи или как минимум твёрдый шанкр. Я заранее узнал, куда бежать буду; к слову кожвендиспансер оказался здесь совсем рядом, на Саксаганского, но видимых изменений здесь не происходило и он исправно выполнял часть своих функций. Я всё равно пошёл туда и сдал анализы, в том числе на СПИД, полагая, что ВИЧ инфицирован, но оказалось, нет. Это был только один позитивный момент в череде негатива.
Меня разозлила она. Меня разозлил сам я. Дочка, априори радость моя, тоже разозлила. Отзвонившись вчера, сказала, что сдала философию на «четыре». Сегодня я перезвонил декану: так и есть, сдала, но на «три». Слукавила, выходит, а я такого не люблю. Я люблю uprightly, прямо, вот так: «Катерина, ещё раз и поедешь на Чёрноё море к бабушке в Алупку». Не люблю вранья. «Я больше не буду, папа». То-то же. Вообще может быть вариант, что и fraud, но тогда надо тонко, мудрено, непременно с загогулинами.
Меня злил Васыль, в последнее время. Ездит как истукан, всё ему до лампочки. И даже политика меня злила: ничего в ней не происходило. Как не было коалиции, так и нет. На работе, поэтому было неинтересно, шоу скучны. Я ездил туда за деньгами, изгалялся по ходу над Васылём – но всё это неравные силы, необходимо с равным соперником. Чтобы интересно. Чтоб не закисать. А я, мужики, закисал.
Теперь кандидаты… Я знал одного такого. Он один мог составить мне хоть какую-то конкуренцию и затем проиграть. Чёрт, вот эта моя черта самомнительная. Откуда эта склонность к самопреувеличению? Вру даже себе. Сам распространялся про апрайт, а сам пыль в глаза. Себе же. Щиплет. Нет, всё-таки я правдолюб, вот. Да, пока преимущество на его стороне, и на моём поле мяч. И будьте покойны, гол я ему забью; я их ему их столько накатаю… Кстати мундиаль начался. Знаете, что это такое? В Германии чемпионат мира по футболу… Да, это моя главная goal, только для этого надо вернуть его. И я верну тебе твой должок, мой украинский дружок.
Я немедленно связался с шефом. Я зашёл к нему на следующий день, даже раньше, - утро.
- Гутен морген, - поздоровался я.
- А, это ты, - признал меня шеф, не отрывая глаза от дел.
- Можете не сомневаться, херр Борман, Акима надо вернуть. - Я взял графин и начал поливать из него фикус.
Аркадий вскинул на меня в доли секунды побагровевшее лицо, а руки его автоматически сжались в кулаки.
- Я не понял, ты что, пришёл испытывать моё терпение? Кто-кто, а я б на твоём месте о кадровых перестановках вопросах вообще не заикался б.
- А я вас и не прошу этого делать. Просто верните мне его и всё.
- Ты что осточертел – с такими заявочками по утрам приходить, ещё и «хером» обзывать? И это ты, тот кто Оксану угробил, хотя я тебе строго настрого наказывал беречь её. Теперь этого вернуть. А завтра что, мне самому увольняться прикажешь?.. И перестань выслуживаться, когда с тобой разговаривают.
Я отложил графин, но будучи от рождения трудоголиком, взялся за пульверизатор и начал пшикать на фикус.
- Нет. Приказывать увольняться я вам не могу. Но попросить вас, думаю… - Я думал сказать «сумею», но передумал и сказал «можно». - Господин Борман, я прошу вас.
- Что, увольняться?
- Да нет же, вернуть.
- А Василий?
- Не желаю to have any truck anymore. В связи с этим прошу вернуть старого.
- Водителями мы укомплектованы… Так, ради всего святого, отойди от фикуса, ты его уже залил. Ещё немного и там Ной появится.
- Зачем?
- Там потоп.
Я нехотя отложил пульверизатор:
- Ну возьмите его хотя бы резервным. Я не знаю, смотрите ли вы сейчас мундиаль или нет, я нет, но в любой играющей команде есть запасные игроки.
- Ну и зачем он нужен?
- Ну мало ли что.
- Нет, я спрашиваю, зачем он тебе.
- Надо, господин Борман, - коротко сообщил я.
- Перестань называть меня этой фамилией.
- Это ж ваша, - я сделал глаза светлыми.
- Не изначально, - скривился он. - Я об этом сам только после рождения узнал.
- И всё-таки, я не понимаю, почему вы отказываетесь. Борманы известный и, по всей видимости, знатный род. Другой, на вашем месте, бы счастлив был в фон Борманах ходить, особенно...
- Я тебе что сказал? Перестать называть меня этой фамилией…
- А вы верните его.
- Я не помню, чтобы шантаж был прописан в твоём контракте. - Его голос охрип сразу на две октавы, что по его мнению должно было давать эффект зловещести.
- Шантаж – есть вымогательство. Грубое неподходящее слово, Аркадий Михайлович. Я же выдвигаю обычное человеческое требование. Требования сторон и так далее, почитайте.
- Ты мне эти юридические штучки брось. Скажи лучше, ну где я его тебе буду искать?
- На Виноградаре. А вообще у меня телефон его есть. – Я прощёлкал свою записную книжку. - На.
Шеф мнезапно обмяк.
- Убери свой телефон. Не отвечает он.
- Как не отвечает? Можно подумать, вы звонили ему.
Он надул щёки и промолчал.
- Вы что, звонили ему?
- Да.
- Но зачем?
- Вернуть хотел.
- Как вернуть? Зачем?!
- Ты ж просил, - улыбнулся он, затем в мгновенье нахмурился. - Машин у нас потому что много. А оказалось, по-моему, он самый лучший механик. Или честный. А нас на СТО разводят – платежи за сервис в полтора раза после его ухода выросли.
- Так зачем же вы тогда комедию ломали, старый хрен?! Этим самым… Борманом он ещё, видите ли, не хотел называться.
- Потому что мне не нравиться когда меня обзывают хером и Борманом. Кстати и хреном тоже. А спектакль начал разыгрывать ты… Ладно. Не говорил он тебе, Сергеич, где конкретно он проживает?
- Говорил, на Виноградаре.
- Он большой. Адрес нужен.
- Посмотрите в своих приёмочных документах.
- Там Золотоноша значится. Прописан он там. Как думаешь, не уехал ли он?
- Куда после Киева можно уехать? – спросил я. Затем ответил: - Только в Москву или Питер. А на это деньги нужны.
- А что если в провинцию? Или Европу?
- С его то развитием? Нет. Он здесь.
- Ну и где я на Виноградаре его буду искать? Он чем две Золотоноши больше.
- А шоферня что говорит? Васыль?
- Они не контачили.
- Так. Так я и думал. Давайте я в эфире обращение к нему сделаю.
- Так, ну хватит паясничать.
- А можно я ещё чуть-чуть?
- Ну?
- Я запомнил дом и подъезд в Золотоноше, правда смутно… Ах да, у вас и конкретный адрес его есть. Мать уж точно должна знать, где сын.
- Ну это другое дело. Вычислим его через мать. В принципе можно через адресный стол попробовать пробить её телефон, если он у неё есть. Но думаю лучше съездить. Так и быстрее и вернее. Ты и поедешь.
Чтобы возразить, я набрал воздуху в лёгкие, но он успел раньше:
- И немедленно, - рявкнул он.

Я нашёл его мать. Старушка признала меня прямо с порога; оказалось она смотрит мои передачи без пропуска ежечетвержно. Я начал выведывать у нее, почему номер телефона её сына молчит, на что она заявила, что его украли, но есть новый и она пообещала, что даст. По старому обычаю гостеприимства она решила накормить меня невкусными булками с маслом и дешёвым индийским чаем. На что я только не ссылался, как я только не оправдывался, старушка была непреклонной и силой воли усадила меня за стол. Пришлось, содрогаясь всем телом, всё это есть и пить. В застольной же беседе старушка оказалась на редкость подкованной политически. Собственно говоря, она не была старушкой, а если и была, то это означало что я тоже старик. Отвечая односложно на сложные политические вопросы, я поинтересовался: какой, тем не менее, номер имеет сын и где, собственно говоря, он. В Киеве? Да, он в Киеве. Забив в свою трубку акимовский номер, её, на всякий пожарный, собственный, я начал вставать, но снова был усажен. В итоге я еле унёс от неё ноги, так как она мне начала рассказывать о сыне (какой он хороший) и показывать семейный фотоальбом с черно-белыми фотографиями ещё. Я поймал себя на мысли, что, слава богу, мои родители уже умерли.
Аркадий при мне перезвонил Акиму и повторно пригласил его на работу.
Васылю был дан самоотвод, я ждал Акима.
И вот я вышел через два дня утром, чтобы ехать на работу.
Микроавтобус уже стоял. Парень курил возле дверцы. Увидев меня, он выкинул окурок и по своему обыкновению криво усмехнулся. Удар пришёлся ему в лицо:
– Это тебе за гниду, - прошептал я. И второй в солнечное сплетение:
– Это тебе за тварь.
Он валялся у моих ног. Поднималось прекрасное утро. Дабы не стать достоянием общественности; чтобы никто не додумался вызвать ментов, привлекая тем самым общественность (это было личное), я быстренько погрузил (он оказался легче, чем я думал) его на водительское сиденье, а сам закурил. Утро было распрекрасное. Солнце ещё не успело раскалить воздух, но уже и прогрело его своей радиацией. Ветерок тёплый летний, щекотал открытые части тела очень ласково. Из соседнего парадного вышла красивая девушка и пошла на работу, покачивая мне бёдрами. Великолепный открытый кабриолет въехал во двор и недалеко от меня остановился. Ну, не только это. Кому-то может понравиться воркующие птицы на крыше, кому-то деревья с пышной листвою, кому-то детская площадка с играющей на ней детворою – это всё дело вкуса. Однако могу поспорить, что большинству здесь бы понравилось. Это райской дворик. Более того, он коалиционный. Даже две такие крайности как принц и нищий могли найти себе здесь место под солнцем, ужившись, мне же некогда. Моё место возле трибуны, я спикер. Выплюнув соску, я сел в старый добрый в Пежо. А что же водитель? Он сидел за рулём как сидит эмбрион во чреве матери – скорчившись и скрестив руки. Эмбрион не дышит, этот же дышал, но надышаться не мог. Я дал ему ещё пятнадцать секунд.
- Ну что, отдышался?
Он тяжко кивнул.
- В таком случае у тебя кровь. На, вытрись.
Он пошевелился, затем повернул голову ко мне. Я думал он не возьмёт платка, но он его взял. Приложив ткань к поверхности лица, он подождал впитывания. Промокнув обличье, он протянул мне его обратно.
- Не надо, - запротестовал я. – Дарю.
- Не надо, - он снова протянул мне красную тряпку.
Когда я отсторонился, он бросил окровавленный платок между сидений и посмотрелся в зеркало. Глядя на свой закрывающийся глаз и разбитый нос, он усмехнулся.
- А вы злопамятны. - Лицо искривила та же кривая усмешка, отчего оно стало ещё более зловещим.
- Не только, - возразил я. - Я и добро помню.
- Ладно, Добронравов, куда вам?
- На работу.
Он с усилием кивнул и взялся за ключ. Включив зажигание, он подождал, пока не потухнет нить накаливания, затем довернул ключ. Пежо заворчал. Машина плавно тронулась. Парадоксально, но я никогда не думал, что соскучусь за ней и за Акимом. Я соскучился по тихой, эксцентричной езде. Я был рад видеть его.
Когда мы доехали, мне его стало очень жалко. Синий глаз закрылся гематомой полностью. Два ручейка крови запеклись на верхней губе, от чего он сдалека стал похож на Гитлера. Брюки запачканы от лежания в пыли, а ладони грязные. Но даже не это, понимаете? Тело – это пустяк, вода, душа - это всё, это призма. Это всё декорации, но жалкий ореол висел над ним. Он сидел на расстоянии вытянутой руки – так вот хотелось протянуть эту руку и погладить. Я чувствовал, какую-то пропасть в его душе, словно вынули часть поддерживающего её стержня. Как он живёт? Да чёрт с ним, с Акимом. Я эгоист, а этот ореол его довлел и надо мной. Я не мог выйти из Пежо сейчас просто так, я б мучился. Но не мог я и протянуть руку, мне не жалко; может его и не жалел никто и никогда - не отсохла бы. Просто протяни я её, он подумал, что я «голубой». А душевный порыв загублен, толки пошли; нет, надо не делом, а словом. Да, объясниться, что-то сказать.
- Вот ты думаешь, что я жлоб, так?
- Почему я так должен думать?
- Потому что я торгуюсь со всеми. Потому что я торговался со старушкой за яйца, а потом заставлял её идти за копеечным кульком и ты меня за это поколотил. Разве нет?
- Да. А что, не так?
- Не так. Ты знаешь, я не жлоб. Но если бы я не считал траты, то был бы беден как ты. Я рачительный.
Он промолчал.
- Ну что ты молчишь? - спросил я.
- У меня мать такая, рачительный.
- Ну ладно, прости меня. - Я с удивлением понял, что прошу прощения. А со мной такого ещё не бывало. Последний раз я просил прощения у девочки, которую больно дёрнул за косичку и то, не по собственной воле – меня заставили.
- Бог вам судья, - тем временем молвил он.
- Вы что верующий? – внезапно догадался я.
- Не сказал бы…
- Значит атеист?
- Не совсем.
- А кто ж ты тогда? Выходит ты бог. Уж не хочешь ли ты сказать, что сам всевышний?
- Перестаньте гадать, гадун, всё равно не отгадаете. А «бог вам судья» – это устоявшееся выражение. Означает, что я простил, но не полностью. На половину примерно. Ежели я б сказал «Бог простит», то надо смотреть ещё каким тоном – здесь может колебаться от полного отказа до прощения на треть…
- Слушай, - я щёлкнул пальцами, - я понял, ты чёрт.
- Сам ты чёрт. Да перестаньте вы муссировать эту тему. Скажите мне лучше «спасибо».
- За что? – изогнул я брови.
- За то, что избил вас не в морду. – Он притронулся пальцем к синему глазу, скривился, потом холодным ключом.
Я удивился, как я раньше об этом не подумал. Глядя на его физиономию, последствия для своей несложно перенести. Я переспросил:
- Хочешь сказать, что выборочно бил?
Вместо ответа он приоткрыл окно и плюнул в него кровавым плевком.
– Послушай, этим ты спас меня от соцстраха. Достойно. Достойно даже вознаграждения. – Я потрогал свой целый нос. - Мой гонорар – твой гонорар. Думаю, даже месячный. - Я полез в карман и достал баксов 1000. Это не весь мой гонорар, но для него это и так большие деньги. Я быстренько пересчитал их. - Получите.
- Не надо, - отмахнулся он.
- Наоборот надо. Купишь себе всё. Брюки новые там… что это на тебе… рубашку. На зелёнку не будешь экономить.
- А я и не экономлю.
- Ну так ещё больше не будешь экономить. Ну, бери пока я добрый, а то ты начинаешь меня злить, я ассигную.
- Да уберите вы ваши ассигнации, сказано же, - вскипел он.
- Это тысяча баксов, дурачок, - я жалостливо посмотрел на него. – Тебе такие деньги даже не снились. Вот дурак. За такие деньги иной мать родную продаст, так ты обрати внимание, я и не предлагаю. Ты их честно заработал - бери. Не хочешь на себя – матери вышли. Деньги это всё, - добавил я.
- Деньги – это село Черкасской области. Их я не возьму. Сказали б лучше спасибо и квиты.
- Спасибо, конечно, - протянул я, с радостью, но ещё больше с досадой пряча грины. - Ладно, я понял, ты чёрт-альтруист. Но угостить тебя хоть можно?
- Вот прицепился, блин. Как будяк. Не откажусь. Доволен?
- А кто такой будяк?
- Репей.
- Доволен.
Я вышел из машины и хлопнул дверцей. Из его носа опять потекла кровь. Я не понимаю, он что, больной гемофилией?

*****

Впервые за сотню дней я был доволен. Я снова входил в колею. Это всё. Душевное равновесие ни за какие баксы не купишь. Странное дело, после того как я вернул Акима, начала налаживаться и политическая жизнь в стране. Померанчевая коалиция развалилась в один день. Это произошло в начале июля, а именно: 6. Произошло следующее, миноритарий Мороз взошёл на трон спикера. Когда Партия регионов около одиннадцати утра в четверг разблокировала роботу Верховной Рады, мало кто мог заподозрить, что день закончиться именно так – избранием Александра Мороза спикером и «де-факто» новым форматом парламентской коалиции. Это была смелая и рискованная политическая интрига, но блестяще провёрнутая. Главный социалист показал себя неплохим тактиком, показал школу. Здесь было сыграно на противоречиях и амбициях сторон. Главным образом на схватке Юли с Петром Порошенком, а также взаимной ненависти ихней к Януковичу. Неизвестно, кто кого из данной троицы ненавидел больше всего. И хотя ихние партии подковровые переговоры друг с другом вели все, преуспел больше всех в данном процессе опять таки Сан Саныч. Чем стало это назначение?
Для БЮТ оно стало шоком. Для НУ и Президента – шоком тоже. Для самой Соцпартии прошедшее не было гладким. Последовало, например заявление Иосифа Винского об отставке с должности первого секретаря политсовета Соцпартии и обвинение Мороза в развале «оранжевой» коалиции. Ставленник Мороза в правительстве главный милиционер страны Юрий Луценко также осудил своего шефа, а брат его вообще сжёг свой партбилет. Прошла информация, что Мороз продался, и называлась цифра 300 миллионов, чего – не уточнялось. Настроения в стане коммунистов на фоне этих потрясений были незаметными. Скорей всего они были довольны, так как новым членом вошли в коалицию, хотя и маленьким.
Что породило сие назначение? Оно породило полное изменение конфигурации власти, обозначенной схематически.
Другая коалиция – другое правительство – другая оппозиция.
Во-первых, коалиции «демократических», как они сами себя называли, сил больше нет. На заседании парламента в пятницу утром это признал Роман Бессмертный и Юлия Тимошенко. А раз это не коалиция, то оппозиция.
Во-вторых, сбылся кошмар Виктора Ющенко – он окончательно утратил контроль над парламентом, а в результате, утратит и над правительством. Рискну предположить, Партия регионов, СПУ и КПУ, скорее всего, смогут сформировать собственное правительство. Нас ждет увлекательная борьба президента с парламентом, вполне в духе Кучмы. Будут и угрозы роспуска парламента, импичмента президента, бесконечные тяжбы за посты и влияние на областные власти.
Грех было не воспользоваться ситуацией. От такой ситуации выигрывает, прежде всего, журналист. На передачу со мной были приглашены по одному функционеру от каждой парламентской партии, где они благополучно рассорились. Катализатором служил я, я стоял и щедро подливал масло в огонь, раздувая политический шабаш. Я преуспел в этом. Хор депутата от «регионов» похожего на кабана, коммуниста с таким голосом, что только в опере сопрано петь, нашеукраинца Николая Катеринчука, социалиста, угловыми зубами похожего на вампира, бютовца, у которого было мало бровей, но которому очень шли бы пейсы, если б он их отпустил, к концу передачи превратился в ор и грозил перейти в потасовку. Но я закрыл передачу, когда у одного депутата не выдержали нервы, и он разразился нецензурной лексикой прямо в прямом эфире. Думаю, никто теперь не обвинит меня в излишнем либерализме.

*****

I'm lost! Shit, I'm fucking lost. It happened, evidently, while trying to find my group. The group is not found, as well. Annoying... I am on Uzviz, for the time being. Pardon, I was on Uzviz, and where I am now – have not slightest idea. Erections incomprehensible... It seems the ghost of communism is soaring above till now...
We were taken to Uzviz for shopping, and when I was atacking one souvenirs vendor, my group separated from me and went forth. And as I have already said, I didn't succeed – the try to find my group was fruitless, although I walked all over the lane. No wonder, place is overcrowded. As for group, it is, obviously, far, may be not far from the hotel. So I'm lost. What a day! No hot water in the faucet when I rose. No conditioner in a bus afternoon. What a nasty day.
Not that I was lingering. Frankly speaking, I was awaiting a call from guide, our hostess; she took my number, as a number each of us. Of course, I could did it by myself, just it's dear, I've heard. But no bare sound I heard. No sound, no water – no service. Bad, bad service. Holy shit. I'm not complaining, but what for I did paid heaps of money then. Noway I will go here for a second time. Nothing to do, forced to call I am. What the fuck?.. Fuck!!! Where is my belt? It's gone!! I can't believe. Fuck, fuck, fuck. It's gone without a trace! Really it's stolen? Police, Police. Where are cops?.. In vain, they'll cop out – everything is sold. No doubt, the buck stops here too. Fuck, I am stupid. I'm a fucking stupid... A fucking country. A fucking militia. Why did not I rather go to Panama, as I wanted? Impressions are same, the road's shorter. What have I done. Stop.
Definitely, I am robbed. The belt is stolen indeed. So that's why the phone did not ring. It's mere stolen. And money as well. I stored it in special compartment. Extreme. It's over. I'm loosing conscience. Sole in a barbarian country without a cent. It's beyond my belief. What have I to do? This passes my comprehension. Shoot, shoot yourself, mother fucker. Well, jokes apart. Don't die. Don't relax. You must collect yourself. Surely have you been to Vietnam? Yes. Did you survive? Yes. So if the Vietcongs didn't kill you, you won't kill by the Soviets for sure. You have got an immunity against red. But I was an engineer in the rear and did not wage war. Will you be thinking or cover for? Allright, I'll think. I'll try. Negative - I am robbed, angry, no money except 60 kopecks in the pocket, no telephone. Positive – same 60 kopecks and souvenirs for total sum of 122 Uah. In principle, I can hail a cab for this. What abandoned place. No any car, even cart. House-plates, truth to tell, are present, but inscriptions?.. Cyryllic it's all Greek to me. But nevertheless I know where I am. I'm in Queer street. On the other hand, I remember, it took twenty minutes, no more, to take us from hotel to Uzviz. As a matter of fact I can return afoot. Shit, where to go. In what direction, I should like to know. Well, first of all, I ought to find some English speaking.
- Excuse me, mister. Do you speak English?
- Sho?
- Do you speak English, sir?
- Та ne, sirnykiv nema. Na zagygalku.
- Thanks, I don't want to smoke. I want to find the way.
- Nu to idi gulyai.
- Do you speak English, mem?
- Net. Sogaleyu.
- I beg your pardon, sir. Do not accidentally you speak English, sir?
- Ich spreche Deutch. I to plocho. Sorry.
I questioned 3 more person. Nobody told some intelligible. Nope, in this district English speaking I won't meet for sure. Eureka, I can find 'em on Uzviz. But whom can I ask the way? Damn it. It's the circle. It's damned, I swear. And I'll be damned if won't get out of here.
I was almost completely desperate, when suddenly came out of shady back street and found myself within a cafe. Several visitors were sitting on the terrace. That was my last chance, especially one grey-headed man, sitting alone and reading newspaper. He looked like a senator owing to his sightly appearance. I don't exactly know whether was it pure coincidence or not (or divine intent), but man turned out... It's not easy to describe... In brief:
- Forgive me, sir...
The man winced and set the paper apart.
- What's up, dude?
- Please forgive my disturbing you... I see, you speak English, sir? – coyly inquired I.
- So what? You're american.
- Nice joke, sir… Thank God, someone native. You don't realize, sir, how glad...
- So what is up?
- I'm a tourist. I'm lost! – let I off. – I was...
- You lost? All right, you lost. And what the dickens do you want from me?
- For goodness sake, please, help me, sir.
- Whereby?
- You could tell me how can I get to...
- Where you dwell?
- In hotel “Ukraine”.
- It's distant. It's complex task. It's impossible to show on fingers. Take a taxi and that's it. – He – drew up the sheet.
- The matter is that... I don't want, sir, to be rude...
- What else?
- I have not enough money. I've been robbed. Of course, it's my fault...
- What is your name, tripper?
- Richard.
- Richard? Richard Lionheart? Never mind. It's another my witticism. – He set the already scrap aside. - Take a pew, Dick.
- Thank you, sir.
- You are welcome. Are you hungry? Satisfy the worm. – He moved the plate with cookies towards me.
- I'm not hungry, sir. I'm lost, - reminded I.
- You reckon I'm marasmatic? – flashed he. – You reckon I am not able to memorize one word, ain't you?
- I didn't mean nothing like that. I assure you, I...
- You know your problem? You regard the entire world as downs. Ain't you really consider that everybody is moron bar you?
- Please, calm down, sir...
- So don't vex me. Respond, better.
- I do not regard world as downs or morons. I do love peple.
- I didn't mean you concrete. I meant you, americans, in the aggregate.
Queer, queer bird. Possibly mafioso.
- I' d better go.
- Remain as you're... I'm afraid you are mistaken in such a case. Is there a power besides you. And the name of it sounds proudly – Russia. I'll be damned if she shall not show kuzkinu mat to whole world yours including. Or you are disagreed?
- I completely agree with you, sir.
- In your eyes see I hesitation. And now see this...
- What are you going to do? – got I excited.
- I gonna dispel it.
- It's not necessary actually...
- Don't interrupt me. And don't cut in. Why you are cuting in in everything constantly, beats me? For instance, whither you have gone recently?
Suddenly my fear dispelled and I came over sardonic instead.
- Whither?
- In Iraq.
- In Iraq?
- Don't pretend, you've heard. I go on. It's blunder, I ween. Penetrated there under the cloak of democracy, ha. You guess, your true intentions unknown? Known, known. You want petroleum to milk. Nothing will come. At least long. You will go to the dogs there, as in Vietnam. Know why?
- No ideas.
- Because of us. We shall mix.
- Who you? Ukrainians?
- God omnipotent! What are you talking about? Ukraine is component, constituent, ingredient, if will. Prichom zdes? Russia.
- You will not overslaugh. You have already mixed in Afghanistan.
- Mockin'? Mock, mock, but keep in mind he laughs best who laughs last. We it'll be. We are just spreadin' wings, but when 'll them mantle, the whole world in the pecker will be seeing. Think of it, and never forget; by the way it's necessary to treat how to reign.
- Amazing. All right. But why are you so cock-sure?
- Nothin' amazing. It's manifest. Take a look on the globe, at least. An onlooker must be an idiot, in order to not notice a Russia. It stretches from West to East, from Baltic sea to the sea of Bering. Further, it seems, USA abuts. Bullshit, Alaska is bloody part of Russia empire. The rest is America. In such a way, we see advantage in a territory but that's a resource. States are also pretty big part, but smaller. Sooner or later, we'll beat you as our boxers beat yours negroes, and vanquish it, as a result. Seen bout between Valuev against Back the other day?
- No. I dislike watching boxing.
- Vainly. It was symbolic fight. We, not you, did scored in Second World War; in Third we obligatory win.
I became frightened again.
- I don't want to be at war with you, sir, I just...
- It's your funeral. The technical war let's discuss. And what we see? We discern that in the space we were first, unless blind. Belka&Strelka were there. Not Fluffy or Goofy. Jury Alekseevich Gagarin as far as people concerning, but you are also the great country, in order to be just. Albeit and not peer. Windows – this is good contrived. & pair some more inventions. But don't have no illusions. You are not alone. NASA is not alone in space. Remember this. Roskosmos is already lifting its head in that direction, and when it'll be up, hold on tight. Think of it, and never forget; by the way it's necessary to treat how to reign. Solely China & India bother me. In all respects. It's necessary to clip them their wings a little bit. Will be broilers. And you know what? I bet you my bottom dollar...
- That's the question, sir. That's the point I'm trying to tell. In other situation I did not dare even mention, but... If you don't mind... I'll be very obliged, sir...
- Don't call me “sir”. Elton John is sir. Call me simple, Alexandr Sergeevich. Hockey?
- As you wish, Alexander Sergevich...
- That's another deal. So you out of money?
- I have got 60 kopeck...
- Not much. It'll not suffice, certainly. And you desire me to give a couple of dollars extra?
- Lend, sir. It will be very kind of you, sir. Pardon, Alexander Sergeevitc. And it goes without saying, I return it completely even twice.
- How?
- I can send the money back to your address or rather supplement your telephone account.
- Get me right, I'm not greedy, but why must I trust you?
- I can leave the pledge.
- What you gotta?
- Ukrainian souvenirs. – I put the package on the table.
- How interesting, - murmured man despite my apprehensions and thrusted the hand into. – Let's have a look.
He rummaged my purchases in turn and separated samovar and matroski at once.
- Russian souvenirs. You're gammoned.
Then rested his gaze on the can with the air of Maidan, air of freedom.
- What for a intriguing tin. - He shooke it. - It's getting more and more interesting. - What is it worth?
- I paid 10 dollars for this. – blushed I.
- 10 dollars. For a tin full of liberty air. It's cheap, I swear. Even best before is designated, paid attention? You may use it till 2105 – the whole century of shelf life guaranteed. Your grandchildren will be able to snuff the liberty, if of your own crashes. Do not be ashamed. Take away this stuff.
He frowned and dialed. Then was speaking to someone unfamiliar for a half a minute. I said goodbye to my life, when taxi came and he indicated to it.
- Get in the car, - commanded he by voice.
I obeyed.
- Otel Ukraina, - reqired he to driver. – Skolko? – He took out his wallet and handed money (I didn't see how much).
The car started.
- But your address, sir?
- My address' neither a house, nor street ...
- Telephone...
- There are a plenty of digits. I don't remember... Say hello to Bush. Farewell.
No more I saw him.


*****
- Сними очки, а то подумают, что слепого привёл.
- Не стоит.
- Ну, дай посмотрю, - настаивал я.
Он взялся за дужку и снял фиолетовые, солнцезащитные, стало быть, очки. Под глазом красовался синяк.
«Уй-ё». Я полюбовался на свою работу. Глаз не открывался, как таковой. Уж несколько дней прошло с тех времён, а он, такое впечатление, не проходил, а становился только хуже. Он, например, заплыл багровой застывшей кожею, которая как лава захлестнула своё же жерло; окулист был бы в шоке. Ни белка тебе, ни орбиты, а о зрачке и подавно (кстати, знаете как зрачок на английском? Pupil. Смешно, не правда ли?). Страшненькая картина. Даже в боксе такой нет. Интересно, на месте ли вообще око. Я имею ввиду, не вытекло ли? Субстанция ведь хрупкая, на желе похожа. Со стебельком, да, ножкой. Собственно чего париться мне? Природа мудра, на то второй глаз имеется, а некоторые утверждают, что и третий.
- Ладно, можешь одеть. А то выдворят. Не красишь ты это заведение своим фонарём.
Он надел очки на нос. Помолчали. Пауза становилась неловкой.
- Ах, да. Забыл спросить, зубы тебе не выбил?
- К счастью, нет, - улыбнулся он.
- Хорошо.
Аким держался несколько напряжённо, отстранённо, чувствовалось, что он пребывает не в своей тарелке. Я ещё это заметил по тому, как он отдавал мне постиранный в «Тайде» платок. Ну ничего, сейчас выпьем, глядишь и это самое… Да где ж этот конченный официант?! «Одну минутку», «одну минутку»! Десять минут как сидим, а жрать же хочется. Не идёт паразит. А на столе только соль да перец. Да салфетки. Яблоку негде упасть - tonight, народу много. Ну ничего, сейчас приманим. Я подождал, пока он не пробегал мимо нас.
- Ti-ip, tip, tip, tip, tip, - негромко позвал я.
Заслышав зов, официант не меняя скорости движения, круто изменил направление. Он явился к нам прямо с подносом.
- Давай так, - сказал я ему. – Чтоб мы меню долго не листали, водки графин и закусить.
- Чем? – вопросил официант.
- На твой выбор (я заведомо приравнял Акима к официанту. Статусы у обоих, по-моему, одинаковы). Запивать будешь? – обратился я с вопросом к Акиму.
- В принципе, можно.
- Тоже на твой выбор, - кинул я.
- А вы? – спросили меня.
- Schweppes есть?
- Да.
- Schweppes.
Когда официант слегка поклонился и ушёл, я пробормотал:
- Да.
Разговор не клеился. Зато клеился он за соседними столиками: шумный, монотонный, пьяный.
Может мелькнуть мысль, а почему сюда. Действительно. Сам я болтаюсь по ресторанам и ресторанчикам. Но здесь я не сам. Я – с ним. И когда я смотрю на него, то понимаю, что там он будет как бельмо на глазу. Таким образом, я и решил пригласить его в это мрачное заведение, чтоб не было никаких абсцессов.
- Я обещал тебя угостить. Угощайся, - сказал я, когда всё принесли, сам принимая в руку стопку.
Он помедлил.
- Ты вообще пьёшь? – осенило меня.
- Естественно, - обнадёжил он меня. - Человек не может жить без этого. Что он, верблюд?
- Я говорю о водке, - мотнул я рюмкой.
- Там тоже вода. 60%.
- В заведениях подобного рода думаю больше. Cheers.
Мы выпили. Официант остановил свой выбор на карпаччо – строганине из сырой лососины - мы заели.
- Как пошла? – спросил я.
- Нормально.
- Ну что, повторим?
- Можно.
Мы повторили. Я уже успел продвинуться далеко в украинском, так вот есть такое ихнее выражение «ні пари з вуст», так это об нём. А мне это не нравится. Почему я должен кого то интервьюировать, что я, интервьюент какой? Он тоже не интервьюируемый. Не интервент я никакой. Беседы по душам жажду, а не собеседования. А её нет, как нет. Допрос есть, а разговора нету. Ладно, допрос - так допрос. Где мои клещи?
- Вы хохлы – быдло, - сказал я и посмотрел, что будет.
Сначала ничего не последовало, затем он пал:
- А вы нет?
- Мы - нет.
- И мы нет. Кстати, вы знаете, что означает слово «быдло»?
- Это бранное слово. Его употребление в литературном языке нежелательно. Вы – да.
- Оно означает домашних животных, КРС. Например раньше на Украине говорили пасти быдло, то есть пасти скот. Что, согласитесь, нейтрально. А если вы в переносном значении, то тоже мы не скоты. Скоты не мы. Мы люди. Скоты вы. По крайней мере, ведёте себя так.
- Нет, мы тоже люди. Ладно, пускай и вы люди. Ну что, давай за людей?
- А почему не за скотов?
А, зацепил я его, достал.
- Ну давай так, за людей и скот. Они неразделимы.
- Я вас не понимаю.
- Я имею ввиду нераздельно связаны.
- Ну ладно, хотя это конечно одиозный тост.
Мы выпили. И запили. Закусили.
- Нет никакой Украины. Есть Малороссия, - закурил я.
- Типичный пример выдавания желаемое за действительное. Спросите в мире, что такое Малороссия и вам ответят «А что это?».
- А Украина? Её тоже не знают.
- Не правда. Политикам она известна по померанчевой революции. Экономистам и прочим финансистам по металлу и химии. Болельщикам - благодаря Кличко и Шевченко.
- Шевченко, - скривился я. – Шевченко - мужичьё.
- Вот так новости. Какое же он мужичьё, если он мальчик ещё?
- Не надо делать из меня тупее, чем я есть. Я не про Андрея. Я про Тараса.
- Так речь же была об Андрее Шевченко, футболисте?
- Перескочил.
- Лихо. Но опять неправда. Не такое уж. Я знаю, вы подорваны на Пушкине. Так вот я бы посмотрел на Пушкина, как бы он писал, если бы был изначально крепостным. Умел ли бы он вообще это делать? А Шевченко ещё и рисовал.
- Мазня. – Я был категоричен.
- Так отдайте картины. Они, кажется, в Эрмитаже у вас пылятся.
Я откинулся на спинку стула и снова закурил. Курение может вызвать сердечно-сосудистые заболевания, а также рак лёгких, тж. желудка, но мне нравился этот парень. По-моему я сказал, что Аким был не в своей тарелке. Так вот это устаревшая информация. Он сидел нога на ногу, на спинке тоже развалясь и солнцезащитные очки в темноте делали из него профессора, просто подслеповатого.
- Ну что ж. За художество.
Мы выпили опять.
- Ну хорошо, допустим Украина и самостоятельно существует. Но только благодаря России. До войны Украина была в десять раз меньше.
- Не в десять, это комплекс… Я не понимаю, вам что, земли мало? – посмотрел он на меня очками.
- Мало, - коротко сообщил я.
- Поразительная жадность, учитывая, что у вас имеются территории, где не ступала нога ещё человека.
- Земли мало не бывает, - назидательно произнёс я.
- Прямо слёзы на глаза наворачиваются, безземельный ты мой. Ну забирай. Крым подходит?
- Подходит.
- Ну забирай.
- И заберём.
- Ну так бери. Я жду. – Он выжидательно сложил руки на груди.
- Вы зря кочевряжитесь. Это наша земля. И флот наш там стоит. И Севастополь мы строили. Это справедливо. Никогда Крым не принадлежал украинцам, согласитесь.
- У меня есть подобного рода предложение. Встречное. Давайте отдадим Крым скифам.
- Ладно, тайм-аут. Давай выпьем за Крым, а потом продолжим.
Мы выпили за Крымский полуостров, затем я, было, открыл рот, чтобы продолжить, но продолжил он.
- И в этом все вы, россияне. Вот что я вам скажу, дорогой мой Александр Сергеевич. Окститесь. Перестаньте делить на принадлежал-не принадлежал. Со своей логикой вы Калининградской и куска Ленинградской области лишитесь. Ведь если копнуть поглубже Россия состоит из Ямало-Ненецкого автономного округа, Ханты-Мансийского, Республики Саха и Марий Эл и прочих земель в этом же духе, где водились народы даже не славянской группы. Их мало спрашивали. Ей богу, держитесь на честном слове. Но, бог с вами, сконсолидировали и консолидируйтесь. Но перестаньте рвать другие страны на части. Вы делаете им больно. Не странам, - границы только в умах, - их народам. Вы что, не понимаете, ведь такое оружие можно применить и к вам. Омск, Новосибирск, та же Тюмень может стать Нью-Москвой, если их отделить. Нет, круче, если забросить туда информацию о том, почему это нефтедоллар идёт в Москву, и оседает там. Если проманипулировать с тамошним населением, как вы проделывали с населением, например, Украины на прошлых президентских выборах.
- Не только мы манипулировали украинским населением, американские политтехнологи тоже.
- Да, но они не травили Ющенко.
- Откуда вы знаете?
- Нет мотива травить своего кандидатата. Есть мотив чужого. У вас он был.
- Может, это Янукович сделал. Или вообще он сам отравился. Съел что-то не то, вот и…
- Нет, это ваш почерк. Вот мой вам завет, не лезьте наружу, у вас и внутри дел по горло. Народ вымирает, китаец наступает, да ещё и японец на Сахалин косит.
- На Курилы, - хмуро уточнил я.
- Не удивлюсь, если в обе стороны. Давайте же выпьем за цельный Дальний Восток, Сибирь и вообще за единую Россию. Это нам выгодно.
- За единую Россию я выпью не чокаясь.
Я ощущал странное чувство. Его слова пробили что-то во мне, какую-то брешь. Она сразу почти и сступилась, я все-таки человек пожилой, морально устойчивый. Да был здравый смысл в его россказнях. Но это только одна из моделей. Не могу я так просто с ней смириться. Ну как это не высовываться? Как это не интересоваться геополитикой? Если ты не интересуешься геополитикой, геополитика заинтересуется тобой, думал я. Нет, это исключено. Кому как не России быть региональным лидером, раз не удалось стать мировым. Кому как не России диктовать свои условия на Евроазийском пространстве. Что, отдать главную роль Китаю, Индии, а самим в массовку? Станем ведомыми. Никогда. И всё-таки мне было неприятно. Неприятен сам разговор о том, что моя империя может схлопнуться, рухнуть, а я, будучи человеком мудрым, умным, не мог отрицать такого сценария, зная маленько историю. Конечно, это рано или поздно произойдёт, границы постоянно ходят во времени. Но наша задача а) растянуть этот процесс б) не придвинуть, а отодвинуть их.
Я рассеянно оглянулся по сторонам. Аким сидел и беспечно смотрел на меня. Местечковый человечишко, моя же самоцель великодержавные интересы. Но рассуждает здраво, а самое главное интересно.
Мне не хотелось пока продолжать с ним разговор. Я ещё пуще оглянулся, ища, что бы предпринять. Край глаза заметил, народ начал рассасываться. Я налил себе водки и выпил. Стало немного веселее на душе, а то было грустно.
- В бильярд умеешь играть? – пробурчал я.
- Не знаю, не пробовал.
- Пойдем, попробуешь?
Мы встали и синхронно двинулись к бильярдам.
- Ты какой предпочитаешь, американку или всё таки русский? – спросил я по пути.
- А в чём разница?
- Думаю, тебе без разницы. Давай тогда в русский?
Не ожидая ответа, я поднятием руки и прищёлкиванием на ней пальцев, подозвал маркёра, чтобы он засветил нам стол. Засветив надстольные лампы в плафоне, похожем на верхнюю крышку гроба, он в жилетке выставил шары на сукно.
Я, сильно ударив, разбил пирамиду. «Свояк», ткнувшись близко в угловую лузу, но всё таки в борт, отскочил и покатился чёрт знает куда по зелени стола. Несмотря на провал, я почувствовал небольшой азарт.
- Твоя очередь. Правила таковы… Берёшь эту палку, а это кий, и со всей дури мочишь ею по шарам, стараясь чтобы они повлетали в дырки…
- Знаю.
- Бей.
Он ударил. Кий только скользнул по желтоватенькому бочку шара и чуть не улетел по инерции в окно. Биток чуть откатился, больше вертясь, как земной.
- В центр шара целься, - решил помочь я ему. - Согласно правилам, шар по которому бьешь, должен ударить другой, как минимум. Иначе выставление. Тебе же выставлять пока нечего, радуйся. Как максимум шары должны повлетать в лузы.
Я подошёл с короткого борта к облюбованной паре. Заинтересовал же меня шар, стоящий в дециметре от средней лузы. Но не его я бил, не его забивал. Угол был чуть более прямого, градусов 100, я так думаю. Я коротко и резко ударил. Мячик с приятным звуком булькнул в лузу и покатился уже под плоскостью стола по направляющим.
- Ловко ты его.
- Да, спасибо. Доставай и выставляй туда на низ.
Я выбрал ещё одну пару и загнал ещё одно очко. В третий раз я промахнулся, схибил.
Была очередь Акима. Обнаружив на борту мелок, он помелил им tip кия и принялся целиться, высунув top языка… Нет всё-таки лучше, чтобы он помелил top, тогда как высунул tip. Я молча наблюдал. Когда он сопоставлял ось кия с осью битка, всё было нормально. Но когда он увёл взгляд, чтобы посмотреть, куда полетит биток, кий смещался. Профан.
- Бей.
- Не торопи.
Он целился с минуту и когда ударил, кий ударил вниз битка. Такой удар имеется в арсенале у профи, они бьют так чтобы сыграть на откате, этот же чуть не загнал кий под сукно. Только добротностью сукна можно объяснить произошедшее. Аматор.
- Без комментариев. Только бей не так сильно.
Я подошёл к столу, мой черёд. Шаров было много, конфигурация хорошей. Я закатил три кряду шара. Затем непростой шестой. От победы меня отделяло два, хороший повод поиграться. Я выбрал соприкоснувшуюся бочками парку и попытался её разрезать. Эффектно покатившись верной дорогой, «свой» тем не менее в норку не нырнул. Откатился он от ней тоже не далеко.
- И бей его, - сказал я. – Только не сильно.
Аким послушался. Плавно и слабо ударив, шарик нечисто, цепляясь за штанги, но вошёл в ворота и юркнул.
- Ну вот видишь, - похвалил я. – Главное tiptop прицелиться. Carry on.
Он выбрал как по мне не самый лёгкий вариант и промазал. Забитый шар пришлось выставить.
Я продолжал играться. Выбрав дуплет, сам того не ожидая, я забил его. В принципе была «сухая».
Я люблю катать «свои». Но не отказываюсь и от «чужих». Приемлю и подставы, как эта.
- Партия.
- Может ещё одну?
Я покачал головой:
- Скучно играть. Не умеешь.
Мы вернулись за стол и сели. Я закурил опять. Тупая вялость распространялась по членам и было приятно. Табачный дым слался над столами, но я его не чувствовал. Гул музыки, не рассосавшегося ещё полностью народа доходил с запозданьем. Чаще обычного я моргал.
Я помотал головою.
- Ну что, вздрогнули?
- Вздрогнули, - согласно кивнул головой Аким.
Слабеющая моя рука потянулася к графину. Я налил себе, но когда начал наливать ему ничего не вышло. Графин закончился. Я вытряс хорошенько его над его стопкой, хоть это многого не дало, и отставил.
- Не возражаешь? – я взял свою стопку и начал сливать из неё в его, чтобы было более или менее поровну.
- Ни капельки. Not a whit.
- Можно не переводить.
Вы выпили. Но этого было мало – кот наплакал. Это был водочный стриптиз.
- Ещё вздрогнем? – показал я глазами на обнажённый графин.
Мне показалось, я увидел, как блеснули его глаза из-за тёмных солнцезащитных стекол.
- Вздрогнем.
- А где этот придурок?
- Какой?
- Такой. Официант.
- Сейчас позову. Эй, вейтер.
- Чего?
- Ещё один графин. И этот… как его… - Я посмотрел на Акима, желая подсказки.
- Кого?
- Того…Билл, плиз… Моника, Моника, поиграем в слоника. Да, классно быть президентом. Имеешь всех в овальном кабинете.
- Так он уже не президент давно. Джордж Буш сейчас у власти. Кстати Хиллари Клинтон на место мужа метит. Мы что уходим, Сергеевич?
- Нет. Мы остаёмся.
- Так ты ж счёт потребовал.
- Это чтоб они не насчитали, видя, что мы не в кондиции. Будем расплачиваться кусками. Ты почему не ешь?
- Я ем.
- Ну и ешь… А не пьёшь почему?
- Нечего.
- Ах да. Ну ты хотя бы запивай пока… Да, Джордж Куст сейчас при власти. Тут ты прав. Не нравится мне этот фермер. Лобби с хобби путает. Не нравится. По мне лучше баба, чем мужик. Пусть бы Клинтон Хиллари и становилась. Мне кажется, она скорей США под откос пустит.
- Конгресс не даст.
- Проклятая демократия. Проклятые греки. Я имею ввиду древние. Кстати вспомнил, то слово «счёт» называется. Кстати вот и он, официант. Ну давай, за греков.
Когда я пил, то через стекло я смотрел как он пил. Он пил залпом, и не запивал. Я отставил порожнюю чарку.
- А вообще вы, хохлы, не такие. На твоём примере это видно. Я приятно удивлён. Хуторяне – хуторянами, а газотранспортную систему не сдали? Не сдали. Это раз. Украинизацию какую неназойливую проводите – кто бы мог подумать. С говняного языка делаете вполне удобовариемое. Каналы кричат на нём, раз. Реклама, вывески – законодательно, два. А язык это всё. Вооще сам по себе язык это ничто, но это же объединяющий какой фактор. Ты думаешь почему мы там в Москве места себе не находим? Потому что видим, как проседает Крым и Донбасс. Мы раздуваем там огонь время от времени, но вы - собака лает, а что? Караван идёт. В итоге прибираете к себе к рукам багатющие области. И, наконец, три, как хорошо вы метались меж больших огней особенно при Кучме. Как Путин с ним цацкался, ты видел? Как младший брат со страшим, а не наоборот. Не знаю, что там между ними в кулуарах, но на публике такое редко видится. В НАТО настойчиво идёте. Если уйдёте, покажете нам только хвост и вы почти недосягаемы. В Евросоюз вас, конечно, не примут, но и тут возможны торги и спекуляции. Я уже не говорю о том, что космическое своё агенство имеете. Я когда узнал, то смеялся, но оказывется, имеете пакет акций в проэкте Sea Launch и пускаете свои ракетоносители. Какая-то вшивая Украина – и свои ракетоносители, браво, спутники. А в спорте, в боксе, что вытворяете? Каких высоких вершин и добились? Братья Кличко – это же самые сильные боксёры всех времён и народов, особенно старший. А у нас что, неандерталец Валуев, который не понимает кто он, где он и что от него хотят. Дзинзирук, Сидоренко чемпион мира у вас ещё имеется. Вирчис чемпионом Европы. Вообще в Германии у Клауса-Питера Коля половина ваших на контракте тусуется. Другая в «Sauerland Event». В Киеве «Nation Box Promotion», в Донецке «Union Boxing Promotion» серъёзнейшие школы развиваются. Вы везде наследили! И это притом, что сами от горшка два вершка, - 17 лет. Весьма похвально, молодые люди. Обскакали вы нас в боксе, признаю. Если и дальше так пойдёт, то я не знаю, что произойдёт. А мы что, древнейшяя обширнейшая страна и всё под Европой лежим. Тьфу, срам. Козлы.
- Нет, - живо возразил Аким. - Вы не козлы. Козлы не вы, а мы. А как ещё объяснить происходящее? Гірше ляха свої праведну кров з ребер точать. Нет, нет у нас, козлов, то что есть у вас. А это здоровый шовинизм и не детский максимализм. Собрали страну в кулак и держите. И никто за федерализм не вякает. А если и вякает, то на одном, едином языке. Ресурсом умело давите. Пол земного ресурса в своих недрах, собака, сконцентрировали, так ты посмотри что дальше. Ваши контрагенты, невзирая, по Африке, Азии, и Америкам шныряют, сосредотачивая его ещё больше. За Арктикой пристально следят. А это ж они не сами! А это же должна быть державная политика. И вы её проводите! Потому что национальная идея есть! А какой задел на будущее. А мы? Уникальный янтарь с зеленоватым отливом, каждая … каждый депутат, которому не лень, вымывает и через таможенные дыры в Польшу вывозит, а после него в земле язвы. И в этом вся украинская державная политика. В дырах и язвах. Не хочу давать оценок, но не удержусь. Потому что в высокое кресло пересел слуга народа из седла. Отсюда и отсутствие стратегического мышления, национальная идея размыта. Вооружение возьми. У нас оно в Новобогдановке на артиллерийских складах стреляет, у вас в горячих точках по всему миру. Это ли не разница? Что ни возьми, мы всё разворовываем, а вы не только разворовываете, но и созидаете. Кино взять. В Украине, оговоримся сразу, его вообще нет. А если где-то какие-то кадры и проскакивают, то, мне кажется, снимается до сих пор на плёнке Шосткинского химкомбината «Свема», хотя во всём мире на Кодаке. Я давно и пристально наблюдаю за новым российским синематографом. Снимаете вы, прежде всего галиматью, но сейчас такое и смотрят. А это деньга. И это же задел. Поражает. Поражает не кино, но динамика. Как растёте! и в качественном отношении и количественном. А раз так, по теории вероятности что-то стоящее может попасться. А кино это не только коммерция. Это движитель культуры, российской в частности. Вы знаете, где заканчивается Россия? Она заканчивается там, где заканчивается русский язык, её культура. А мы что? Кинопрокатную сеть свою под казино, мебельные салоны и россиянам продали. Тем всё и закончилось. В этом разница, мы всё продаём, вы покупаете. Я уж умолчу о том, что это оружие, которое даёт развиваться и существовать смежникам: книжной индустрии, театралам. Видите, как всё многогранно? Как гемма. Так можно пастись, и на внешних рынках вы и пасётесь. На совсем уж внешний рынок вас, конечно же, не пущают. Ясно, там Голливуд пасётся. Но поползновения туда есть! А это главное. Это подоплёка. Так что не лыком единым, то есть не таким уж и лыком и вы шиты. А что, со временем можете претендовать если и не на мировое господство, то на ключевую в нём роль точно. Коммунизм во всём виноват.
- Дорогой мой, дай я тебя поцелую.
- На.
Я растроганно вытер набежавшую слезу.
- Ну вот что, москаль и хохол братья навек. Ты вот что, называй-ка ты меня на «ты».
- Так я ж уже.
- Когда?
- Ранее.
- Это ты поспешил. А вот с этого момента можно. Ну, давай, за наше братство. Прошу, не закусывая.
Мы с чувством выпили. Выпитое и раньше настраивало меня на раздумья, но здесь оно настроило и вовсе на философический лад.
- Знаешь, о чём я подумал?
- Не обладаю такими способностями.
- Знаешь, в чём ваша проблема?
- У меня нет проблем.
- Я имею в виду, хохлов ин дженерал?
- Велл, поделись.
- Вас слишком долго давили.
- Место здесь такое. – Он вздохнул. - Европа набегает на Азию, Аллах на Христоса вот оно и пучит. Геополитический разлом.
- Да, разлом это… - не нашёлся я что сказать. Я почувствовал, как пьянею. Дальнейшая беседа приводится фрагментарно. Элементарный провал памяти.

- …И всё-таки не будет вам накладно? – спросил он.
- Ни грамма не жалею что тебя угощаю… Эй, ты. Человек, ещё водки. И счёт захвати.

- Чувствую, пойдём домой на бровях, - задумчиво произнёс я, пытаясь убрать начинающееся раздвоение Акима в глазах.
- Зачем идти? Поедем.

- …А ты знаешь, что я миллионер?
- Нет.
- Я миллионер, - подался я вперёд, понизив голос на полтона.
- … (молчание)
- Почему ты не осыпаешь меня градом вопросов? Развивай, развивай свою мысль.
- Это не скромный вопрос. Тем более мне всё равно.
- Не надо ложной скромности. Спроси лучше, сколько у меня миллионов. Ну пожалуйста.
- Ладно. Ну что ж. И сколько же у вас миллионов?
Я довольно прищурился:
- Много.
- Ну тогда вы мульти.
- А верно, чёрт побери, - счастливо засмеялся я. - Ну конечно, я мульти.
- Ну что, за мульти?
Я был немножко раздосадован оттого, как легко он отнёсся к тому, что видит живого миллионера, тем более мульти, а ведь нас не так то много. Особенно долларовых. Я ведь ещё и евровый.

- Ты пьян?
- Нет. - Он помотал головой.
- И я… - я помотал головой. - Ну что, взр… вздр…
- Пропусти.
- Огнули?
- Взр…
- …Тоже.
- Огнули.

- Да, литература это культура. Искус-ссство, так сказать, - меня немножко зациклило на букве «с».
- И не говори. Однако не только, это ещё и история.

- …Гоголь это глыба?
- Это глыба.
- А Иван Франко?
Я на мгновение задумался.
- Глыба.
- А Иван Ле?
- Глыба.
- А Панас Мирный?
- Да.
- А Гулак-Артемовский?
- Ещё бы.
- А Марко Вовчок?
- А кто это?
- Мария Вилинская. Маркович. Там тоже через чёрточку.
- Глыба.
- Это глыба.
- А теперь я. Куприн это глыба?
- Это глыба.
- Апчехов?
- ..! (Непонятный звук. Фырканье, похожее на конское ржание, но по лицу видно, что глыба)
- А Горький Максим?
- Пешков что-ли?
- Ну.
- Несомненно.
- Островский что?
- Тоже глыба.
- А этот, как его?
- Гончаров?
- Нет.
- Куприн?
- Нет. Позже.
- Александр Грин?
- Ещё позже.
- Валентин Катаев?
- Не совсем.
- Юрий Олеша?
- Намного позже.
- Юрий Рытхеу?
- Теплее. Но меньше.
- Эх. Юрий Трифонов.
- Да. Точно. Это глыба?
- Глыба.
- Это глыба.
- За глыб.

- А тебе какая литература больше всего нравится?
- Справочная.

- …Хохол и москаль – братья навек, не спорь. Ты же брат мой, Акимушка. Дай я тебя поцелую. - Чмок. - Мы единый организм. Я хочу так, одному руку отоврало…
– Оторвало.
- Я сам. Ото-рвало. Клара у Карла украла кораллы. Повтори.
- Крала у Клара…Это слушай. Это выходит что воровка эта Клара?
- Хм. Выходит, что да.
- За тонкость наблюдения. Прозит.

- Дай я ему пизды сейчас дам…
- Кому?
- Официанту.
- А чаевые? Ты ж ему чаевые обещал.
- Одно другому не мешает. Тоже дам.

- И всё-таки дай я ему рожу набью.
- А если он нам?
- Какая разница.

- Зря ты мне не дал рыло ему начистить.
- Не понимаю, за что?
- Ну мало ли. Всё равно испачкался. Другое меня… Где я?
- В канаве. Ты в канаву свалился. Давай руку.

Дальше на уровне рефлексов, ничего не помню. Дальше слово есть такое, а, вспомнил. Полная амнезия.


*****
Обычно я контролирую ход пьянки. Обычно я не напиваюсь до поросячьего визга, вы не подумайте. Однако такое бывает. Знаете, встречаются временами моменты, когда теряешь контроль, особенно когда душа находится в пиковых точках - экстремуме, - думаю, знаете. Тогда же вы должны и знать, как плохо бывает утром. Вообще неважно, в какое время суток – когда проснёшься. Я, например, встал по полудни. Нецелесообразно описывать то состояние, в котором я пребывал, а оно, должен признаться, было скотское. Как я дошёл до него? – так и выходить. Слабыми ногами я пошёл на кухню и стал ковыряться в своих запасах; я уже достал, а потом подумал: а как же Аким. А, небось дрыхнет. Слабой немного припадочной рукой я налил полрюмки и выпил. Алкогольного вкуса я не почувствовал – пошло как вода, нет, как ацетон. Я закурил и стал смотреть в солнечное окно. Чья-то мама с коляской с уже в состоянии сидеть младенцем прохаживалась по двору, полосатый кот лез в помойку за килькой, два соседа у соседнего дома напротив мирно беседовали о всякой всячине. Меня не порадовал пейзаж. Я вдруг почувствовал, как одинок. Чепуха, никакой я не одинок. У меня есть дочь. У меня есть также телефон, что я и сделал.
- Алло, Катюша?
- Привет, папа.
- Как дела, дочь?
- Всё в ёлочку.
- Рад слышать. Что поделываешь?
- На компе парюсь.
- В игру? А сессия как?
- Сессия? Сессию сдала.
- Поздравляю. А на сколько?
- А там зачёты.
- Последний экзамен на сколько?
- Я скажу, только ты не будешь меня ругать.
- На тройку? – вспылил я.
- Ты не шаришь, папа…
- Это я то не шарю, это я то не шарю? – взбеленился я. - Это ты не шаришь. Училась бы лучше, вместо того, чтобы фигнёй страдать.
- Релакс, Саша. Не кипишуй. Ты ж не спросил, что это был за экзамен. А это была полная лажа. Так что всё супер.
- Ну где же супер, где же супер?! Катька, поедешь на Белое море и там останешься.
Я бросил трубку на подоконник.
Сына надо было. А вообще это тоже непредсказуемо. Я налил себе ещё полрюмки. Нет, надо рюмку – я долил. Я посмотрел её на просвет. Один. Один равно одиночество. Алкоголики всегда одиноки. Допустим, я не алкоголик, я просто поправляюсь. Я почувствовал лёгкое алкогольное опьянение. Почему я должен пить эту рюмку один? А с кем? Я одинок здесь, в Киеве. В Москве то же. С тех пор как я стал состоятельным, я стал очень одиноким. Капиталист всегда одинок. Все резко что-то стали хотеть от меня. Странно, в институте я не был одиноким, в детстве. Вообще ничего странного. Так, маленькое лирическое отступление. Так с кем выпить – с Аркашей, с Лазарем? С Васылём? С не с кем выпить. Больше я никого не знаю. Аким вроде от меня ничего не хотел. От денег отнекивался, от угощения. Капиталист всегда подозрителен. Может он тонко разыгрывает, раскручивает меня на бабки? Может. Но у него ничего не выйдет. Не получит он не шиша.
Аким, Аким, я не помню, как расстался с ним. Это обстоятельство меня также смущало. Я люблю знать, как попал домой. А поправиться можно и вместе. Встретиться где-нибудь на нейтральной территории и поправиться. Я перезвонил ему. Я приготовился долго слушать гудков, или вообще он выключен, но ответило быстро.
- Аким?
- Александр Сергеевич.
- Вижу, не спишь.
- Нет. Но встал недавно. Вы как?
- Плохо, Акимушка, плохо. Негативизм, тоска, мышечная слабость и сердечные перебои. Да ты и сам так, наверное?
- Нет, меня уже попускает.
- Как так?
- Приезжай на Маршала Гречка.
- А что там? Вытрезвитель?
- Поправитель. Я в пивной здесь. Пиво пью.
Ещё острее почувствовал я одиночество. Вот оно где мне, вот. Оно комом приблизилось к горлу. Я судорожно сглотнул. Пиво. Пенное. В пивной. Ай-я-яй, какая красота.
- Айм он май вей, - прохрипел я.
К тому времени как мы доехали, в такси запотели стекла, и таксист был вынужден направить обдув на лобовое стекло, чтобы хоть что нибудь было видно. Мне он ничего не сказал.
Я встал на Маршале Гречко. Я очутился на широком проспекте с редкими многоэтажными домами на одной стороне и кладбищем на другой. Да, там ещё находилось издательство «Киевская правда». Я не собираюсь покамест ни умирать, ни печататься, поэтому очутился на этой стороне. Пивную я нашёл быстро. Она располагалась в южном торце дома номер 22. Оттуда тянуло пивом. Опять не до конца понятный ком подступил к горлу. Я быстро вошёл. Первое что я увидел, в малом тёмноватом помещении, это ханурики. Стоячие места, кафельная плитка белорусского производства и ханурики. Ханурики балагурили. Их было немного, несмотря на такой поздний час. Беглым взглядом я пробежался по ним, подыскивая Акима. Я нашёл его у самой барной стойки, если можно так выразиться. Он видел меня и кивнул. Я приблизился. Аким стоял сам за столиком. Возле него стояла запотевшая полупустая кружка, мощная, стеклянная, с шашечками. На столе лежала газетка. В неё он ел воблу. Вот и всё. Я судорожно сглотнул.
- Коля, ещё парочку и тараньку, - пожавши мне руку, кинул он седому парню в белом, немного засаленном халате, в закатанных рукавах и волосатых, но волосом пигментированным черным, руках. Коля немногословно кивнул и неспешно начал точить из бочки. Я же смотрел на Акима. Ни капли он не был похож на страждущего. Глаза смотрели ясно и даже ласково, белые зубы грызли ребра воблы без не попадания один на другой, руки подносили кружку ко рту с точностью до миллиметра. Клянусь богом, он был даже чисто побрит. Пока мы не сказали друг другу не слова.
Я почувствовал, как кто-то подошёл. Это Коля, так сказать бармен, принёс две кружки в левой руке и воблу, воткнутую в газету, в правой. Краем мозга я подметил:
«Левша, наверное».
Аким сделал приглашающий жест и я, не дожидаясь его, развернул газетный лист. Тарань вяленая была мокрой, и часть шрифта отпечаталась на скорлупе, тараньей чешуе серебряной. Это была плотва. Я взял воблу в руку и побил ею об стол, затем из стороны в сторону поломал ей хвост. Далее вгрызся. Она была небольшой, но жирной и легко рвалась. Плавники были солоноваты, но это к лучшему. Такой вкусноты я не едывал давно. Как-то получилось так, что сейчас всё больше лосось и форель, в лучшем случае сёмга. Гадость.
- А как я добрался домой? – спросил я, беря кружку в руку. Она удобно там сидела. Как-то получилось так, что сейчас всё больше баночный Карлсберг и Туборг, в лучшем случае бутылочная Стелла Артуа. Мерзость.
- Я посадил вас на такси, - сказал Аким, прихлёбывая из своей кружки.
- Да? – спросил я.
- Да. Вы ещё не хотели садиться.
- Но сел?
- В итоге, да.
- Ну, а дальше, дальше что было?
- Дальше вы не смогли назвать адрес.
- То есть? – недоумел я.
- То и есть, что вы не смогли членораздельно, а самое главное, точно назвать адрес, так как не вязали лыка. Я сел с вами, мы довезли вас домой, я поднялся, уложил вас, захлопнул дверь, благо у вас там английский замок и уехал на том же такси.
- То-то я думаю, чего другой не закрыт (его закрывание отработано мною до автоматизма). – Я взялся за свою кружку. - Сколько заплатили? - процедил я.
- Перестань.
- Нет уж, ты меня довёз, - возразил я, полезая в карман.
- Я и сам доехал. Так что убери, убери свои бумажки.
- Нет уж. Фигушки. Ты их возьмёшь.
- Да не возьму я их.
- А я сказал, возьмёшь, значит возьмешь.
- Вот прицепился, блин. Как будяк.
- На, - я сунул ему под нос деньги.
- Да не возьму я их, сказано, - отбил он мою руку. - Почему я должен их брать?
- Так, друзья, ругаться это на двор, - услышал я незнакомый Колин голос. Аким сделал ему успокаивающее движение.
- Потому что я даю, - понизил я голос. - Потому что ты бомж.
- Да не бомж я. У меня есть жильё.
- Ты бомж, - повысил я голос. - У тебя мизерная, бомжацкая зарплата.
- У меня средняя зарплата. Я исправно её получаю.
Я разозлился не на шутку, всеръёз.
- Всё, блядь, ты меня вывел. Если ты сейчас не возьмёшь, хохлиный ты сын, я тебе…
- Ладно, давай.
- Сколько?
- Всё давай.
Я отдал весь ворох, что вытащил. Он быстро сложил его в кипу и засунул в боковой карман-рамку.
Я достал платок и вытер им испарину. Жаркий денёк. Что вы хотите – лето.
- Какие вы всё-таки хохлы жадные. Вам мало денег. Вам надо чтоб человек ещё просил, унижался, чтоб вы взяли…
- Ты бредишь. Ты, наверное, пьян?
- Я пьян? Я пьян? Я трезв как стекло. Просто ты… вы, хохлы проклятые, доводите меня, русского человека, до белого каления. Вы, хохлы, - не братья. Вы просто западло, просто.
- Опять двадцать пять. То быдло, то западло. Откуда такие слова, ну что за лексикон?..
- Потому что западло и есть. И это на вашей совести. А чтобы закрыть этот разговор, запомни, когда Машталиров даёт, остальные люди берут.
Кружка застыла на пол пути ко рту. Затем медленно опусталась на стол. Он улыбнулся, неизвестно чему.
- Так ваша фамилия, оказывается, Машталиров?
- Машталиров, Машталиров, хохлюга.
- То-то я думаю…
- Что ты там думаешь? Что ты там думаешь?
- В роду евреев не было? – быстро спросил он.
- На моей памяти, нет. А что?
- Евреи часто носят подобную фамилию…
- Уж не намекаешь ли ты, что?.. – начал нависать я над ним.
- Нет. Тут другое. – Он скептически осмотрел меня с груди до головы (с ног до головы мешал стол). - Учитывая вашу антропологию, вы сами хохол.
- Как хохол?! – екнуло где-то под ложечкой.
- А так. Хохол. Только без усов и оселедца. Чуприны, то есть.
- Ты бредишь.
- Нет.
- Тогда объясните. Я русский человек, я исконный россиянин, - ударил я так себя в грудь, что стало больно.
- Откуда вы родом?
- Из Воронежа я, - расправил я плечи. - Коренной воронежанин.
- Родители откудова?
Я задумался, вспоминая.
- Мать из Воронежа. Урожденная Лебединская, между прочим. Отец, правда, из области, из Калача.
- Я так и думал.
- Что тут думать. Мой род российский, родом из самой что ни на есть России. Я исконный русский, хохлюга.
- Янычар вы, вот кто.
А, позлить меня хочет. Не выйдет. Я чувствовал уже, как негативизм переходит через ноль в позитивизм, тоска сменилась тоскливостью и скоро сменится антитоской, сердечные перебои становятся всё реже и реже и всё короче и короче, поэтому решил не встревать, но он продолжил:
- Вы хохол. Честно. Помяните моё слово.
Он опять взялся за воблу, показывая тем самым, что всё сказал. Следуя его примеру, я и сам взялся за воблу, но вобла в глотку не шла. Я взялся за пиво, хлебнул даже, но оно горечь, и только развязало мне язык. Мне хотелось поговорить.
Я бросил всё:
- На чём зиждется такая уверенность?
- На фамилии и месте рождении ваших родитилев, а оно подозрительно. Воронежский регион, как вы понимаете, не всегда принадлежал Российской империи. С тех пор как оттуда сошёл ледник, там предстало дикое поле, в котором шатались татары и так далее. Однако при Петре первом встала задача о прорубке окна в Европу. Первоначально хотели прорубить его в южном направлении к Чёрному морю. Но в ходе истории оно оказалось прорубленным на севере, на болотах, в Питере, стоящим, кстати, на костях многих украинцев. Одного окна мало, нужно второе. Но это неважно, это меня занесло. Ещё при Алексее Михайловиче стала задача о защите Московии от набегов татар по трём основным путям: Муравскому, Изюмскому и Кальмиусскому шляхам. Нужен был барьер. Началось строительство Белгородской защитной черты. Подтягивались сюда и украинские люди. Поражение Украины под Берестечком в 1651 году привело к тому, что усилился поток беженцев в центральные районы России. Так что хохол в Черноземье – не новость. Самая крупная крепость из этой серии на территории современной Воронежской области создалася и в городе Острогожске. Заселялася она, я подчеркиваю, преимущественно выходцами из Украины. Ещё при Петре первом сюда продолжали прибывать партии заднепровских людей. Во времена второго вашего не менее великого, на которого обязана молиться Россия, государственного мужа Екатерины Великой, Россия начала наползать на юг и такие барьеры из украинцев переместились на Кубань. Но в Острогожске они остались. Они дали потомство, расползлись по краю, в тот же Калач, ассимилировавшись. Что касается Воронежа, то со строительством там флота, с украинских и рязанских городов снимали стрельцов, кузнецов, пушкарей. Это к вопросу о том, как мог попасть хохол в ваши корни. Вторым признаком, выдающим вас украинцем, является именно фамилия. Машталиров, говорите вы. Скажу вам как историк, машталир – это извозчик на лошадях, выражаясь современным языком. И тут очень важно, что вы не машталер, а именно машталир, что фонетически очень по-украински. Дело в том, что фамилии существовали не всегда, как и не всегда существовали документы. Когда они начали вводиться, стал вопрос о том, какие давать. Давали от имени отца – Лукаш: Лукашин, Лукашёв, Лукашенко. Белорусская модель Лукашевич. Давали от рода занятия: коваля сын – Ковалёв. Модель украинская Коваленко. Белорусская Ковалёнок, Ковалевич. Если мы взяли вас, то и хотя окончание -ов имеет российскую окраску, образована она от чисто украинского слова «машталир».
- Моя мать Лебединская, - прохрипел я.
- -ский, -ской, -цкий, -цкой - славянские фамильные модели образованные от топонимов (географических названий), названий мест (с. Достоево > Достоевский; Владения за болотами > Заболоцкий); от фамилий помещиков (Строганова холоп > Строгановский); или фамилии польского, западно-украинского или западно-белорусского происхождения имеющие ударение на предпоследнем слоге (Лобачевский). Мы имеем дело с первым вариантом. Предки вашей матери по отцовской линии из Украины. Город Лебедин и сейчас существует. Так что моё субъективное, но объективное мнение: вы – украинец. Так что выпьем же за это, - он поднял бокал с пивом. – Будьмо.
- Нет, за это я пить не буду. Нет. Это подлог. Я не могу быть хохлом, этим подлым трусом.
- Можете, можете. Только ж не обязательно быть подлым. Так что не огорчайтесь. В мире, а в России особенно много хохлов, забывших и постаравшихся забыть своё происхождение. Очень много. А вообще рекомендую поднять своё генеалогическое дерево. Нужно знать свои корни.
Я залпом допил своё пиво. Из прекрасного пенного напитка оно показалось мне мочой. Эль. Машинально я доел воблу. Юкола. С самочувствием были нелады. Начавший переходить в позитивизм негативизм застыл где то на ноле, опять появились сердечные перебои и тоска.
- Нет никакой Украины. А вы быдло.
- Вы тоже, - улыбнулся он. – Начните с кроны.

*****
Я начал с кроны. Она оказалась развесистой. Исследуя её, я уходил вниз по стволу к корневой системе. Оказалась во мне не только украинская, но и грузинская, и татарская кровь. Что там греха таить, затесался даже один еврей. Во всяком случае, имя какое-то подозрительное: Рабинович. В части сословий были и крепостные и солдаты, но в основном купцы и мастеровые люди; мещане мы. Я смесь. То есть помесь. Боже мой, какой кошмар. В ходе исследований архивов, церковно-приходских книг, других источников, переданных мне одной московской фирмой за большие деньги, было установлено, что предки матери точно из Лебедина. И попали они оттель в пресловутый Острогожск. Боже мой, стать хохлом на старости лет. Всё переворачивалось во мне вверх дном. Я подходил к зеркалу, щупал себя, и не узнавал. До этого дня я привык видеть себя как нечто цельное. Но сейчас мне казалось, что волосы у меня растут не плашмя, а как бы дыбом, хохлом, нос смутно напоминает греческий, разрез глаз косит под татарский, а взгляд мой хитрый, еврейский. Кожа же дряблая и индификации не подлежит. Я понял то, что смутно понимал до сих пор: все люди братья. А что такое хохол? – успокаивал я себя. Тоже чья-то помесь. Может это помесь викинга со скифом, может с сарматом; половецкое есть. Те в свою очередь тоже микстура. Уходя мысленно вглубь веков, я понял, что все люди произошли от обезьян, либо от Адама и Евы, либо ещё от чего нибудь, но немногочисленного, первичного. Это меня немного успокаивало, но не совсем. Как же я буду строить свою жизнь дальше; как снискать хлеб насущный? Всю жизнь рвал на себе я майку и кричал, что русский – это всё. А теперь получается что и американец – всё, и еврей, и хохол и никчемный чукча. Всё что хотя бы отдаленно напоминает человека – это всё. Быть этого не может, во всяком случае, не должно. Есть, есть у нас хохлов интересная пословица: всі люди брати. Окрім москалів, жидів, ляхів, мадяр... Теперь же я хохол, но что? Чёрт, неужели мне предстоит забиться в какую-то щель и выползками оттудова? В какую-то хату, скраю; Шельменко-денщик я. С другой стороны, - находил я себе оправдание, - хохол тоже русский, а русский это и хохол. Продолжу-ка я терзать на себе рубаху, а там видно будет.


*****

Другими глазами я ходил и смотрел на вещи: Киев, его людей. Я по-прежнему не любил хохлов. Но если я раньше был свой среди чужих, то сейчас начинал чувствовать своим среди своих. Дурацкие надписи на украинском языке уж не казались мне такими смешными; возможно я просто привык к ним, но нет. Тот переворот во мне, что произошёл, ответственен. Мне они казались милыми, но наивными. Язык украинский особенно с экранов не раздражал как раньше, кроме как западного и сельского его варианта; начала угадываться мелодичность. Внезапно я понял, что украинец по Ленину больше человек за россиянина: а именно в два раза, правда если россиянин говорит на иностранном, то крутизна соответствующего украинца снижается до 1.5. Да что там говорить, когда я смотрел на свой паспорт, то двуглавый орёл – уродец, то ли дело тризубец. Что-то божественное, нептунье было в нём. Очень мощная символика. Прапор, голубой на жёлтом, когда я смотрел на него – очень не плохо сочетаются цвета, не уступая нашему французскому триколору. Менталитет же горожан, раньше остававшийся для меня загадкой, начал разрешаться. Он был бесконфликтен и что самое удивительное довольно высок. Мы там в России думаем, что хохол туп как пробка и жаден, слагаем об этом анекдоты. Вообще тоже самое мы думаем о молдаванах, киргизах, и ещё двенадцати союзных республиках, разве нет. Ещё о болгарах, словаках, чехах и остальных. Я чётко увидел, что это стереотип. Дураки здесь есть, но я знавал их пачками и в Росиии. Мы думаем, что хохлы жадны как собаки. Но при соответствующем изложении можно доказать что жаден и я, хотя я не жаден. Очень характерный анекдот рассказал мне Яким, когда я попросил вкратце охарактеризовать среднестатистического хохла. Я перескажу его по памяти, но своими словами.

Украинская деревня. Весна. Вышла из берегов река и затопила окрестности. Два хохла-крестьянина, спасаясь, влезли на большое дерево. Под ними поток воды прет. Вдруг видят – шапка их кума Петра по течению плывёт. Переместилась эдак метров на 50 и против течения пошла. Ну, мужики охренели от увиденного и давай размышлять:
- Мабуть нэчыста!
- Авжэж!
- А давай ломакою!
- Давай!
Баббааах! Из-под шапки появляется кум Петро. Мужики:
- Ты шо, повинь ж?!
- Повинь повинню, а пахаты ж то трэба!

Если проанализировать, то хохол пред нами предстаёт как тупой, но работящий. Не принято говорить, но мне известны российские деревни, где русский народ предстаёт тупым, и неработоспособным, пьяным круглогодично. При этом ещё очень жадным, собака. Я поделился своими соображениями с Якимом. Аким же показал такт: он, видя моё волнение, мою ломку, сказал, что это отмечается и в Украине, но благодаря только мягкому, умеренному климату, этого меньше.
Мы подружились с Якимом. Он возил меня на работу, забирал, но он не был простым извозчиком. Мы говорили с ним об Украине, о мире; он оказался очень интересным собеседником. Я попросил его как-то:
- Ты говори на украинском, чтоб я вкурил.
- Гаразд.
- Что?
- Хорошо, говорю.
На украинском говорит он мягко, интересно, речь его так и льётся. Говорит так, что даже не смешно. Абсолютно непохоже на Верку Сердючку. А я грешным делом когда-то думал, что это и есть украинский. Гоголь подъебал. Что и говорить, носитель важен.
Времени для нас с ним было много: я по прежнему вёл эфиры, но вяло. Депутатский корпус был рассредоточен по тому же санаториев и профилакториев - пора отпусков – лето.

*****

Лето подходило к своему логическому завершению. Роман тоже. Дочка заежает ко мне по пути с Шарм эль-Шейха. Я почему об этом рассказываю, потому что всерьез задумался о том, чтобы Аким, возможно, стал моим зятем. Я понимаю, Аким + моя Катя звучит как набор слов. Но это только на первый взгляд. Что, собственно, наблюдателя может тревожить? Ясно что. Шаткое материальное положение Акима, его принципиальность, балованность моей дочки, её безпринципность. Они как небо и земля, но лучшей партии для моей дочки мне не сыскать. Потому что я не видел другой партии и вовсе. То окружение её вроде Котяры (боже, что за имя) мне не подходило. Но это дело десятое, уверен, оно не подходило и ей самой. Разобьётся о скалы такой брак несомненно. Его осколки способны ранить и её и меня, что недопустимо в обоих случаях. А вот брак Акима и Кати допустимо. Шаткое материальное положение можно поправить. А на кой я? Принципы притереть. Это всё не означает, что я собираюсь венчать их немедленно, нет. Но нужно чтобы они поглядели друг на друга. Для этого нужно их свести.
Свести их означало их встретить. Я взял Якима, и мы поехали в Борисполь встречать её.
- Ну как тебе мой новый водитель? - тихо задался вопросом я, когда мы сидели на заднем сидении Лексуса.
- А, Герасим. Тачка да, нулёвая.
- Он не Герасим, он Аким. Но я серъёзно. Я имею в виду, как мужчина? – до неузнаваемости понизил я голос.
- В пролёте. Пап, а почему мы стоим?
- Мы едем, доча, - возразил я немного озабоченно, - только ходом тихим. Новая примочка.
Так, думая о чём-то своём, мы доехали до дворика моего жилища. Дочка же мне прожужжала все уши об Шарм эль-Шейхе и как она нём круто отдохнула с другими девочками.
- Поможешь багаж её втащить? – попросил я Акима втайне от дочери. – А то радикулит поясницу что-то прихватил.
- Конечно.
Мы втроём поднялись по лестнице. Я отпёр дверь, и мы вошли.
- Ну вот, доча, здесь я и проживаю. Ну, входи.
- Такая убитая квартира, - разочарованно протянула она меньше чем через десять секунд. – Ты же плохо живёшь, пап.
Я грустно улыбнулся:
- Я живу плохо, доча, чтобы тебе жилось хорошо.
- Ну что, пойду я, Сергеич? – раздался голос зятя.
- Не так быстро, - схватил я его за локоть и удержал. – Выпьем чаю за приезд дочери. Я здесь и торт купил. «Киевский», - достал я его из холодильника и продемонстрировал. – Заваришь нам? – спросил у Катюши. Я увидел характерную гримаску на лице дочери, поэтому поспешил добавить: - Если тебе невнапряг.
Она открыла комод – не комод, шифоньер – не шифоньер, антресоль – не антресоль, в общем дверцу вот этих полок, которые висят на стенах обычно в кухне и достала чашки и заварку.
- Водиле тоже делать?
Аким вспыхнул. Я схватил его за руку и усадил за стол.
- Водила тоже человек. Он тоже чай пить может.
- С каких это пор ты стал с водилами чаи гонять?
- С недавних, доча, с недавних. Я тебе потом объясню. Аким, будь добр, порежь, пожалуйста, торт. А то руку что-то свело.
Аким схватил нож и вскрыл коробку с каштанами. Затем разрезал масляный крем, невзирая на цветки – прямо по ним, кроша нижележащие слои. Дочка, между тем, спиной к нам заваривала заварку. Может она это, когда хочет.
- Хозяйственная, - показал я на неё пальцем. Аким хмыкнул. – Вишь как загорела, - решил добавить я.
Вскоре мы стали пить чай. Никаких неловких пауз. Под хруст орехов на наших зубах Катюша продолжила рассказывать об Египте, не обращая внимая ни на меня, ни тем более на Акима. Затем она начала живо интересоваться Киевом, и что здесь есть. Я начал отвечать. Вдруг дотоле угрюмо молчавший Аким перебил меня.
- Ты не шаришь, папоротник, - сказал он. – Тебя о тусовке спрашивают. Не слушай его, цыпа, - обратился он к моей дочери. – Здесь валом точек. На шару оторваться можно.
- Позвольте, - сказал я. - Это что такое? Это что за фуфло ты ей паришь?
- Ой, пап, ты опять кипиш поднимаешь. Пусть скажет.
- Ну, не знаю. Ну, пускай.
Аким продолжил. Что-то я не сильно врубался во все, что он говорил, хотя считал себя не то чтобы знатоком, но. Звучали слова такие как «шлимазл», «череп» и глагол, судя по всему, «трупозить». Мне как отцу данного ребёнка было неприятно такое слушать.
- Так ну всё, харэ. У нас один день, так что никаких точек. Едем в ботсад и точка
- Ну, плиз, папа, ты ж бэст, - попробовала задобрить меня она, но я был категоричен.
- Катька, в музей отвезу.
- Ну, пап…
- Максимум бутики, - разрешил я.
Тот день, на который она приезжала, прошёл. Мы побывали таки в ботсаду. Не в том, который растёт возле меня, а в центральном, тот, что на Бастионной. Недолго. Катя явно начала там трупозить (я узнал тогда у Акима, что означает это слово. Оно означает «скучать»). Аким возил нас. Он тоже разглядывал деревья без должного энтузиазма. Мне непонятно поведение молодых. Какая это красота. Вот где настоящий гламур! Мне было очень жаль.
Затем мы поехали по магазинам. Я нехило скупился.
Аким всё время был с нами, он возил нас, по моей просьбе носил покупки, но никакой искры меж детьми я не заметил. Настал час её отъезда. Я отвёл Акима в сторонку.
- Как тебе моя дочь? - спросил я его, теребя галстук.
- Продвинутая чувиха, - усмехнулся он.
- Я имею в виду как женщина?
- Какая же она женщина, если она девочка ещё?
- А я тебе, её родной отец, говорю, что она женщина, ясно?
- Не понимаю, что вы этим хотите сказать.
- Понимаешь, я стареньк, не сегодня-завтра помру. А так хочется хоть одним глазком внучков увидеть.
- Вы что, меня сватаете?
- Не то слово. Я предлагаю тебе её руку и сердце. – Он серъёзно посмотрел на меня своими светлыми глазами. Я в очередной раз убедился, что имею дело с неплохим генетическим материалом. - Ну и часть своего кошелька. – Он молчал. Я почувствовал потребность нахваливать товар. - А красота? Ты видел, какая она писаная красавица? Ну что ты молчишь, как глухонемой. А может ты слепой?
- Да, не дурна. На тебя кстати похожа.
- Вот видишь, - обрадовался я. – Ну что, берёшь?
- С норовом она у тебя, Сергеич.
- А ты что хотел. Да, с норовом. А какая породистая кобыла без норова. Но неужели тебе не хочется укротить его? Выступи укротителем, будь мужчиной. Ты же можешь. Её объездить – и славная девчонка будет, потом жена.
- Неожиданно как-то. Подумать надо.
- Нечего думать, брать надо, коли даю. Думаешь мне, родному её отцу, легко такие вещи говорить, дочь предлагая. От сердца же отрываю. Или ты опять унизить меня хочешь?
- Нет, у меня и в мыслях не было унижать вас, Александр Сергеевич. Просто подумать надо. Не могу я бездумно, понимаете.
- Ладно, только отвези её в аэропорт. А по дороге думай.
- А вы что, не едите?
- Нет. Ноги что-то отобрало. Сердце.

*****
Дни летели как карты в тасуемой колоде шулером. Прошло пол года. Прошло вообще больше, но я имею в виду, что прошло полгода как я в Киеве. Сейчас здесь осень. Она ознаменовалась следующими событиями. Во-первых, Аким так и не удосужился пока дать ответ на счёт моей дочери. Во-вторых, сама Катя, как и было оговорено, подпадает под продюсера. Поёт. Я видел черновые записи – мне присылали. Как не странно, но она пошла в эфир. Но я осознал, что она популярна только тогда, когда увидел её песню на экране в Украине. Она появлялась в хит-парадах сначала на канале М1, а потом и на ОТВ, дойдя в тамошних хит-парадах до третьего и пятого мест соответственно, что очень и очень как мне пояснили. Её антрепренер, то есть продюсер связался и раскрутил меня на второй клип. Он был по моему провальным, так как в пятёрку не вошёл, хотя и влез в десятку. Несмотря на это ей стали предлагать вести молодёжные передачи. Вы понимаете, два клипа - и приглашение вести передачи на НТВ? Уму не постижимо. Я посоветовал ей принять предложение. Она его и приняла, так как надоело к тому времени уже петь. Я слетал в Москву и выступив профессиональным переговорщиком выторговал у руководства канала хоть мало-мальски пристойные гонорары, особенно для начинающей телеведущий. Чёрт возьми, это были такие гонорары, которые мне в своё время и не снились.
В-третьих, верхняя одежда.
- Пап, мне надо шубку к зиме. Норковую.
- Сколько стоит?
- 5000.
- Постой, у тебя же была дублёнка.
- Это теперь немодно. Мне не в чём ходить.
- Так ты говоришь пять тысяч. Долларов, я так понимаю? Дороговато. Давай хоть полушубок?
Купив ей шубку, я вернулся в Киев.
В-четвёртых, бокс. Хочу отметить один поединок.
Поздно вечером в субботу или можно сказать ранней ночью 24 сентября я смотрел бокс, какого давно не видел. Забегая наперёд, скажу, что это кровавое зрелище и слабонервных просьба отвернуться.
Не однозначной получилась в немецком городке Ветцлар третья защита титула чемпиона мира по версии IBF в весе до 72,6 кг для 26-летнего немца армянского происхождения Артура Абрахама, урожденного Аветика Абрахамяна против 25-летнего колумбийца Эдисона Миранды, не однозначной.
Бой был не без накала страстей. Дело в том, что на ринге сошлись двое не знавших дотоле поражений парня, что всегда интересно, и не без скандальной интриги: Миранда за два месяца на испанском кричал всем, что Абрахамяну пришел конец, что он покалечит его, убьет, затопчет, порвет, ну и так далее, на что только хватало богатой фантазии колумбийца… Несмотря на то, что Эдисон оказался хамлом, послужной список «Пантеры», как прозвали этого колумбийца, – чрезвычайно опасного, скоростного, грязного и безжалостного бойца, - так вот его послужной список из 26 побед, 23 из которых добыты нокаутом, говорил о многом и внушал уважение как к нокаутёру. Аветик ограничился показанием ему международного жеста «фак», которые характеризируется поднятием среднего пальца, что означает «иди ты…» В таком поединке, пацаны, и не могло случиться ничего хорошего.
Бой долго не начинался. В андеркарте его, я посмотрел несколько драк, главным из которой считаю наш земляк-супертяжеловес Саша Поветкин vs. Ed Mahone. В рамках этого поединка олимпийский чемпион Афин Александр Поветкин, проводивший свой девятый бой на профессиональном ринге, одержал викторию техническим нокаутом в пятом раунде, советую тоже посмотеть.
Но наконец он всё-таки начался. Первым на арену вышел «Пантера». Вид его был угрожающ всему миру. Он посекундно делал полосательные движения по своему горлу, угрожая уже чемпиону, как это принято в Колумбии. Но вот на сцене появился Аветик. Он вышел в мантии на голое тело и короне, какие были у наших царей; я заметил, как тускло блеснул крест на поросшей волосом груди молодого армянина. Прозвище на ринге его было «Король Артур», так что царские регалии обязательно прилагались.
Ну, да бог с ним с этим маскарадом. Профессиональный бокс, это, прежде всего шоу, а потом уже спорт. Грянули гимны Германии и Колумбии, но переходим к более активной фазе.
Бой начался вместе с гонгом. Его начало ознаменовалось несколькими хорошими ударами обоих соперников, причем Абрахам больше защищался и действовал редкими, но меткими вспышками, тогда как колумбиец наступал. Разъяренный Миранда не столько боксировал, сколько пытался сбить голову ереванца с плеч. Что касается Аветика, то такая его тактика мне не пришлась по нраву; сам он, будучи парнем не хилым, обладал ужасным ударом и мог бы его применить как например Хойя против Майорги. Однако он осторожничал, отсиживаясь за блоком, иногда глухим; похоже он опасался. И всё же два первых раунда я склонен отдать немцу – Миранде не удавалось вскрыть блок, а вот одиночные удары его противника проходили в цель.
В колумбийце начал просыпаться грязный игрок, и он начал систематичный обстрел «ниже ватерлинии», на что рефери Рэнди Ньюмэн не реагировал пока никак. Миранда не остановился и после гонга об окончании второго раунда, нанеся сопернику несколько несильных ударов и получив парочку в ответ.
В третьем раунде Абрахам совершенно сознательно отдал первые две минуты, а на последней перешел в решительную атаку. Такая тактика называется "кражей раунда", так как рассчитана на то, что судьи забудут, что было в начале и, в соответствии с известным психологическим законом, за концовку отдадут победу в трехминутке "вору". Впрочем, в данном конкретном случае это была вполне легитимная кража, так как в начале раунда Абрахам ничего особенного не пропустил, а принимал удары в основном на блоки.
Самое интересное началось в четвёртом раунде. В четвертом раунде Абрахам подловил Миранду на встречный удар справа и потом еще несколько раз очень серьезно потряс колумбийца. В какой-то момент даже показалось, что дело постепенно идет к развязке. Однако непредсказуемость – это синоним бокса. Вероятнее всего, именно в нем колумбийцу, который после одной из серий противника едва удержался на ногах, удался тот удар, который сломал Абрахаму челюсть. В перерыве перед пятым раундом у армянско-немецкого боксера открылось сильное кровотечение изо рта. Возможно, этот роковой удар Миранда нанес в начале пятого отрезка боя. Как бы то ни было, с этого момента Абрахам сражался не только с соперником, но и со своим организмом.
В том же пятом раунде произошел не очень приятный во всех отношениях эпизод. В отношении Миранды: колумбиец умышленно в клинче ударил головой соперника. В отношении рефери в ринге Рэнди Ньюмэна: он так и не понял, что с этим всем надо делать. Арбитр поинтересовался у судей, какой идет раунд, предложил остановить бой и посчитать очки на картах (где все явно было в пользу Абрахама), назначил тайм-аут для того, чтобы чемпион пришел в себя, спросил у него, будет ли он продолжать бой. И получив положительный ответ, продолжил поединок, сняв с Миранды два балла.
Дело в том, что Абрахам «не мог» отказаться продолжить бой: его кровотечение не было вызвано ударом головой соперника, и отказ продолжить поединок был бы приравнен к техническому нокауту. Если бы именно из-за удара Миранды головой у чемпиона открылось кровотечение, производился бы подсчет в судейских записках.
На дальнейшее нельзя было смотреть без содрогания, это был фильм ужасов, триллер, если хотите. Абрахамян боксировал «в режиме выживания» с открытым (!) ртом, кровь из которого текла, как из краника. Миранду произошедщее не смутило, он продолжил осыпать армянина ударами. Один раунд, еще один… Когда в перерыве врач попытался вынуть капу изо рта Аветика, тот закричал от боли. Но, несмотря на это, чемпион выровнял бой, периодически доставая Миранду ударами, от которых у того подгибались колени. А тем временем Миранда сам подписал себе приговор. Он продолжал регулярно бить «к югу от границы», за что Ньюмэн до конца боя снял с него еще три очка.
Последний раунд зал смотрел стоя. Миранда гонял Абрахамяна по всему рингу, но тот показал себя мужественным профи, попросту отбегав эти три минуты. Все! С учетом почти равного боя и пяти снятых с Миранды очков победа ереванца сомнений не вызывала.
В зале и в ринге творилось нечто невероятное — такого боя еще не видел никто и никогда. Со сломанной челюстью дрались Листон и Али, но, во-первых, переломы у них были не открытые, а закрытые, а, во-вторых, эти бои они все-таки проиграли.
Измученный Абрахам с трудом дождался объявления вердикта - 114-109, 115-109 и 116-109 - все судьи сочли, и думается, что справедливо, что титул чемпиона IBF в среднем весе новоиспеченный германский подданый сохранил.
Наконец Аветик провёл рукой по горлу, что означало, что цыплят по осени считают, и что это тебе … на что колумбиец согласился, подскочив и подняв руку отстоявшегося чемпиона, признавая победу, а мне кажется больше мужественность соперника. Мне иногда кажется, что Миранда умышленно не добил Аветика, слишком уж он медленно бегал за ним.
Что касается самого «Короля Артура» - он надел чемпионский пояс, засунул в кровоточащий рот салфетку и погрозил пальцем фотографу, мол, не фотографируй меня таким. После чего в сопровождении своей команды направился к карете скорой помощи…
Это что касается бокса. Что касается политики, то коалиция заработала, и драки здесь покамест прекратились.
Что ещё мне запомнилось в осени, так это то, что она была очень тёплой. Я не помню, как было дело, но каким-то образом мы с Акимом пришли к тому, чтобы отправиться на природу и побыть там подольше.
Мы спланировали все, как могли, собрались и уехали. Я думал, Аким меня повезёт куда-то под Киев, и когда я спросил его, почему не сюда, то он ответил что, мол, нефига здесь нету. Так и сказал: «нефига здесь нету». Но повёз он меня на самом деле под Канев, заметив попутно, что здесь похоронен Шевченко и Гайдар и здесь всё есть. Надо же, впрочем посмотрим. Когда «Пежо» сменил Киевскую область на Черкасскую, то, не доезжая считанных сто метров до с. Софиевки (где был я некогда избит), свернул направо и по пустынной дороге поехал. Вскоре Золотоношский район сменился Каневским и пошёл лес. Лес был смешанным: сосна, берёза, дуб. Я уж вознамерился выходить, но он ехал не останавливаясь.
- Дальше – лучше, - сказал он.
Но, по-моему, дальше было хуже. Когда мы спустились с горки, лес крупный сменился более мелким, а дорога вместо асфальта – бетонные плиты внахлёст (шучу, конечно, естественно встык). На стыках Пежо издавал звуки как поезд, наезжающий на шпалы.
- Природа, - сказал он, останавливаясь. – Приехали. Будем брать здесь.
- Нет тут нифига, мне кажется, - прокомментировал я. - И пионерлагерь рядом, - указал на табличку.
- Пионеры мало собирательством сейчас интересуются. А о прошлом году я здесь был и всё здесь взял.
- А что здесь преимущественно может быть?
- Преимущественно здесь польский гриб. – Он обвёл лес глазами. - Да, главным образом он.
- Польский гриб? А что это? Впервые слышу.
- Я не знаю как это по вашему, но он такой, на белый похож, но имеет жёлтую, темнеющую на изломе мякоть и ножка, когда срежешь темнеет. Мне кажется моховиком вы его завёте.
- На дубовик по описанию похоже.
- Впервые слышу. Ладно, пойдём.
Взявши кузова, мы пошли. Только мы перешли дорогу, как я воскликнул:
- Нашёл!
- Что тут у тебя? – подошёл Аким.
- Маслёнок! – закричал я, указывая под ель, в песок. - А вот ещё и ещё. Да их тут целый выводок!
- Они так обычно и ростут. А вот кстати ещё один. – И он присел под соседней сосной.
Я тоже наклонился над грибами. Два или три из них это были большие крепкие маслята с круто заостренной шляпкой, покрытой тёмно-коричневой маслянистой кожицей. Ножка не слишком толстая, но зато крепкая и короткая. Испод гриба затянут белой плёнкой. Когда её уберешь, откроется чистая желтоватая лимонного оттенка нижняя сторона шляпки, и на ней две-три капли белого молочка. Именно такие боровые маслята родились и в нашем лесочке. Я и сейчас их вижу в траве растущими вереничками. Потянешься за одним - увидишь ещё пяток. Так и здесь, но более мелкие, совсем крохотные маслятки – из тех, которые потом в маринованном виде никак не уколешь вилкой на тарелке – настолько малы и юрки. Но я не люблю опят, то есть маслят. Разбирать их одно раздражение: чёрные пальцы рук, которые не отмываются три дня. Будем надеяться, что они нам больше не попадутся.
- Так, ну что, пожалуй, углубимся. Ты компаса не брал?
- Компаса - нет.
- Ладно, обойдёмся. Главное помни: мох растёт на северной стороне, а Солнце светит нам сугубо в затылок. Значит возвращаться будем - в глаз. Давай разбредёмся метров на двадцать, и прочешем лес. По нужде будешь отходить – ставь в известность. Далеко не отходи. Если всё-таки заблудишься, аукай, или перезвонишь – здесь берёт.
- Ну что ты как с маленьким. Я в лесу можно сказать родился.
Люблю лес. Жаль мне только, что мы не попали в лес утром. Я люблю попадать в лес утром, когда в нём ещё сумеречно и тихо, и нетронуто, и под первой же елью ждёт тебя твой первый гриб, как будто он нарочно вышел поближе к опушке, чтобы первым попасться на глаза и обрадовать. Уж если у самого края нетронутые грибы, то, значит, действительно ты первый и можешь ходить спокойно, не торопясь, не опасаясь за свои любимые места, до которых дойдёшь не сразу. Правда может случиться и так, что вдруг начнут попадаться обрезки, грибная стружка, а при подходе к самому заветному месту услышишь приглушённые голоса: грибники, как и рыболовы, не любят лишнего шума и громких разговоров. Ну что ж, оно хоть и твоё заветное, но всё же не твоё, если не выкупил. Опередили – не сетуй. Всякая охота предполагает и удачу, и неудачу, грибная охота в том числе.
В ранний час чаще случаются и посторонние, «негрибные» приключения. То увидишь двух играющих белок и замрёшь, и будешь следить, пока не надоест или пока они не убегут. То выскочит навстречу лиса, то заяц, то перебежит дорогу ежик в тумане, то вырвется с оглушительным хлопаньем крыльев ранняя птаха.
Почему-то дневной, жаркий лес скупее на такие развлечения, чем утренний прохладный, не сбросивший с себя ночной дремоты.
И потом надо же поймать тот час, когда косые лучи солнца начнут пронизывать лес, словно позолоченные спицы, увязая в мохнатой хвое, с трудом пробиваясь до замшелой земли.
Правда, я больше люблю ходить в лес в тихие пасмурные дни, даже если временами начинает сеять мелкий нешумный дождь. Приятно слушать его вкрадчивое успокаивающее шуршание по листьям деревьев. Если дождь припустит, усилиться, можно спрятаться под старую ель и переждать. Но, конечно, нужно иметь в виду, что если выйдешь из-под ели совершенно сухим и если дождь уже перестал, всё равно потом вымокнешь от мокрой травы, от ветвей кустарника, которые придется раздвигать и которые будут обдавать обильным душем той самой дождевой воды, от которой только что так удачно спасся под старой елью.
Ещё приятнее уйти в лес осенним днём с пронзительным холодным ветром…
Так. Я так и думал. Дубовик крапчатый или поддубовик, а никакой это не польский гриб. За синеющую на изломе мякоть на Украине и в Белоруссии его ещё синяком называют. Они тоже кучкой растут. Вообще хороший лес. Многообразный. Не знаешь, что найдёшь. Ба, да это же гриб грибов. Ребята, белый гриб, боровик! И не червивый. О белом грибе следует рассказать особо. Это дикорастущий шляпочный гриб, плодовое тело которого представляет собой наиболее ценный продукт питания из всех грибов. Шляпка белого гриба полушаровидная, ножка толстая, бочковидная, мякоть твёрдая – по описанию видно, с такого гриба только автопортреты писать, чувствуете? Сроки плодоношения белого гриба с июня по декабрь, но в разных местностях и в разные годы эти сроки сильно сдвигаются в ту или иную сторону. В наиболее южных областях нашей страны плодоношение белого гриба отмечалось и в мае, но иногда белые грибы не родятся вообще. Урожаи его в средней полосе европейской части СССР бывают приблизительно через год, но случается, что их нет два-три года и, наоборот, иногда они бывают два года подряд.
Я смотрю, в данных местах совсем не берут сыроежек. А они здесь двух видов: с красными шляпками и зелёными. Напрасно. Напрасно, что не двух видов, а что не берут, топчут зачем-то. Из названия видно, что сырыми можно употреблять, но лучше на сковородку. Вкус тогда мясной.
Навстречу лисички. Как не взять! Прекрасное жаркое готовят из этих грибов. Лисичку тяжело спутать. Шляпка у лисички настоящей округлая, 3-7 см в диаметре, вначале выпуклая, позднее вдавленная. Пластинки лисички настоящей низбегающие. Всё плодовое тело этого гриба светло-жёлтое, с рыжеватым оттенком или бледно-оранжевое. Зеленушки я не беру. Спору нет – гриб хороший, особенно в соленьях, но сугубо в песке подлец произрастает. Обычная почва ему не подходит. Его, зараза, как не мой, всё равно на зубах трещать будет.
А вот, ребята, и опята, притаились на пеньке. Не менее прекрасное блюдо, особенно в маринаде. Но будьте осторожны! Опята легко спутать со лжеопятами, а опёнок со лжеопёнком. Жёлтовато-коричневые шляпки этих съедобных грибов, паразитирующих на пнях, часто приобретают красноватый оттенок и тогда их легко спутать с появляющимся в то же время ложноопёнком кирпично-красным. Различить грибы можно только по пластинкам. У съедобных опят, даже у перезревших, они всегда светлые – белые, кремовые, желтоватые. У ложноопёнка кирпично-красного сначала они тоже светлые, беловатые, но по мере созревания становятся лиловато-бурыми или даже чёрно-оливковыми. И ложные опята и не ложные растут обычно большими группами, в каждой такой группе почти всегда можно найти зрелый гриб с чётко окрашенными пластинками. Вообще не уверен – не бери.
Опять дубовики. Да, в основном здесь встречаются дубовики, судя по моей корзине. Моховики есть. Схожие грибы, но не для меня, грибника матёрого. Грибник молодой, неопытный тот может спутать. Но достаточно ему заглянуть в справочник и разница бросится в глаза. Не всегда справочник в лесу под рукой. Так и быть, просвещу: главная здесь заковыка в том, что у моховика шляпа сетчато-растрескивающаяся, тогда как у дубовика нет.
А вот ещё один род. Боже мой, сейчас окунусь в детство…
Когда мы встретились с ним на привале, я уже и устал.
- Ну, как успехи? – спросил Аким заглыдывая мне в корзину. – На суп хоть собрал?
- На суп будет и на жарёху. Вот так.
- Так то так. Только зачем ты их выкорчёвываешь? – ткнул он мне под нос ножку гриба с торчащими оттуда проводками. - Ты что, нож не взял?
- Есть нож, - забрал я гриб. - Но я чтобы ни малейший кусочек гриба не пропал.
- Не правильно. Грибницу нужно оставлять…
- Ты и оставляй. А я буду брать от природы всё.
- Постой, а это что такое?
- Что?
- Вот это… - взял он за край, затем выбросил. Другой такой же. – Вот это что? И это…
- Это исконный русский гри… - отвечал я. - Что ты делаешь, гад?!
- Выбрасываю. Это ты, брат, поганок набрал.
- Какие поганки?! Это рыжики, я их сковородами ел.
- Я не знаю что вы там в России едите, но здесь это считается плохим грибом, несъедобным.
- Да ты знаешь, какая это вкуснотища? - не унимался я. – А что касается… Да, рыжики окрашивают мочу в красный цвет, но это совершенно безопасно для здоровья…
- Давай избавимся, пока не поздно. А то они и сок уже пустили. Оранжевый.
- Ничего удивительного, это ведь – млечники. А если тебя смущает что сок оранжевый, то он быстро на воздухе зеленеет. Именно из-за сока, на запах острого, смолисто-фруктового и очень ценится…
- Выбрось, ну прошу тебя.
- Да как же мне их выбросить, если я их думал на вертеле зажарить?
- Ну зажарим польский. Ну пожалуйста.
- Ну если ты просишь, - неуверенно пожал плечами я.
- Умоляю тебя.
Было жаль собранных грибов (пол лукошка). К счастью я собираю грибы, не повреждая мицелий. Я их вкопал.
По дороге назад, к машине я прочёл лекцию Акиму о другом, не менее знаменитом грибе-млечнике – грузде. Я хотел этим сказать, что гриб – не обязательно выглядящий не на должном уровне, обязательно является поганкой. Здесь я, но менее подробно остановился на волнушках и свинушках, а также валуе. После этого, я постарался заострить его внимание на том, что несъедобных грибов практически не бывает и что даже мухомор... О, мы пришли. Так быстро. На обратном пути мы пусть собрали и меньше гриба, я не знаю почему, но наши кульки, особенно у Акима, были почти полны. В конце концов, мы ж не за грибами приехали. Мы приехали вообще то на рыбалку. Просто есть возможность угнаться за двоими зайцами, зачем упускать. Мы погрузились у Пежо и поехали на рыбалку.
Пежо съехал с бетонки направо довольно скро. Проехав перелеском грунтовкой, мы выехали на большой залив. Это был Днепр. Слева была дамба.
Был вечер. Были отдыхающие, и мы тоже искупались. Вода холодная, но воздух тёплый. Справа от нас было микрозалив-озерцо, в котором селяне, судя по внешности, ловили рыбу на удочку, то есть удили её. Мы спросили у одного:
- Ну шо?
- Те... – был короткий ответ.
- Шо, вообще ничего?
- Малька бере, а так… - Он махнул рукой и сплюнул себе под ноги на воду.
Я разочарованно посмотрел на Акима.
- Они всегда так отвечают. Присмотрись. - Он указал мне на воду. Садок, в котором, если присмотреться, то можно было увидеть тёмную массу карасей. Да даже при нас была поклевка, и гусиное перо вместо поплавка рыбака положило, и он подсёк. Снимая карася величиной с ладонь взрослого человека без учёта хвоста с крючка номер пять, он только качал головой.
- Ничего себе малька, - загорелся я. – А ну дай мне удочку.
- Может сейчас дров заготовим? Пока не стемнело.
- Какие дрова? Потом заготовим.
- В потёмках?
- Ты ж фонарь должен был взять.
- Ну ладно, на. – Он дал мне ключи.
Я метнулся к Пежо и выхватил оттуда телескопическую сложенную удочку и бросился к озеру. Тьфу, черви где?
- А черви где?
- Посмотри там в майонезной банке, в рюкзаке, - ответил Аким, доставая пилу.
Я схватил червей и бросился к озерцу.
Лихорадочно насадив извивающегося червя на крючок, я забросил снасть и стал ждать поклёвки. Поклёвки пришлось ждать долго. Я её не дождался. За это время мужик в соседнем камышовом окне раз пять поднимал удочку и удилище изгибалось. Темнело. Я продрался к нему.
- А можна стать?
- Ставай.
Я опять забросил снасть. Между нашими поплавками было метра два, не больше, потом метр – я перекинул поближе. Мой – цветной в ярких тонах красивый стоял как вкопанный, его гусиное перо тонуло раза два, и раз всплывало. Три карася в итоге.
- А на шо вы ловите? На червя?
- На опариша.
- Продайте.
- Ну іди, візьми.
Забыв впопыхах поблагодарить, я сбросил червя и нанизал опарыша. Забыв о наглости, я забросил снасть к его, едва не зацепив. Наши поплавки стояли бок о бок.
Результата не было, если не считать, что результат был тот же. Но и у мужика не клеилось. Один-два карася.
- Да что ж это такое, - сказал я. – А?
- Вже вечір. Все, труба, - ответил он, вытаскивая ещё одного.
- Нет. Вот почему у вас клюет, а у меня нет, как вы думаете?
Он смотал свою удочку. Подошёл.
- В тебе гачок не такий. Блищить. Лєска хуйова.
- Чем хуйова?
- Товста. Поплавок теж помітний.
- Конечно помитный. Как же я его иначе увижу?
- Карась його теж бачить.
- Слушай, мужик, продай свою удочку.
- Та нашо вона тобі? Піди виломай лозину…
- Ну продай.
- Ну 100 гривень.
- А не багато присишь?
- Ти просиш.
- Ну ладно. – Я рассчитался.
- На, лови. Тільки клювать не буде.
- Як не будэ?!
- А так. Карась ноччю не бере.
Он натужно достал садок из воды с карасями, завёл мотоцикл с коляской и уехал.
Я размотал его корявую снасть. Забросил. Ещё не полностью стемнело, но поплавка видать в принципе не было. Я решил ловить вслепую, хронологически. Вытаскивая минут через пять. Вытасивая через пять, шесть, и семь минут - ничего. Опарыш на месте. На восемь меня не хватило. Тем более пришёл Аким, сказал, что он уже развёл костёр. Я люблю костёр. Обожаю. Я почувствал, кроме того, что проголодался за всеми этими карасями.
Оказалось, что Аким мало того, что развёл костёр, успел подвесить казанок на треноге над ним.
- А что это ты?
- Кулеш сварим. Он у нас ещё кондёр называется.
- Я думал мы уху забацаем.
- Рыбу давай?
- Ну ладно, кулеш я тоже люблю. Историческое блюдо, запорожские казаки, если мне не изменяет память…
- На, чисть картошку.
Я принялся чистить. Скучно чистить утупившись. Я оглянулся.
- А что это за палки там в темноте?
- Где?
- На берегу.
- А, это я спинниги поставил.
- На закидушку? Так а что ж ты мне не дал?
- А ты что, умеешь их забрасывать?
- А что ж их забрасывать?
- Их уметь надо. Там катушки инерционные, «Невские».
- Та ты знаешь, сколько я их позабрасывал в своё время?
- Куда?
- В Дон.
- Ну ладно. Будем проверять, дам забросить.
Я почистил картошку и пошёл помыть её к береговой линии. Я не сразу понял, что сработала трещётка. Колокольчик практически не звенел. Я отшвырнул картошку и бросился к спиннингу на звук. Трещётка уже не работала, но колокольчик упал.
Я выхватил спинниг из воткнутой в мокрый песок подставки и рванул на себя, подсекая. Полсекунды и фиксатор снят. Я начал крутить катушку.
- Дай мне! – Аким уже был здесь.
- Не мешай! – просычал я.
- Ну что, идёт? – Аким кусал бескровные губы. Это было видно даже в темноте.
- Не знаю пока.
Катушка наматывалась в принципе легко. Иногда она подклининвала. Возможно водоросли.
- Ну что ты не знаешь? Биться должно. Бьётся?
- Не чувствую пока.
- Если не бьется, значит сорвалось.
- Да, нет, наверное, ничего, - сказал я, как тут катушку чуть не вырвало из рук. Она начала крутиться в обратном направлении.
- Попусти! На тормоз поставь!
Я попустил немного, тормозя пальцем. Затем начал намывать. Это было уже возле самого берега. Билось.
- Подсаку готовь!! - крикнул я.
- Берег пологий! Вытаскивай на песок!
Раздался вспелеск, что-то вывернулось, но в темноте не было видно что.
Предварительно поборовшись, через время я уже втаскивал на песок мокроё тёмное скользкое тело. Она начало подпрыгивать, и Аким упал на него сверху.
Затем он поднял его на руки и как ребёнка отнёс его подальше от воды. Одной рукой он взялся за голову, другой взялся за крючок, вернее леску.
- Глубоко проглотил.
Он засунул по леске пальцы в глотку рыбе и старался вырвать крючок. Мешали усы. Наконец это ему удалось.
- Садок принеси.
- Я не знаю где он. Сам принеси.
Он помчался за садком, а я склонился над рыбой. Из беззубого рта бедолаги текла тёмная кровь. Красивый экземпляр. Было искренне его жаль. Я поднял его, и понёс к воде, где Аким уже устанавливал садок на палку. Улов составил сомик кило на десять, судя по весовым ощущениям.
- Дай мне, - ужаснулся он, увидев меня возле воды.
- Не, я сам.
- Смотри, не упусти.
- Не, я его за жабры.
Я осторожно упустил рыбу в верхнее расширенное кольцо верёвочного садка, затем Аким зажал его.
- А ты с понятием вытаскивал, молодец.
- А разве я тебе не говорил, что сын рыбака?
- Нет.
- Я сын рыбака. Дай, заброшу этот спиннинг?
- А ты картошку почистил?
- Да. И помыл.
- Ну хорошо, брось.
Я насадил с понятием ещё пучок червей и отправил всё это в воду метров на шестьдесят-пятьдесят. Я давно не бросал спиннинг, и на излёте случилась микроборода. Но я её быстро распутал и поцепив на лесу колокольчик вернулся к костру.
- Надо было в воду зайти, но ничего. Тут мелко. А там сразу яма.
- Предупреждать надо.
Картошка была уже заброшена, варилась, и едва Аким забросил крупу, как темень прорезал ещё один звон колокольчика. На этот раз Аким был быстрее. Он вытащил ещё одного сомика, маленького, кило на два.
- Попался, голубчик, - радостно кричал Аким, видя как тот подпрыгивает на песке.
Мы отцепили его и посадили в садок. Едва посадили - третий звонок. Слабый – колокольчик провис. Так бывает когда рыба, ухватив наживу, идёт к берегу. На этот раз шустрее оказался я. Добыча сопротивлялась, что приносило мне ужасное удовольствие, в итоге третий сомик кило на три.
- Бредня жалко нет, - сказал я, видя, что садок не заполнен и на треть. - Ты сетки не брал?
- Ну что тебе не имётся? Ловишь же рыбу – так лови.
- А я не только процесс люблю, но и результат. Знаешь, сколько сома было бы? Щука, чую, здесь должна быть. Так ты брал или не брал?
- Та не брал я, отстань.
- Это ты, Лопахин, напрасно.
- Ну взял бы я, зашёл бы ты в воду. Простудился, заболел и умер. И потом, что б ты делал с рыбой?
- Как что, на рынок бы отнёс.
- Ты? На рынок? Не смеши людей.
- Ладно. Тогда загадал бы каждой по желанию и отпустил бы, доволен?
- Я вот смотрю на тебя, Сергеич, и вижу, что ты сам как щука.
- Приходится ею быть, - вздохнул я. – А так то в душе я карасик.
- Врёшь ты всё. Ёрш ты в душе и нет в тебе ничего человеческого.
- Ну кое-что и есть, - возразил я.
Клёв прекратился. Колокольчики висели безжизненными. Воспользовавшись паузой, мы поели кулеша. Вкусная, сытная, густая похлёбка. Водки мы не брали, поэтому говорили так. Вскоре разговор наш начал переходить в спор. Разногласия достигли апогея к утру.
И даже пошедшая белая рыба к утру, не смогла помирить нас.
- Лящ. Наконец-то, - сказал он, когда на песке запрыгало нечто чешуйчатое, шириной с тарелку.
- Правильно лещ, - поправил я.
- Сам знаю, что лещ. Только это у вас он там лещ, а здесь он лящ. Смачнее звучит.
- Ладно. Говришь лящ, тогда говори подлящик. Это однокоренные слова.
- Нет. Лящ, но подлещик.
- Вы меня, хохлы, удивляете...
- Что ты прицепился, я не пойму? Какая разница, если рыбка поймана. Это устоявшееся выражение. Такое как надежда, но надёжный, стремя, но стрёмный…
Мы на двоих вытянули по два леща и по три подлещика. Вот так прошла наша ночная рыбалка. Измученные бессонницей, бесконечными спорами, отягощенные грибами и рыбой мы отправились восвояси – обратно в Киев. Я, мы остались очень довольны.

*****

Зима мне плохо запомнилась.
Помню, был день ангела у Лазаря. Вспоминаю, в подарок я принёс ему кофейные чашки из янтаря и фаршированную щуку. Мацой мы не стали экспериментировать – мог и обидеться. А Лазарь – славный малый, тем более день рождения у человека. Мы расселись вокруг стола. Кто-то из журналистов младшего руководящего звена неуклюже пытался шутить. Пару мужчин, помню, поднялось и бросилось на бутылки. Откупорив их, они положенной природой галантностью поналивали сначала дамам потом себе, но чуть больше. Все посмотрели на Аркадия, помню. Он посмотрел на нас бессловесно.
- Тост по старшинству, Аркадий Михайлович, - было сказано.
- А что я самый старший? Давай, Сергеевич.
- Позвольте, - припоминаю, начал я, - как это может быть?
- Та давай уже, не заставляй меня краснеть. Ну не сохранился я – не сохранился.
Точно помню, как я тогда посмотрел на него. Действительно.
- Ну что ж. В таком случае у меня родился экспромт.
Чтобы сохраниться к старости
Нужно жить ин радости.
А радость нам дарят, Лазарь, друзья
Твоя секретарша, твои подчинённые, Аркаша, конечно же я.

Ещё твой оплот – такой институт как семья.
Пусть дети оболтусы, пусть супруга змея,
Тёща гадюка, тесть, падло, хам
С такой шайкой-лейкой лучше, чем сам.

Если всё выполнишь, будешь живой
Немножко ворчливый, немножко больной
Ну а не выдержишь, будешь как поц
Такие делишки. Понял? Ну так вот-с.

Нависла гробовая тишина. Лазарь закрыл лицо руками.
Аркадий Михайлович, видя это, взял слово.
- Меня предупреждали, я предполагал, что у тебя, Сергеевич, шарики за ролики, но чтобы так… Не обращайте внимания, друзья, старческий маразм.
- А, по-моему, очень хороший экспромт как для экспромта, - возразил я. - Вот ты мог бы выдать экспромт, Аркаша? Вот так в одночасье?
Аркадий Михайлович пожевал губами.
- Ну, хэппи бёздэй ту ю…
- Это плагиат. Это смешно.
Аркадий стушевался.
Лазарь открыл лицо. Беззвучный, на грани идиотского, смех душил его. Из глаз брызжали слёзы.
- Нет, очень хороший стих. Мне такого ещё никто не декламировал. Огромное вам спасибо, Александр Сергеевич, огромное. Очень оригинально, очень.
Он опять закрыл лицо руками и тельце его опять затряслось.
- Вот видишь. Человеку понравилось. Я и тебе, когда у тебя будет день ангела, я и тебе сочиню экспромт – закачаешься.
Вы выпили, а вскорости начались песни и пляски. Дальше очень плохо помнится. По-моему я играл потом на гитаре Высоцкого, но вот что? Потом мы опять выпили и я всё забыл.
Да, так вот помню, зима была очень тёплой. Но всё равно нулевая температура не слишком то греет.
Я отдыхаю, как правило, в Таиланде.
- Зачем так далеко? - как-то удивился Аким. – Поедь в Ворохту, Яремчу или Буковель.
- А где это?
- В Карпатах.
- Так я на лыжах не умею кататься.
- Ну так походи. Подыши воздухом. Водички минеральной испей. Знаешь, как там хорошо?
- А что это ты так рекламируешь? Был там?
- Нет. По телевизору видел.
- А знаешь что, поехали вместе, а? Нет, серьезно. Ну не отказывайся, я прошу тебя.
Он задумался.
– Ну, я прошу тебя.
На лице пошла злая рябь, брови нахмурились.
- Так ты же люкс, собака, закажешь. - Рябь прошла. - Не по карману мне это.
- Господи, так… - с облегчением начал говорить я.
- А деньги мне твои не нужны.
- Зря. Я ж от чистого сердца. Ну хочешь, возьмём по шалашу? Ну, поехали, Акимушка. Ты можешь хоть раз в жизни сделать мне одолжение?
- Не знаю.
- Ну хочешь, я на колени перед тобой встану?
- Ну что ты делаешь?... Ану встань сейчас же...
- А ты поедешь?
- Ну, не знаю, раз ты так просишь…
- Всё, договорились.
В тот же вечер я вёл передачу и всё узнал.
- …вони проміняли «Капітал» Маркса-Енгельса на капітал Ахметова-Колєснікова. Симоненко, Мороз – це зрадники.
- О, кстати, - сказал я. - А как там у вас погода?
- Де?
- Ну вы ж звоните с Прикарпатья? В Прикарпатье. Я туда к вам поехать хочу.
- Приезжай, москалику. Тут ясно.
- Я хохол, ясно? Мне бы насчёт мороза. Снег есть?
- Снігу, зараза, немає. Розтанув.
- Это плохо. Скажите, а установок для распыления синтетического снега у вас нет? Нет, да? А вот это уже хуже. Ну что ж, будем ждать. Я имел в виду от бога погоды, уважаемые телезрители. А мы продолжаем ток-шоу…
Снега в горах пришлось ждать до февраля, по-моему. Пока я его ждал, то работал, работал, как вы знаете, я на фронте, сопряжённом с политическим фронтом. Тем временем, борьба здесь за власть начала достигать и достигла своего апогея. Бесконечные накладывания вето на постановления Верховной Рады, с одной стороны, и заявления о создании конституционного большинства в той же раде с другой стороны, привели к тому, что вскоре пика начал достигать президентско-парламентский кризис. Он начал охарактеризовываться тем, что отдельные парламентарии начали переходить, как говорили в кулуарах и на моей передаче, за деньги в большинство. Звучали также упрёки в политической проституции из уст оппозиции. Я пользовался ситуацией, мечтая отдохнуть, попутно выбив себе из Аркаши большие гонорары.
Снега в горах пришлось ждать до февраля, вспомнил. Но когда наступил февраль, снег, было поздно, умерла мать Акима. Боже мой! Та самая старушонка, которая кормила меня невкусным индийским чаем, а сегодня мертва. Боже мой, как неожиданно. Шла по лестнице – лифт не работал, упала и не встала. Вот так. Беда, казалось, поразила Акима не слишком. Я нервничал за него. Я боялся за него, за то, что он начнёт изводиться, ведь когда-то я получил от него по поводу матери. Но ничего, он держался, он просто как-то поник, постарел, плечи его опустились. Я подбадривал его, говорил, что это закономерно, говорил, что и сами помрём. Он соглашался. Он мужественно поехал на похороны. Я был более или менее спокоен за него. Я и сам хотел поехать с ним, может, поднести труну, но он удержал меня. Я выразил ему свои соболезнования.
Я продолжал пока работу. 2-го апреля пика, наконец, достиг президентско-парламентский кризис. Он перетек, наконец, в то, что президент распустил его незаконным указом. Верховная рада не подчинилась. Настало реальное двоевластие. Я ловил в мутной воде политическую рыбу. Политический рыбу мы меняли на рекламный капитал. Рекламный мы трансформировали в обычный. Евро начал ползти, но доллар оставался на месте, жёстко привязанный. На этой волне я поднял себе ещё гонорары, пригрозив уходом с канала. Я знал, что в разгар сезона Аркаша меня не уволит. Но он меня уволил по собственному желанию. У меня были запасные пути, как-то предложения с других каналов, накопленные за это время, но всё равно неприятно. В самый раз съездить отдохнуть. Всё еду, еду. Возьму Акима, развеемся. Да, вспомнили обо мне и в Москве. Сейчас туда, а потом еду, точно. В Карпаты. Весной там, думаю, не хуже.
P.S.
Я узнал об этом только по возвращении в Киев. И то, знаете ли, не то чтобы случайно, но нелепо, и страшно. Прямо из самолёта я перезвонил Акиму, но никто не отвечал. Телефон долго звонил, я набрал его номер ещё раз, потом трубку взяли…
Когда я вышел из здания аэровокзала, шёл дождь. Дождь как тогда. Два дождя. Его капли пузырили лужи, мыли машины, сбивали пыль с салатовой зелени деревьев. Довольно приличный шёл дождь. Было холодно. Стоял конец апреля. Я остановился возле такси, пока таксист грузил мой транк ин транк легковушки, чиркая зажигалкой и рассматривая фиолетовые низкие тучи. Порывистый ветерок 5-10 метров в секунду подхватывал лёгкий дым и тут же рвал его в клочья. По иронии обстоятельств такси представляло собой Пежо 406 и я горько усмехнулся.
- Ну что, поехали? – окликнул меня таксист, молодой парень в кожаной куртке и джинсах. Я посмотрел на него. Он был возраста Акима. Как странно смотреть на него, как странно, что я уезжаю с ним, а не с Акимом, как странно, что не приедет он за мной больше. Как неожиданно, как под корень. Хотя в принципе ничего странного, только неожиданно. И уж точно прямо под корень.
- Вам плохо, мистер?
- А кому сейчас хорошо? – пробормотал я, забираясь в салон.
- Да уж. Жизнь такая штука, - начал разглагольствовать шофер, резко трогая с места и закладывая вираж.
Я не стал делать ему замечаний, хотя меня и затошнило. Кто знает эти пути господни? Господь? Нет, неисповедимы они. Такая ирония судьбы.
- Вам куда?
- На Берковцы.
Когда я шёл по аллейкам, дождь перестал. Деревья стояли мокрые и много сирени.
«Сирень, - подумал я, - скоро распустится, зацветёт. Но не все это увидят. Боже мой, да тут целый город. Только странный, неисповедимый: одни только памятники и лица, лица, лица».
Могилу я нашёл не скоро. Она была свежей, но памятник уже был. Только крест и табличка. Несколько жиденьких венков с телестудии. Аким и был похоронен за счёт фирмы.
- Ну, здравствуй, - сказал я.
Ответом мне было карканье ворон на соседних могилках.
Хорошо, что только крест. Не представляю, как он смотрел бы на меня с камня - это было бы невыносимо. С отполированного гранита он смотрел бы как живой. Я и сейчас не до конца осознал потерю. Да нет, быть этого не может. Он жив. Я ему сейчас всё выскажу. Он здесь, он недалеко здесь жил, то есть живёт, на Виноградаре, а в пивной мы пили с ним пиво буквально рядом. И в Карпаты мы едем. Билеты то я купил.
- Ну что ты молчишь? Подводишь меня, Аким ты. Да, да, подводишь. Как чем? Мы же в Карпаты договорились ехать. Ты мне обещал, помнишь? А теперь что, это что ж билеты теперь пропадут? Да знаю, знаю, ты не виноват. Этот урюк на бимере виноват. Заснул, сволочь, или не справился с управлением. Теперь, говорят, калека.
Я закурил. Какая мне разница. Это слабое мне утешение. Какая горечь, вот что, какая потеря. Потеря. Какое дурацкое неприменимое здесь слово. Потерять можно вещь, кошелёк, чёрт, можно потерять и жизнь, но всё равно это утрата. В его случае. Потому что какой был человек. Человечный это был человек, не то, что некоторые, настоящий украинец. Такому бы жить да жить, тем более молод. Так нет же. Тоже мне, нашёл себе место. Да тебе место на Байковом кладбище, если хочешь знать. Только ж не сейчас, Акимушка, а гораздо, гораздо позднее. Да ты и не сам, в том то и дело. Ах, чёрт, какая нелепица. Постой, кладбище. Это ж кто будет ухаживать за могилой? Это же получается, что некому за ней и ухаживать. Боже мой, это же факт. Аркадий, допустим, похоронил и гора с плеч. А кто придёт сюда? Аркадий что-ли? Нет. Кладбищенский сторож? Некому и прити. Нет. Есть. Есть один человек.
Внезапно я всё решил. Оно всё разрешилось само собой, и узел разрубался. Я достал мобильный и набрал дочкин номер:
- Алло, Катюша?.. Мы переезжаем в Киев, дочка… Потому что теперь это наша Родина.
Большое облегчение было на душе. Теперь можно дать волю чувствам.
Я плакал. Слезы лились у меня по щекам, но я их не останавливал. Я не мог их остановить. В принципе я и не хотел.

25 ноября 2007 года

(1) Ремень безопасности (англ.). (2) Животное, вымершее миллионы лет тому назад, ныне ископаемое (прим. автора). (3) А. Шварценеггер – американский бодибилдер, актёр, губернатор. (4) Он ошибался. (5) Юлия Владимировна Тимошенко. (6) Здесь: чемодан (англ.) (7) Здесь: багажник (англ.) (8) Генсеки. (9) Здесь: ровно (англ.). (10) Шофёр (франц. но имеет ход и в англ.). (11) Здесь: парень (амер.) (12) Девушка (шотл.) (13) Скука (франц. правда имеет ход и в англ.) (14) Точно (15) Опоздал (16) Как вы и догадались здесь: хобот (англ.) (17) Здесь: стволы (англ.) (18) сокр. от versus (лат.) = против
Автор может не разделять взгляды своих героев как в этом произведении, так и в других. (19) В чёрных трусах (20) В тёмно синих трусах. (21) сокр. от post meridiem (лат.) = пополудни (22) и так далее (лат.) (23) Пень, болван (сленг) (24) Здесь: выскочка, парвеню (франц.) (25) дурной тон, моветон (фр.) (26) причёска (фр.) (27) Блок Юлии Тимошенко (абр.) (28) постепенно, шаг за шагом (англ.) (29) остерегайся его (англ.) (30) помни (ит.) (31) явное предостережение (неверно грамматический англ.) (32)Здесь: намёк (англ) (33) Здесь: корпус (англ.) (34) водитель (англ.)



Форма твору: Інше
Рейтинг роботи: 5
Кількість рецензій: 1
Кількість переглядів: 2217
Опубліковано: 16.04.2011 10:05



 
Рецензії


Юрій Боянович   [bojanovich]   Додано 25.05.2011 в 20:39   Рецензія: позитивна

Є одне зауваження:

"Христианство появилось в Армении в первом веке н. э. В 301 году царь Тиридат III провозгласил христианство государственной религией, таким образом Армения стала первым христианским государством в мире. ...Христианство исповедует, по приблизительным оценкам, около 98,7 % верующего населения Армении..." (Взято із Вікіпедії)

А взагалі - чудова річ! З повагою, Ю.Боянович





 

 

Оставлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи